Папочка, спаси!

Прошёл месяц. Данил почти привык к новой жизни. Почти. Он проснулся в широкой кровати, пахнущей семенем, и первые несколько секунд ничего не помнил. Виктор Сергеевич вошёл в спальню без стука. — Завтрак через десять минут, — бросил альфа, уже в костюме, даже не взглянув на Данила. — Приведи себя в порядок. Даня сел на кровати, натягивая простыню до подбородка. Глупо — после всего, что между ними было. Но каждое утро он повторял этот жест, и каждое утро Виктор не обращал внимания. — Я не хочу есть, — тихо сказал Даня. Виктор замер у двери. Обернулся. Взгляд скользнул по бледному лицу, по худым плечам, по синякам, которые уже пожелтели и почти сошли. — Это не вопрос. Дверь закрылась. Даня опустил голову. Волосы упали на лицо — он давно их не стриг, и теперь они доставали до плеч, делали его похожим на... на омегу. Настоящего. Слабого. Того, кого он всю жизнь презирал. В ванной он разделся перед зеркалом. Тело изменилось не сильно. Бёдра стали чуть округлее, талия тоньше. Врач, которого Виктор привёз на второй день, сказал что-то про гормональную перестройку, про позднее созревание и «необратимые изменения». Даня тогда не слушал. Он смотрел в одну точку на стене и считал до ста, пока его осматривали, брали анализы, вставляли какие-то трубки. — Всё в порядке, — сказал врач Виктору. — Организм здоров. Течка будет приходить регулярно, раз в три месяца. В остальное время вы можете вести половую жизнь без ограничений. Даня сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Он надел халат и спустился в столовую. Огромный стол, накрытый на две персоны, но Виктор уже уехал — его кофе остался недопитым, остывал в фарфоровой чашке. — Господин Ковалёв просил передать, что вернётся к обеду, — сообщила экономка, женщина с постным лицом. — Хорошо. Даня сел за стол. Перед ним стояла тарелка с омлетом, свежевыжатый сок, круассаны. Всё, что он любил раньше, сейчас не приносило ему никакого удовольствия. Он заставил себя немного поесть — просто чтобы экономка не докладывала Виктору, что «мальчик опять ничего не ел». С каждым днём порции становились меньше, а уговоры — настойчивее. После завтрака он вышел в сад. Охрана у калитки сделала вид, что не заметила его. Два здоровых альфы в чёрных костюмах — новые «няньки», которые следовали за ним на расстоянии, но никогда не упускали из виду. Даня сел на скамейку у фонтана и достал телефон — новый, последняя модель. Виктор сдержал слово: всё, что пожелаешь. Кроме свободы. В контактах осталось три номера: Виктор, водитель, врач. Руслана он разблокировал на третий день. Прочитал все сообщения — от «прости, я дурак, давай поговорим» до «Даня, блядь, ответь, я волнуюсь». А потом снова заблокировал. Зачем? Чтобы услышать очередное «ляг под меня, я защищу»? Он сыт по горло альфами, которые хотят его трахнуть. Хотя... Виктор хотя бы честен. Не прячется за любовью и нежностью. Просто говорит: ты мой, и точка. Даня поймал себя на мысли, что оправдывает отца, и брезгливо скривился. Вернулся в дом, когда начало припекать солнце. В гостиной его ждал сюрприз — на журнальном столике лежала бархатная коробочка. — Это господин Ковалёв оставил, — пояснила экономка. — Сказал, что к обеду ждёт вас в этом. Даня открыл коробку. Там оказался ошейник. Тонкий чёрный металл, с маленьким сапфиром в центре. Если бы Даня не знал, что это ошейник, то подумал бы, что отец подарил ему красивый чокер. Он сжал коробку так, что бархат затрещал. — Передайте, что я не собака и носить ЭТО не буду! Экономка исчезла, а через пять минут пришло сообщение от Виктора: «Надень. Это не обсуждается». Даня просидел час, глядя на ошейник. Потом ещё час. А потом медленно, дрожащими пальцами, застегнул его на шее. В зеркале на него смотрела сука. Сука в ошейнике. Видимо, чтобы не забывал свое место. — Ты сам это выбрал, — сказал он отражению. — Сам. Выбрал. К обеду Виктор вернулся. Увидел ошейник, довольно кивнул, но ничего не сказал. Сел за стол напротив, и они ели в тишине — как раньше, когда Даня был маленьким и они обедали вдвоём после школы. — Сегодня вечером у меня деловой ужин, — нарушил молчание Виктор. — Ты поедешь со мной. — Зачем? — Даня поднял глаза. — Чтобы показать новую игрушку? Виктор отложил нож. — Чтобы обозначить твой новый статус. Чтобы напомнить всем, что ты под моей защитой. После того, что произошло в отеле... — он сделал паузу. — У тебя много врагов, Даня. Ты сам в этом виноват. Теперь я буду следить, чтобы никто не посмел тронуть моего омегу. После обеда Виктор ушёл в кабинет, а Даня поднялся в свою комнату. Он лёг на кровать, уставился в потолок и позволил себе вспомнить школу. Как он унижал одноклассников. Как смеялся над теми, кто «подкатывал» к альфам. Как бил мальчишку из младших классов за то, что тот пах «сладко, как девчонка». — Я был таким же, как они, — прошептал Даня. — Всё это время. Но нет. Не таким же. Он был хуже. Всегда считал себя неприкосновенным, а жизнь вон его как нагнула, врагу не пожелаешь. В шесть вечера пришёл стилист. Он уложил волосы Дани, нанес лёгкий макияж, выбрал одежду — тёмно-синий костюм, который подчёркивал талию и скрывал ошейник. Почти скрывал. Металлическая полоска всё равно виднелась из-под воротника рубашки. — Господин Ковалёв будет доволен, — сказал стилист, убирая кисти. Даня промолчал. В машине они сидели рядом. Виктор положил руку ему на колено. Даня не отдёрнул ногу. Привык. Ресторан оказался в том самом отеле, где Даня согласился на сделку. Восьмой этаж, отдельный зал, длинный стол, накрытый на десять персон. — Держись рядом, — шепнул Виктор перед входом. — И улыбайся. Гости уже собрались. Даня узнал несколько лиц — партнёры отца, какие-то чиновники, один телеведущий. Все альфы, все при деньгах и власти. — А это, — Виктор положил руку Данилу на поясницу, притягивая ближе, — мой новый... протеже. Данил. Никто не переспросил. Никто не удивился. Альфы смотрели на ошейник, на прижавшуюся фигуру, и понимающе кивали. Они уже знали, что Виктор воспитывал не своего сына, и решили, что в это дело лучше не лезть. Даня сел на место, на которое указал Виктор, — справа от него. Рука альфы так и осталась на его пояснице, поглаживая через тонкую ткань пиджака. — Выпей, — Виктор подвинул бокал с шампанским. Даня послушно отпил. Шампанское он терпеть не мог. Вечер тянулся медленно. Говорили о контрактах, о поставках, о какой-то сделке в нефтяной сфере. Даня не вслушивался. Он сидел и улыбался, когда нужно было улыбаться, кивал, когда нужно было кивать. И чувствовал на себе взгляды — жадные, оценивающие. Альфы смотрели на него как на кусок мяса. — Красивый мальчик, — заметил один, лысый, с массивной челюстью. — Повезло тебе Виктор, считай под себя воспитал. — Достаточно, — кратко остановил его Виктор, и его пальцы на пояснице Дани чуть сильнее вжались в ткань. Предупреждение. Не трогай. Моё. Даня вдруг осознал, что этот жест — собственнический, грубый — не вызывает у него отвращения. Вызывает... что-то другое. Тепло в груди. Защищённость. Он поймал себя на мысли и испугался. После ужина Виктор был в хорошем настроении. В машине он снова положил руку Данилу на бедро. — Ты хорошо держался, — сказал он. — Я доволен. — Рад стараться, — ответил Даня с такой горечью, что сам удивился. Виктор усмехнулся: — Огрызаешься. Дома он не повёл Даню сразу в спальню. Вместо этого взял за руку — Даня вздрогнул от неожиданности — и повёл в библиотеку. Комнату, которую Данил раньше не замечал: высокие стеллажи, мягкий диван, камин. — Садись. Даня сел. Виктор остался стоять, глядя на огонь. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — начал альфа. — Я не чудовище. Несмотря на то, что ты обо мне думаешь. — А кто же? — тихо спросил Даня. — Добрый папочка, который трахает своего... протеже? — Я дал тебе выбор. Ты мог уйти. — Ты сам себя слышишь? Как по твоему я должен был уйти? Да меня бы толпа альф сначала изнасиловала! По кругу бы пустили, я уверен, что и зубы все выбили или ещё чего хуже. Хотя знаешь, ты прав, из двух зол я выбрал меньшее. Виктор обернулся. В его глазах плясали отблески пламени. — Я предложил тебе сделку. Ты согласился. Всё честно. Даня вскочил: — Честно?! Ты вышвырнул меня на улицу, отобрал всё, оставил без копейки, а потом подстроил избиение, чтобы я приполз к тебе на коленях! Это, по-твоему, честно?! В библиотеке повисла тишина. — Ты думаешь, я подстроил тот случай в отеле? — голос Виктора стал тихим. — А разве нет? Ты стоял и смотрел, как меня бьют! Ты ждал, пока я сломаюсь! Виктор шагнул к нему. Даня не отступил. Впервые за месяц он смотрел отцу в глаза — не испуганно, не покорно, а с вызовом. — Я ничего не подстраивал, — медленно сказал Виктор. — Но и не вмешивался. Хотел посмотреть, насколько сильным окажется мой... мальчик. — И что? Разочаровался? Я должен был сначала отсосать тому придурку, прежде чем согласиться? — заорал Даня. — Разочаровался. Ты слабый, Даня. Столько гонору, а толку? Выпусти тебя на свободу и тебя забьют в первый же день — Виктор подошёл вплотную. Он взял лицо Дани в ладони — не грубо, почти нежно. Большими пальцами провёл по скулам. — Я не буду извиняться за то, что сделал. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — единственный, кто смог меня заинтересовать. За многие годы. Единственный. Даня смотрел в эти тёмные глаза и не понимал, верить или нет. Часть его — маленькая, глупая, та, что всё ещё называла Виктора «папой» — хотела поверить. Хотела услышать в этих словах любовь. — Ты просто хочешь меня трахать, — прошептал Даня. — Хочу, — согласился Виктор. — Но не только. Он поцеловал его — мягко, почти целомудренно. Не так, как всегда. Даня замер, чувствуя чужие губы на своих, и вдруг понял, что не отстраняется. — Если хочешь, давай поговорим сегодня. Спрашивай то, что тебе интересно. Они сидели на диване — Даня в новом шёлковом халате, Виктор в домашней рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. Бутылка красного вина на столике. Уют, которого не было никогда. — Почему ты не женился? — спросил вдруг Даня. Вопрос прозвучал глупо, но вино развязало язык. Виктор налил себе ещё: — Не встречал подходящую пару. — А моя... биологическая мать? — Твоя мать была ошибкой, — жёстко сказал Виктор. — И ты это знаешь. — Но ты её любил? Виктор долго молчал. Потом сказал: — Нет, не любил. Нас связывал лишь брак по расчету, я старался к ней привыкнуть, но эта стерва вытрепала мне все нервы. — Как же так, ты никогда никого не любил? Вопрос остался без ответа. Виктор посмотрел на него. Взгляд скользнул по ошейнику, по ключицам, выглядывающим из халата, по губам, припухшим от укусов прошлых ночей. Даня допил вино. Голова кружилась. Он встал и, шатаясь, подошёл к Виктору. Сел к нему на колени — сам. Впервые за всё время. — Папа, — прошептал он. — Я запутался. Мне так больно и противно. Но иногда становиться так хорошо и приятно. — Я знаю. Виктор обнял его. Прижал к груди, погладил по волосам. Даня закрыл глаза и почувствовал, как по щекам текут слёзы. — Пап, ты единственный кого я всегда любил, — сказал он в чужую рубашку. — Руслан предатель. Маме я никогда не был нужен. А ты... ты все эти годы воспитывал меня. Зачем ты так со мной? Ты бы меня бросил, если бы я не согласился? — Я никогда тебя не бросил бы, — ответил Виктор. — Даже если ты этого захотел бы сам. Даня поднял голову. Посмотрел в глаза альфы — тёмные, как бездна. — Поцелуй меня, — попросил он. Виктор медленно наклонился. Поцелуй был долгим, глубоким, но не грубым. Когда они оторвались друг от друга, Даня прошептал: — Мне кажется, что я никогда не смогу тебя принять. — Не надо, — ответил Виктор. — Просто будь моим. Даня кивнул. В ту ночь они снова занимались сексом, но иначе. Виктор был нежен и внимателен. Он смотрел на Данила, когда входил в него, и спрашивал: «Больно?», и ждал ответа. А когда Даня кончил — от долгих, тягучих движений, от того, как Виктор целовал его шею, плечи, грудь, — он заплакал снова. От ненависти к себе. Утром Виктора не было. Он уехал на переговоры, оставив записку: «К вечеру вернусь. Отдохни». Даня смял бумажку, хотел выбросить, но вместо этого положил в ящик прикроватной тумбочки. Он снова подошёл к зеркалу. Ошейник блестел. Синяки на шее почти сошли. — Какой же ты ничтожный, — сказал он отражению. — Один раз на ушко напели и уже сам готов ноги раздвинуть. Он снял халат. Посмотрел на своё тело — нежное и гибкое. — Переживу, — прошептал Даня. — Я всё переживу и стану сильнее. Он улыбнулся отражению — той же усмешкой, что раньше, дерзкой и почти жестокой. — А Виктор Сергеевич ещё пожалеет, что связался со мной. В дверь постучала экономка: — Господин Ковалёв прислал подарок. Даня накинул халат, вышел в коридор. На полу стояла большая коробка, перевязанная золотой лентой. Он открыл. Внутри оказалось вечернее платье. Женское. С глубоким декольте и разрезом до бедра. — Охренеть, — выдохнул Даня. — Решил совсем меня девкой сделать? Но рядом лежала записка: «Только для дома. Для меня. Хочу увидеть тебя в этом». Даня поднял платье, посмотрел на себя в зеркало, приложив к телу. Шёлк приятно холодил кожу. — В твоих мечтах, альфа, — пробормотал он. Он не надел платье. Отнёс в шкаф и повесил рядом с костюмами. Но почему-то не выбросил. Вечером, когда Виктор вернулся, Даня встретил его в холле. В брюках и рубашке. — Платье видел? — спросил Виктор, проходя мимо. — Видел. — Не понравилось? Даня усмехнулся: — Не дорос ещё. Виктор остановился. Повернулся. Смерил его долгим взглядом — и вдруг рассмеялся. Громко и искренне, так, как Даня не слышал никогда. — Вот он, мой мальчик, — сказал альфа, всё ещё смеясь. — А я всё думал, куда делся мой любимый кактус. Он подошёл, взял Данила за подбородок и поцеловал — быстро и по-свойски.