Опасный партнер: Альтернативный исход

Вечер опустился на Нью-Йорк тяжело, как занавес перед последним актом. Небо над гаванью было свинцово-серым, с алыми прожилками заката, похожими на свежие раны. Воздух пах солью, дёгтем и угольной гарью — тем самым запахом дальних странствий, от которого у Верджинии засосало под ложечкой. Они приехали на пирс за два часа до отплытия. Аластор настоял на этом — «Пунктуальность, дорогая, это вежливость королей и безопасность беглых преступниц», — сказал он, помогая ей выйти из такси. Верджиния не ответила. Она смотрела на корабль. «Олимпик» стоял у причала, огромный, чёрный, с трубами, уходящими в небо, и белыми надстройками, которые в вечернем свете казались призрачными. Он был похож на плавучий город, на маленький мир, который должен был перенести их через океан. — Впечатляет, — сказала она тихо. — Ещё бы, — ответил Аластор, вставая рядом. — «Олимпик» — это не просто пароход, мисс Верджиния. Это символ. Торжество инженерии над стихией. Британская гордость, плавающая по волнам. — Он усмехнулся. — И наша с вами временная тюрьма. Он взял её под руку, и они двинулись к трапу. Верджиния чувствовала, как взгляды встречающих и провожающих скользят по ним — красивая пара, элегантная, беззаботная. Муж в безупречном пальто, жена в тёмно-синем платье и шляпке, которая скрывала половину лица. Никто не знал, что эта женщина — беглая убийца, а этот мужчина — тот, кто вытащил её из камеры смертников. Трап был крутым, и Верджиния на секунду замерла, глядя на чёрную воду между причалом и бортом корабля. Аластор заметил её колебание. — Боитесь? — спросил он тихо. — Нет, — ответила она, делая шаг. — Просто... смотрю. — Смотрите вперёд, — сказал он, слегка сжимая её локоть. — Прошлое осталось там, на берегу. Они поднялись на палубу. Здесь было шумно — матросы, носильщики, пассажиры первого класса в дорогих пальто и шляпах, дети, бегающие между взрослыми, запах свежей краски, полированного дерева и цветов, которые кто-то нёс в каюту. Аластор остановился, огляделся и, казалось, кого-то искал. Верджиния тоже посмотрела по сторонам — и вдруг увидела её. Ниф стояла у входа в главный салон, маленькая, незаметная, в чёрном платье горничной и скромной шляпке. Увидев Аластора, она расплылась в улыбке — радостной, почти детской, и тут же бросилась к ним. — Сэр! — воскликнула она, но тут же спохватилась и перешла на шёпот. — Сэр, вы здесь. Я уже всё проверила. Каюта готова, вещи доставлены. Билеты в порядке. Я проследила, чтобы никто не задавал лишних вопросов. — Хорошо, Ниф, — Аластор кивнул, и в его голосе прозвучало то самое, отдалённо напоминающее благодарность. — Ты, как всегда, безупречна. Ниф просияла. Потом перевела взгляд на Верджинию — и улыбка её стала холоднее, почти незаметно, но Верджиния почувствовала это. Та же оценивающая, ревнивая настороженность, что и на вокзале в Атланте. — Миссис Сен-Клер, — сказала Ниф, и это «миссис» прозвучало как вызов. — Я приготовила вашу каюту. Надеюсь, вам будет... комфортно. — Благодарю, — ответила Верджиния, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ниф ещё секунду смотрела на неё, потом снова повернулась к Аластору. — Сэр, я буду в каюте экономкласса, как вы и велели. Если я понадоблюсь... — она не закончила, но Аластор кивнул. — Я знаю, где тебя найти. Ниф кивнула и, бросив последний взгляд на Верджинию, исчезла в толпе пассажиров. Аластор снова взял Верджинию под локоть. — Идёмте, — сказал он. — Нам нужно найти нашу каюту. И, возможно, выпить чего-нибудь согревающего. Ночь в море будет холодной. — Ваша Ниф, — сказала Верджиния, когда они шли по коридору первого класса, мимо дверей с золотыми номерами, — она не просто горничная, верно? — Ниф — это Ниф, — ответил Аластор, не глядя на неё. — Она была со мной в самые тёмные времена. И она останется со мной, когда всё остальное исчезнет. Не пытайтесь её понять. Примите как факт. — Принять как факт, что ваша горничная смотрит на меня так, будто хочет придушить во сне? — Верджиния усмехнулась. — Это будет сложно. Но я постараюсь. — Вот и славно, — Аластор остановился у двери с номером 412, вставил ключ в замок и открыл дверь. — Прошу, дорогая. Наше временное убежище на ближайшие семь дней. Он отступил в сторону, пропуская её вперёд. Каюта оказалась просторной — гораздо больше, чем ожидала Верджиния. Тяжёлые бархатные шторы на иллюминаторах, полированное дерево панелей на стенах, мягкий ковёр на полу, приглушённый свет бра. В углу стоял письменный стол из красного дерева, на котором лежала стопка чистого пергамента и серебряная чернильница. Маленький диван, обитый бордовым бархатом, два кресла у круглого столика, где уже стояло шампанское в ведёрке со льдом и тарелка с фруктами. Но самое главное — то, что заставило Верджинию замереть на пороге, — это кровать. Огромная. Двуспальная. С высокими резными столбиками, балдахином из тяжёлого шёлка и таким количеством подушек, что можно было утонуть в них с головой. Верджиния смотрела на эту кровать, и её лицо медленно заливалось краской — сначала лёгкий румянец на скулах, потом более тёмный оттенок, который невозможно было объяснить ни жарой, ни усталостью. Она резко обернулась к Аластору. — Здесь одна кровать, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее панику. Аластор, который как раз разливал шампанское по бокалам, поднял на неё глаза. Усмехнулся. — Наблюдательно, мисс Верджиния. Я и не сомневался в вашей проницательности. — Аластор. — Что? — Здесь. Одна. Кровать. — Я заметил, — он протянул ей бокал. — Вы предпочитаете левую сторону или правую? Я, признаться, привык к правой, но ради семейной гармонии готов уступить. Верджиния не взяла бокал. Она смотрела на него так, будто он только что предложил ей подписать смертный приговор. — Вы шутите. — Нисколько, — ответил Аластор, отхлебнув шампанского. — Мы — счастливые молодожёны в свадебном путешествии. Что подумают люди, если увидят, что муж и жена спят в разных кроватях? Или, не дай бог, один из нас ночует в кресле? Скандал, мисс Верджиния. Сплетни. Подозрения. А мы, как вы знаете, не можем позволить себе ни того, ни другого. Он поставил бокал на столик и развёл руками. — Так что, увы, нам придётся делить это... ложе. Исключительно ради дела. Он подошёл к кровати, похлопал по покрывалу. — К тому же, кровать огромная. Вы даже не почувствуете моего присутствия. Я сплю тихо. Не храплю. Не ворочаюсь. Иногда даже не дышу — это старая привычка, не обращайте внимания. — Вы... — Верджиния замолчала, подбирая слова, но, кажется, все они застряли в горле. — Что? — Аластор приподнял бровь. — Возмущены? Оскорблены? Боитесь, что я покушаюсь на вашу добродетель? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько искреннего веселья, что Верджиния едва не задохнулась от злости. — Поверьте, мисс Верджиния, если бы я хотел вас соблазнить, я выбрал бы место поуютнее, чем каюта на пароходе, где стены толщиной в дюйм, а за дверью каждый час ходят стюарды. — Я не боюсь, что вы меня соблазните, — отрезала Верджиния. — Я боюсь, что придушу вас во сне. — Вот видите, — Аластор развёл руками, — нам есть чем заняться ночью. Это сближает. Верджиния стояла посреди каюты и смотрела на Аластора. Он выглядел абсолютно невозмутимым — сидел на краю кровати, закинув ногу на ногу, и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё сводило скулы. — Я буду спать на диване, — сказала она наконец. — Диван слишком короткий, — возразил Аластор. — Ваши ноги будут свисать, и к утру вы проснётесь с болью в спине. А больная спина — это плохое настроение. А плохое настроение — это рискованные решения. А рискованные решения в нашем положении... — Замолчите, — перебила Верджиния. — ...могут привести к катастрофе, — закончил Аластор, не обращая внимания на её тон. Она отвернулась и прошла к иллюминатору. — Я не собираюсь с вами спать, — сказала она тихо. — Я и не предлагал, — ответил Аластор. — Я предложил делить кровать. Это разные вещи. — Это одно и то же. — Для вас — возможно, — он поднялся, подошёл к бару, налил себе ещё шампанского. — Для меня — нет. Я, знаете ли, джентльмен. Она помолчала, потом отвернулась от окна и прошла к кровати. Взяла одну из подушек, положила её ровно посередине — граница, которую он не должен переступать. — Это ваша половина, — сказала она, указывая на правую сторону. — А это — моя. Если подушка упадёт или сдвинется... — Я буду наказан? — Аластор приподнял бровь. — Вы будете выброшены за борт, — ответила Верджиния. — Ясно? — Выброшен за борт? Посреди Атлантики? Как романтично. — Я серьёзно, — отрезала Верджиния. — Я тоже, — усмехнулся Аластор, падая на свою половину кровати и закладывая руки за голову. — Утопление — это, знаете ли, изысканный способ убийства. Говорят, на последних секундах жизнь проносится перед глазами. Представляю, что я увижу... Скорее всего, ваше лицо. С выражением «я же тебя предупреждала». Верджиния выдохнула — глубоко, тяжело, как человек, который пытается сохранить остатки самообладания. — Это будет долгая неделя, — прошептала она себе под нос. Аластор, разумеется, услышал. — Неделя? — переспросил он. — Дорогая, это только первый час. У нас впереди семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Если считать каждую вашу колкость, то примерно шестьсот тысяч четыреста восемьдесят секунд чистого, незамутнённого удовольствия. Верджиния смерила его таким взглядом, каким, наверное, смотрят палачи на приговорённых перед последним ударом топора. Если бы взглядом можно было убить, Аластор уже превратился бы в горстку пепла, развеянную над Атлантикой. Аластор, разумеется, ни капли не смутился. — Идите в душ, мисс Верджиния, — сказал он, закрывая глаза и закладывая руки за голову. — Вы вся кипите. Вам нужно остыть. А я пока почитаю что-нибудь успокаивающее. Например, уголовный кодекс Франции. Говорят, он очень убаюкивает. Верджиния не ответила. Она встала, взяла халат и бесшумно скользнула в ванную комнату, закрыв за собой дверь на задвижку.

***

Вода была горячей, почти обжигающей. Верджиния стояла под душем, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение медленно стекает с плеч вместе с мыльной пеной. Здесь, в тесной кабинке, за закрытой дверью, она могла позволить себе быть собой — уставшей, напуганной, потерянной. Здесь никто не видел её лица. Она долго стояла под струями воды, пока пальцы не сморщились, а пар не заполнил всю ванную комнату. Потом выключила воду, вытерлась пушистым полотенцем и посмотрела на то, что Ниф оставила для неё на полочке. Сорочка была шёлковой, бледно-голубой, с тонкими бретелями и кружевом по краю. Верджиния взяла её в руки, покрутила, посмотрела на себя в зеркало. Она привыкла к грубой тюремной робе, к серому балахону, к плотной ткани, которая скрывала всё. А это... это было слишком откровенно. Слишком женственно. Но выбора не было. Другой одежды в ванной не оказалось. Верджиния надела сорочку, поправила бретели, одёрнула подол. В зеркале отражалась бледная женщина с влажными волосами, в кружевах, с кольцом на пальце, которое тускло блестело в мягком свете ламп. Она почти не узнавала себя. Она глубоко вздохнула, открыла дверь и вышла в каюту. Здесь было темно — только светильник у кровати со стороны Аластора горел мягким, янтарным светом, отбрасывая длинные тени на стены. Аластор лежал на своей половине, откинувшись на подушки, и читал книгу. Он тоже переоделся — вместо дорожного костюма на нём была тёмная пижама, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Верджиния постаралась не смотреть на его шею. — Долго же вы, — заметил он, не поднимая глаз от страницы. — Я уже начал волноваться. Думал, вы удрали через вентиляцию. — Вентиляция слишком узкая даже для меня, а я, знаете ли, не привыкла сбегать через грязные трубы, — ответила Верджиния, забираясь на свою половину кровати и тут же отворачиваясь спиной к Аластору. — Это ниже моего достоинства. — А что, у вас теперь есть достоинство? — усмехнулся он. — Я думал, вы его потеряли вместе с чемоданом, когда садились в тюремную карету. Верджиния промолчала. Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, делая вид, что не слышала. — Ладно, — сказал Аластор после паузы. — Я понял. Режим игнорирования. Классический приём. Что ж, я подожду. Он снова углубился в книгу, и в каюте повисла тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком машин и шорохом переворачиваемых страниц. Верджиния лежала, глядя в стену, и не могла заснуть. Мысли крутились в голове, как белки в колесе, — быстрее, быстрее, быстрее, не давая ни секунды покоя. Как долго ей придётся быть его женой? Месяц? Два? Год? Она не знала. Она не знала ничего. Только то, что у неё нет денег, нет документов, нет ни одного человека, который бы мог ей помочь. Только он. Всегда только он. А потом, когда всё устаканится, когда она сможет встать на ноги — что тогда? Кем она будет работать? В Новом Орлеане у неё было имя, связи, деньги. Здесь — ничего. Только шрамы на руках и привычка просыпаться от каждого шороха. Она представила себе Париж — бульвары, кафе, запах кофе и круассанов. И себя в этом городе — чужую, потерянную, закутанную в пальто, которое купил он, с кольцом на пальце, которое надел он. Её жизнь больше не принадлежала ей. Она была частью его игры, его плана, его прихоти. Но вдруг — одна мысль, острая, как осколок стекла, вонзилась в сознание. Радио. Он бросил радио. Он бросил свою работу. Ту самую, о которой говорил с таким огнём в глазах, ту, где его голос звучал по вечерам в каждом доме Нового Орлеана. Он бросил всё это ради того, чтобы вытащить её из тюрьмы. Ради неё. Верджиния напряглась. Это было неправильно. Это не вписывалось в её картину мира, где Аластор был холодным, расчётливым эгоистом, который ничего не делает без выгоды для себя. Радио — это была его жизнь, его власть, его голос, который слышали тысячи. И он оставил это. «Неужели его работа была не так дорога, как он говорил?» — подумала она. — «Или... или он действительно...» Она оборвала мысль на полуслове, не позволяя себе закончить. Это было опасно. Это вело туда, куда она не хотела заглядывать. — Аластор, — позвала она, не поворачиваясь. — Мм? — донёсся его голос — спокойный, чуть сонный, но она знала, что он не спал. — Кем вы будете работать во Франции? Аластор помолчал секунду, потом ответил: — Радио, разумеется. Вы думали, я позволю парижанам жить в тишине? Нет, моя дорогая. Мой голос должен звучать на каждом перекрёстке. Французский, знаете ли, очень музыкальный язык. Я давно мечтал на нём выступать. Верджиния закатила глаза. В темноте он этого не видел, но она всё равно сделала это — с чувством, с глубоким, почти философским удовлетворением. «Ну конечно, — подумала она. — Этот человек не будет жертвовать своим ради кого бы то ни было.» И странное дело — эта мысль её успокоила. Она уже собралась повернуться к стене и наконец попытаться уснуть, когда Аластор заговорил снова. — А почему вы спрашиваете? — в его голосе появилась та самая лёгкая, дразнящая нотка, которую она так хорошо знала. — Неужели вы беспокоитесь о моём финансовом благополучии? Или, быть может, вы переживаете, что вам придётся содержать бедного, безработного мужа? — Не льстите себе, — ответила Верджиния, не поворачиваясь. — Тогда в чём дело? — он сделал паузу, и она услышала, как он перевернул страницу. — Вы боитесь, что я заскучаю и начну развлекаться, изводя вас своими остротами двадцать четыре часа в сутки? Или, быть может, вы надеетесь, что работа поможет мне стать менее... невыносимым? — Я просто спросила, — отрезала Верджиния. — Любопытство. Не более. — О, моя дорогая, — Аластор усмехнулся, и в его голосе прозвучало то самое довольное, почти мурлыкающее выражение, которое всегда выводило её из себя. — В вас говорит не любопытство. В вас говорит забота. Вы переживаете, что я оставил свою жизнь в Новом Орлеане ради вас. Вы чувствуете себя виноватой. Верджиния напряглась. — Не говорите ерунды. — Я говорю правду, — мягко возразил Аластор. — Вы думаете, что я бросил радио, бросил свой дом, бросил всё, что у меня было, — ради вас. И теперь вас мучает совесть. Вы пытаетесь убедить себя, что я эгоист, который никогда ничем не жертвует. Потому что если это не так... если я действительно чем-то пожертвовал... — Я сказала, не говорите ерунды, — перебила Верджиния, и её голос стал жёстче. Аластор довольно улыбнулся. В темноте каюты Верджиния не могла этого видеть, но она знала — он улыбался. Эта улыбка читалась в его голосе, в той паузе, которую он сделал перед тем, как ответить, в лёгком, почти неслышном выдохе, который мог быть и вздохом, и смешком. — Как скажете, — произнёс он мягко. — Если вам так спокойнее — пусть будет ерунда. Он потянулся к светильнику, и щелчок выключателя прозвучал в тишине каюты как выстрел. Свет погас, и комнату поглотила темнота — густая, почти осязаемая, нарушаемая только бледным лунным светом, который пробивался через иллюминатор. Аластор завозился на своей половине, устраиваясь поудобнее. Верджиния слышала, как шуршит простыня, как подушка принимает форму его головы, как он выдыхает — долго, медленно, с тем самым особым звуком, который бывает только у людей, которые ложатся спать с чувством выполненного долга. Каюта покачивалась на волнах, и этот ритмичный, убаюкивающий стук постепенно уносил её в сон. Она чувствовала, как веки тяжелеют, как мысли путаются, как граница между явью и сном становится всё тоньше. — Верджиния, — услышала она его голос — тихий, почти неслышный. — Что? — У вас красивая шея. Я уже говорил? Верджиния резко развернулась, уставившись в темноту туда, где, по её расчётам, должно было находиться его лицо. Подушка между ними сбилась, и теперь их разделяло всего несколько дюймов — она чувствовала его дыхание, тёплое, с лёгким запахом шампанского. — Вы что, издеваетесь? — прошипела она. — Ни в коей мере, — голос Аластора был спокойным, даже сонным, но в нём явственно слышалась та самая дразнящая нотка. — Я просто делюсь наблюдениями. Это называется «вести светскую беседу». Вы, наверное, забыли, как это делается за месяц в камере. — Это называется «довести меня до белого каления», — отрезала Верджиния. — И вы в этом профессионал. — Спасибо, — усмехнулся Аластор. — Я стараюсь. Он помолчал секунду, и Верджиния почувствовала, как он слегка повернул голову — теперь его дыхание касалось её щеки. — Знаете, — продолжил он, — у вас в темноте глаза светятся. Я раньше не замечал. — Они не светятся, — ответила Верджиния сквозь зубы. — Светятся, — настаивал Аластор. — Как у кошки. Или у хищника перед прыжком. Очень... интригует. Верджиния резко отвернулась обратно к стене, с силой натянув одеяло. — Спокойной ночи, Аластор. — Вы обиделись? — в его голосе прозвучало притворное удивление. — Я всего лишь сказал, что у вас красивые глаза. И шея. И ресницы. И... — Аластор. — Да? — Если вы не замолчите сейчас, я клянусь, я встану и уйду спать в коридор. И скажу стюарду, что мой муж — маньяк, который не даёт мне спать по ночам делая комплименты. — Это испортит нашу репутацию, — заметил Аластор. — Мне плевать на нашу репутацию. Я хочу спать. Аластор вздохнул — тяжело, с притворной обречённостью. — Хорошо, — сказал он. — Сдаюсь. Молчу. Но вы не представляете, каких усилий мне это стоит. — Представляю, — буркнула Верджиния. — И мне глубоко плевать. — Жестокая вы женщина, миссис Сен-Клер. — Я не ваша миссис Сен-Клер, когда вы меня бесите. — А когда я вас не бешу? — с надеждой спросил Аластор. — Таких моментов не было, — отрезала Верджиния Аластор тихо рассмеялся — совсем негромко, почти беззвучно, но Верджиния почувствовала эту вибрацию всем телом. — Спокойной ночи, Верджиния, — сказал он. — Идите к чёрту, Аластор, — ответила она, даже не открывая глаз.