Опасный партнер: Альтернативный исход

Дорога до Атланты тянулась бесконечно. Верджиния почти не спала — дремала урывками, привалившись к дверце, и каждый раз просыпалась от того, что машину встряхивало на ухабах. Аластор, напротив, спал спокойно, откинув голову на спинку сиденья, и его дыхание было ровным, как у человека, который привык отдыхать в любых условиях. Верджиния смотрела на него в темноте салона и думала о том, как мало она о нём знает. И о том, как много он, кажется, знает о ней. Ниф вела машину молча, лишь изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида. Она не задавала вопросов, не отвлекала разговорами — просто делала свою работу, и делала её безупречно. Рассвет застал их где-то на полпути. Небо на востоке медленно светлело, разливаясь бледно-розовым, и туман, клубившийся над полями, начал понемногу рассеиваться. Верджиния смотрела на этот рассвет, и ей казалось, что она видит его впервые. Слишком долго она смотрела на серые стены тюремной камеры. — Не спится? — раздался голос Аластора — спокойный, чуть хриплый со сна, но уже с той самой насмешливой ноткой, которая была его визитной карточкой. — Не хочется тратить время на сон, — ответила Верджиния, не оборачиваясь. — Я и так слишком много потеряла. Аластор усмехнулся. — Вы про тюрьму? Или про жизнь до неё? — И то, и другое.

***

К Атланте подъехали ближе к полудню. Город встретил их шумом и суетой — автомобили, трамваи, толпы людей на тротуарах. Верджиния невольно пригнулась, когда они въехали на центральную улицу, но Аластор лишь усмехнулся. Ниф остановила автомобиль у вокзала — массивного здания из красного кирпича, с высокой часовой башней и огромными арочными окнами. Вокзал жил своей жизнью: носильщики с тележками, пассажиры с чемоданами, торговцы газетами и закусками, запах кофе и жареных орешков, который смешивался с угольной гарью и машинным маслом. — Мы на месте, сэр, — сказала Ниф, оборачиваясь. — Билеты у вас. Поезд отходит через час. Я провожу вас до платформы и потом вернусь за машиной. — Хорошо, — кивнул Аластор, выбираясь наружу. Верджиния вышла следом. Ноги затекли после долгой дороги, спина болела, но она старалась не подавать виду. Поправила пальто, одёрнула юбку — ту самую, которую Аластор предусмотрительно положил в свёрток, и теперь она чувствовала себя почти человеком, а не беглой заключённой. Ниф достала из багажника два небольших саквояжа — больше ничего. Аластор взял один, Верджиния — второй. Чемоданы были тяжёлыми, но она не жаловалась. Они вошли в здание вокзала. Внутри было шумно и многолюдно. Гул голосов, объявления по громкой связи, лязг металла, паровозные гудки — всё смешалось в единый, пульсирующий ритм огромного механизма, который перемалывал судьбы сотен людей каждый день. Верджиния шла за Аластором, стараясь держаться прямо, не оглядываться, не привлекать внимания. Ниф провела их к платформе, где уже стоял поезд — чёрный, огромный, с блестящими медными деталями и вагонами, уходящими вдаль. Из паровозной трубы валил густой белый пар, пахло углём и горячим металлом. — Ваш вагон — третий от паровоза, — сказала Ниф, указывая вперёд, и её огромные глаза на секунду задержались на Верджинии. — Купе номер двенадцать. Всё проверено. Билеты в порядке. — Я встречу вас в Нью-Йорке, сэр, — ответила Ниффти, и в её глазах мелькнула та самая безумная преданность, которая делала её одновременно самым полезным и самым пугающим существом в окружении Аластора. — К отплытию парохода. Я прослежу, чтобы всё было чисто. Она перевела взгляд на Верджинию — и улыбнулась. Улыбка была вежливой, почти приторной, но в глазах горело что-то совсем другое. Холодное. Оценивающее. Аластор, кажется, ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил. Он кивнул, взял Верджинию под локоть и повёл к вагону. Ниф осталась стоять на платформе. Верджиния обернулась на секунду — и увидела, как маленькая горничная смотрит ей вслед. Глаза Ниффти горели в полумраке вокзала, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только та самая безумная, всепоглощающая преданность, которую Верджиния видела только у собак, готовых загрызть любого, кто подойдёт к хозяину слишком близко. Она отвернулась и шагнула в вагон. Внутри пахло полированным деревом, дорогой тканью и чем-то ещё — чем-то старым, въевшимся в стены за долгие годы перевозок. Верджиния прошла по узкому коридору, разыскивая нужную дверь, и когда нашла — толкнула её, не дожидаясь Аластора. Купе оказалось небольшим, но уютным. Два мягких сиденья, обитых бордовым бархатом, которые на ночь раскладывались в полноценные койки. Столик у окна, застеленный кружевной салфеткой. Багажная полка, вешалка для пальто и маленькая раковина в углу с медным краном, который тускло блестел в свете настенной лампы. Верджиния с облегчением опустилась на сиденье у окна, положила саквояж рядом. Аластор повесил пальто на вешалку, поправил манжеты и сел напротив. — Выглядите так, будто готовы проспать весь путь до Нью-Йорка, — заметил он, расстёгивая верхнюю пуговицу пиджака. — Я выгляжу так, будто готова проспать неделю, — поправила Верджиния, потирая виски. — Но, боюсь, в вашем обществе это будет непозволительной роскошью. — Абсолютно верно, — кивнул Аластор, устраиваясь поудобнее. — У нас будет почти двое суток в замкнутом пространстве. Это идеальные условия для того, чтобы наконец выяснить, кто из нас более невыносим в тесных купе. — Думаю это будете вы — сказала Верджиния, отворачиваясь к окну. Аластор усмехнулся, и в приглушённом свете купе его зубы сверкнули слишком ярко, почти хищно. — О, моя дорогая, вы раните меня в самое сердце, — он приложил ладонь к груди, притворно вздыхая. — Моё общество — это редкий дар, за который многие отдали бы душу. А вы так неблагодарны. — Наверное, те, кому уже совсем нечего терять, — парировала Верджиния, не глядя на него. — Или те, кто просто любит слушать шум помех вместо тишины. Поезд плавно дёрнулся, платформы поплыли назад, и ритмичный стук колёс заполнил купе. Аластор молча наблюдал за ней мгновение, а затем запустил руку во внутренний карман пиджака. — Раз уж мы решили разыграть этот маленький фарс перед высшим светом Франции, — начал он, вынимая небольшую коробочку, — нам понадобятся соответствующие... улики. Безупречные декорации для безупречной лжи. Он открыл коробочку. На чёрном бархате тускло блеснуло кольцо — тяжёлое, старинное, с камнем, который казался застывшей каплей тёмной крови. Аластор подался вперёд, перехватив её взгляд, и на его лице отразилось выражение издевательской нежности. — Скажите, Верджиния, вы окажете мне сомнительную честь стать моей соучастницей в этом грехопадении? — он протянул ей кольцо, понизив голос до театрального шепота. — Выйдете за меня, пока контролёр не пришёл проверять билеты? Верджиния медленно перевела взгляд с кольца на его улыбающееся лицо и закатила глаза так сильно, что на мгновение ей показалось, будто она увидела собственный мозг. — Аластор, избавьте меня от своих талантов дешёвого актера, — она протянула руку, но не с трепетом невесты, а так, словно принимала счёт за обед. — Наденьте эту кандалу мне на палец и замолчите. Она мельком глянула на кольцо, которое теперь холодно сжимало её палец. — И учтите: если обещание «пока смерть не разлучит нас» решит исполниться до того, как мы доедем до Бруклина — желательно, для вас, — я не стану плакать на похоронах. — О, я в этом и не сомневался, — рассмеялся Аластор, снова откидываясь на спинку сиденья. — Ваше ледяное спокойствие — это именно то, что я в вас так ценю. Нам будет весело, дорогая. Обещаю.

***

В купе было тепло и тесно. За окном моросил дождь, и ритмичный стук колёс казался единственным звуком, который не нарушал тишину. Аластор сцепил пальцы в замок, положив подбородок на руки, и принялся рассматривать Верджинию с тем самым выражением лица, с каким энтомолог изучает редкую, но крайне ядовитую муху. — Скажите, дорогая «миссис», — он выделил последнее слово с почти осязаемым сарказмом, — вас не пугает мысль о том, что скоро мы покинем Америку ради огней Парижа? Новая страна, чужой язык… и определённая степень зависимости от вашего дражайшего супруга. Вы ведь понимаете, что в глазах французского общества вы — лишь изящное дополнение к моей персоне? По крайней мере, пока мы не притрёмся друг к другу. Верджиния медленно повернула голову, смерив его ледяным взглядом. — Единственное, что меня пугает в Париже — это то, что ваш французский окажется таким же утомительным, как и ваш английский, — отчеканила она. — А что касается зависимости… Аластор, не льстите себе. До сих пор именно вы пришли ко мне, а не я к вам. Аластор тихо рассмеялся — этот звук был похож на шелест сухих листьев. — О, этот огонь! Именно за него я вас и выбрал. Но представьте: приёмы, шампанское, светские беседы… Вам придётся улыбаться, когда я буду представлять вас своим старым знакомым. Придётся брать меня под руку и делать вид, что вы не мечтаете вонзить мне в печень десертную вилку. Как думаете, выдержите ли вы столь… интимную близость с моим величием на протяжении всего пути через океан? — Я выжила в камере смертников Нового Орлеана, выживу и в каюте первого класса с одним самовлюблённым психопатом, — Верджиния сложила руки на груди. — Просто постарайтесь не забываться. Этот брак «эффективен» ровно до тех пор, пока вы приносите пользу моим целям. Если решите, что действительно имеете право указывать мне, какой стороной улыбаться — боюсь, Париж увидит безутешного вдовца гораздо раньше, чем вы планируете. — Какая драматичность! — Аластор приподнял бровь, и его улыбка стала шире. — Но вы забываете, моя дорогая, что по документам вы теперь — моя супруга. А я, знаете ли, очень трепетно отношусь к тому, как моя фамилия выглядит в газетных заголовках. Скандал с убийством — это так вульгарно. — Ваша «супруга» может очень быстро превратиться в вашу вдову, — прошипела она, подаваясь вперёд. — Так что советую держать свой язвительный тон при себе, пока мы не сошли на берег. В Париже полно острых предметов, Аластор. И не все из них — кухонные ножи. — О, я в предвкушении, — он весело сверкнул глазами, явно наслаждаясь её яростью. — Наше свадебное путешествие обещает быть… незабываемым. Он потянулся к столику, где стоял поднос с чайником. — Хотите чаю? Говорят, он успокаивает нервы. Вам, перед долгой дорогой, точно не помешает.

***

За окном поезда давно сгустились чернильные сумерки. Ритмичный стук колёс превратился в гипнотическую колыбельную, а тусклый свет лампы в купе отбрасывал на полированное дерево длинные, пляшущие тени. Верджиния сидела, подперев голову рукой, и наблюдала за отражением Аластора в оконном стекле — он листал какую-то газету, и на его губах застыла всё та же неизменная, пугающая полуулыбка. Тишина длилась уже добрых два часа, пока Аластор не захлопнул газету с резким, сухим звуком. — Знаете, Верджиния, — начал он, глядя в темноту за окном, — я всё думаю о том бедолаге-торговце, которого мы встретили в коридоре. Тот, что пахнет дешёвым табаком и несбывшимися надеждами. Он так отчаянно сжимал свой саквояж, будто там спрятаны ключи от рая, а не образцы сомнительного качества сукна. Верджиния неохотно повернулась к нему. — Вы не можете просто проехать сотню миль, не препарируя чью-то жизнь, верно? — устало спросила она. — Человек просто едет по делам. Не у всех в голове звучит джаз и зреют планы по захвату мира. — О, но в этом-то и вся прелесть! — Аластор подался вперёд, его глаза азартно блеснули. — Каждый в этом поезде — маленький актёр в большой трагедии. Кто-то бежит от долгов, кто-то — к любовнице, а кто-то... как мы с вами... везёт в Париж целый чемодан лжи под видом свадебных подарков. Скажите, вам когда-нибудь хотелось просто сорвать все эти маски? Посмотреть, что останется от человека, если лишить его приличий и воскресного пиджака? — Обычно там остаётся только трусость и грязь, — отрезала она. — Я видела достаточно «настоящих» людей в Новом Орлеане, чтобы не питать иллюзий. А вы, похоже, находите в этом какое-то извращённое удовольствие. Вам нравится видеть людей насквозь только потому, что вам самому нечего скрывать под своей улыбкой — там ведь пустота, не так ли? — Какая проницательность! — Аластор хохотнул, потирая подбородок. — Пустота — это чистый холст, дорогая. На нём можно нарисовать что угодно: героя, злодея... или любящего мужа, который готов переплыть океан ради своей... кхм... очаровательной супруги. Он на мгновение замолчал, рассматривая её с любопытством. — Но вот что любопытно: вы так старательно пытаетесь выглядеть бесстрастной. Однако в Париже, знаете ли, мода на лед быстро проходит. Там любят драму, страсть, вино. Если вы будете сидеть на званых ужинах с таким лицом, будто вам только что подали на десерт дохлую крысу, боюсь, нас сочтут крайне скучной парой. А скука — это единственный грех, который я не готов простить даже вам. — Не беспокойтесь о моей игре, Аластор, — Верджиния приподняла бровь. — Я смогу изобразить восторг даже от вашей компании, если это будет необходимо. В конце концов, я притворяюсь, что вы мне интересны, уже целых два часа. Это требует невероятной выдержки. — Браво! — он шутливо захлопал в ладоши. — Какое кокетство! Я начинаю верить, что наш «медовый месяц» будет не таким уж утомительным. Только постарайтесь не отравить моё вино в первую же ночь в Париже. Это было бы слишком... предсказуемо. — Предсказуемость — это ваш отдел, — парировала она, снова отворачиваясь к окну. — Я предпочту что-то более изысканное. Например, оставлю вас наедине с вашими собственными мыслями. Поезд не остановишь, но замолчать я могу. Уверена, через час вы сами запросите пощады. Аластор усмехнулся, но ничего не ответил. Только снова поднял газету, скрыв лицо за пожелтевшими страницами.

***

Верджиния смотрела в окно, но не видела пейзажа. За стеклом мелькали огни придорожных станций, тёмные силуэты деревьев, редкие фермерские домики — но всё это было неважно. Важно было то, что сидело в её голове, свернувшись колючим клубком, и не давало покоя. Аластор. Она украдкой бросила взгляд на него — он читал газету, откинувшись на спинку сиденья, с видом человека, у которого нет ни забот, ни сомнений, ни скрытых мотивов. Но Верджиния знала — это маска. Как и всё в нём. Он не просто так ей помог. Он мог бы оставить её в тюрьме. Мог бы забыть, сделать вид, что они никогда не встречались. В конце концов, он не был ей ни братом, ни другом, ни любовником. Он был... кем? Сообщником? Знакомым? Человеком, который однажды появился и сказал: «Я знаю, кто вы. И я знаю, что вы делаете». И теперь он вытащил её из камеры смертников, потратил три недели на подготовку побега, подкупил чиновников, сделал фальшивые документы, организовал маршрут через полстраны. И всё это — ради чего? Ради того, чтобы ему не было скучно? Верджиния не верила в это. Она слишком хорошо знала цену таким, как он. Аластор не был альтруистом. Он не спасал людей из благородства. Он всегда что-то получал взамен — власть, информацию, удовольствие. Иногда — всё сразу. Так что же он хотел получить от неё? Она перебирала варианты в голове, но ни один не казался убедительным. Он не нуждался в её деньгах — у него их было достаточно. Не нуждался в её связях — она была беглой преступницей без гроша за душой. Не нуждался в её теле — по крайней мере, он ни разу не дал повода думать иначе. Тогда что? Верджиния чувствовала, что ответ лежит где-то на поверхности, но никак не могла ухватить его. Это раздражало. Бесило. Пугало. Она не привыкла быть в неведении. Она привыкла просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд, видеть мотивы, понимать, чего хочет другой человек. Но Аластор был загадкой. И это делало его опасным. Она должна была решить, что делать дальше. Первое время — быть с ним. Это было очевидно. Он был её билетом в Париж, её защитой, её единственным шансом не оказаться снова за решёткой. Она будет играть роль любящей жены. Значит, нужно играть по его правилам. Хотя бы первое время. А потом — потом она найдёт лазейку. Свяжется с нужными людьми. Найдёт способ заработать. В Париже много теней, и в одной из них можно спрятаться так, что даже Аластор не найдёт. Но отпустит ли он её? Вопрос возник сам собой, и Верджиния не могла от него отмахнуться. Аластор не был похож на человека, который просто так расстаётся с тем, что считает своим. А она, по документам, была его женой. Его собственностью. Его... игрушкой? Она стиснула зубы. Если он попытается её удержать — она уйдёт силой. Она делала это раньше. Сделает снова. Аластор опасен, но и она не беззащитна. Она убивала людей, которые были сильнее. Она справится и с ним. Если понадобится. — Вы так сосредоточенно смотрите в окно, мисс Верджиния, что я начинаю опасаться, не планируете ли вы дезертировать на первой же остановке, — раздался голос Аластора. Верджиния вздрогнула. — Я просто думала о том, что в Париже, возможно, будет не так уж плохо, — ответила она ровно. — По крайней мере, там нет Миллера. — О, Париж — это город, где даже самые закоренелые циники становятся романтиками, — усмехнулся Аластор, откладывая газету. — Но вы, я вижу, не из таких. Ваше лицо — это закрытая книга. Только вот книга эта, судя по выражению, либо детектив, либо список того, что вы хотели бы со мной сделать, когда я засну. — И то, и другое, — ответила Верджиния, не отводя взгляда. — Я любопытна от природы. Аластор наклонил голову, разглядывая её с тем самым выражением, которое она ненавидела больше всего — будто он читал её мысли, перелистывая страницы одну за другой. — Вы думаете о том, зачем я всё это делаю, — сказал он. Не спросил — утвердил. Верджиния промолчала. — И, вероятно, пришли к выводу, что я что-то скрываю. Что у меня есть мотив, который я не озвучиваю. И что в Париже вы попытаетесь от меня сбежать. Она продолжала молчать, но внутри всё сжалось. — Не беспокойтесь, — Аластор улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Я не обижусь. Я бы на вашем месте думал о том же. Но, мисс Верджиния, позвольте дать вам один совет. Он подался вперёд, и его голос стал тише. — Если вы решите сбежать — сделайте это так, чтобы я не узнал. Потому что если я узнаю... — он замолчал, давая словам осесть. — Мне придётся вас искать. Верджиния смотрела на него долго, пристально. В её глазах не было ни страха, ни растерянности — только спокойная, ледяная пустота. — Вы слишком много о себе думаете, Аластор, — сказала она наконец. — Не все мои мысли вращаются вокруг вас. Я смотрела в окно, потому что устала смотреть на ваше лицо. Оно, знаете ли, имеет свойство надоедать при длительном рассмотрении. — Правда? — в голосе Аластора прозвучала лёгкая насмешка. — Правда, — ответила Верджиния, не моргнув глазом. — Зачем мне бежать? У меня нет денег, нет документов, нет ни одного человека, который бы мог мне помочь. В моём положении вы — лучшее, что могло со мной случиться. Как бы горько это ни было признавать. Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. — Так что не ищите скрытых смыслов там, где их нет. Я не настолько глупа, чтобы кусать руку, которая меня кормит. По крайней мере, пока эта рука не попытается меня задушить. Верджиния договорила, и в купе повисла тишина — тягучая, напряжённая, как струна перед разрывом. Аластор смотрел на неё, не отрываясь, и в его глазах, в этих тёмных, бездонных глазах, мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать. Уважение? Изумление? Или просто холодное, расчётливое любопытство? — Вы удивительно практичны, мисс Верджиния, — сказал он наконец. — Я реалистка, — поправила она. — Это разные вещи. Реалист не бежит от того, что может его убить. Реалист ждёт, когда убийца отвернётся. Аластор усмехнулся — одними губами, без звука — и хотел было что-то ответить, но в этот момент дверь купе резко отъехала в сторону. В проёме стоял проводник — пожилой мужчина в форменной фуражке, с усами, которые топорщились, как у старого моржа, и лицом человека, который видел слишком много пассажиров, чтобы удивляться их странностям. В руках он держал небольшой блокнот и карандаш, зажатый между пальцами. — Добрый вечер, — сказал он, переводя взгляд с Аластора на Верджинию и обратно. — Проверка билетов. И документы, если можно. Аластор изменился мгновенно. Это была не перемена — это была трансформация. Его лицо, секунду назад жёсткое и насмешливое, вдруг стало мягким, почти добродушным. Уголки губ приподнялись в лёгкой, обаятельной улыбке, а в глазах появилось то самое выражение, которое люди называют «семейным теплом». Он потянулся к внутреннему карману пиджака, доставая билеты и паспорта, и протянул их проводнику. — Конечно, конечно, — голос его звучал ровно, приветливо, без тени той язвительной нотки, — Вот, прошу. Проводник взял документы, подслеповато щурясь и поправляя очки на переносице. Он медленно перелистывал страницы, то и дело поглядывая на пассажиров. Аластор в это время непринужденно положил руку на плечо Верджинии — жест был собственническим и одновременно обманчиво нежным, но она почувствовала, как его пальцы, теплые и твердые, слегка сжали её ключицу, словно предупреждая: «Ни звука мимо нот». — Мистер и миссис... — проводник запнулся на мгновение, сверяя фамилии. — Путешествуете в Нью-Йорк, а затем на «Олимпик» до Гавра? Прекрасный выбор для медового месяца. — О, вы проницательны, — Аластор лучезарно улыбнулся, и его голос приобрел ту самую бархатистую, «радийную» глубину, которая заставляла случайных слушателей верить каждому его слову. — Моя дорогая супруга всегда мечтала увидеть Париж весной. Я просто не мог отказать ей в этом маленьком капризе, не так ли, любовь моя? Он повернулся к Верджинии, и в его взгляде, направленном на неё, читалось такое обожание, что у неё поползли мурашки по спине. Это была высшая форма лицедейства — пугающая в своей убедительности. Верджиния почувствовала, как внутри закипает яд, но она заставила свои губы дрогнуть в мягкой, чуть смущенной улыбке. Она накрыла его ладонь своей, чувствуя под пальцами дорогую ткань его пиджака. Кольцо с камнем цвета запекшейся крови блеснуло в свете лампы. — Аластор такой романтик, — проговорила она голосом, в котором не осталось ни капли прежней стали. — Боюсь, он склонен преувеличивать мои желания, но я действительно... в предвкушении. Проводник хмыкнул, возвращая паспорта. — Да, в наше время романтика — это редкость. Красивая пара, ничего не скажешь. Хорошей дороги. Завтрак, напомню, с семи. Он коснулся козырька фуражки и вышел, плотно задвинув за собой дверь купе. Тишина, воцарившаяся после его ухода, была оглушительной. Секунду они сидели неподвижно, всё еще соприкасаясь руками, словно актеры, ждущие, когда погаснет свет на сцене. А затем Аластор резко отстранился. Его лицо мгновенно «схлопнулось», вернувшись к привычному выражению холодной, острой насмешливости. Он достал шелковый платок и демонстративно вытер ладонь, которой касался её руки. — У вас ладони холодные, как у покойника, — заметил он, пряча платок. — Постарайтесь в следующий раз добавить в свою игру чуть больше... витальности. Проводник почти поверил, но ваша улыбка напоминала мне оскал черепа. — Моя улыбка соответствовала ситуации, — Верджиния выпрямилась, её голос снова стал ледяным. — Трудно изображать жизнь, когда тебя сжимает в когтях нечто, смердящее серой и фальшью. И постарайтесь меня лишний раз не трогать. Сцена окончена. — О, сцена только начинается, — он снова откинулся на сиденье, закинув ногу на ногу. — Мы едва отъехали от станции, а вы уже на пределе. Что же будет на корабле? Там у нас не будет возможности разбежаться по разным углам. Придется изображать счастливое единение душ двадцать четыре часа в сутки. Он прищурился, глядя на неё сквозь полуприкрытые веки. — Знаете, а ведь вам идет это кольцо. Оно подчеркивает... вашу бледность. Почти как надгробный памятник на изящном пальчике. Вам не кажется это символичным? — Символичным мне кажется только то, что вы так старательно играете роль мужа, будто сами втайне об этом мечтаете, — Верджиния отвернулась к окну. — Оставьте свои комплименты для парижских официантов, Аластор. Мне они не продадут вашу ложь дороже, чем она стоит. А стоит она — грош в базарный день. — Грош, который купил вам билет в новую жизнь, — мягко напомнил он. — Не забывайте об этом, когда будете репетировать свой следующий «любящий» взгляд.