пиздец

После той поездки Бакуго понял одну простую вещь: игнорировать Тодороки больше не получится, и вовсе не потому, что тот стал навязчивее или что-то резко изменилось внешне, а из-за невидимой натянутой нити, которую уже нельзя было развидеть. Тодороки действительно не отступил после своих спокойных слов в автобусе и, не давя и ничего не требуя, просто оставался рядом, что бесило Кацуки больше всего, ведь с такой тактикой невозможно было нормально спорить. Прошла почти неделя, за которую Бакуго стал заметно резче на тренировках, чаще срывался на мелочи и загонял себя так, что Айзава пару раз предупреждал его не перегружаться, на что получал лишь привычное огрызание. Тодороки внешне казался прежним, но Кацуки начал замечать, что тот стал чаще задерживать взгляд чуть дольше обычного, останавливаться рядом не по необходимости, а автоматически, задавать вопросы вне контекста заданий и — хуже всего — почти незаметно ждать чужой реакции, отчего в груди становилось тесно. Перед тестом по тактике Киришима нарушил его мысли: — Ты опять завис. — Я не завис. — Ты смотришь в одну точку уже минут пять. — Я думаю. — О чём? — Не твоё дело, — резко оборвал его Бакуго, заставив друга примирительно поднять руки. Когда сзади тихо зашуршали листы, Бакуго и без поворачивания головы понял, что это Тодороки, и от этого осознания концентрация окончательно сбилась, заставив его раздражённо цыкнуть и отвернуться к окну. После обеда на открытом полигоне их снова поставили вместе для спасательной операции в условиях ограниченной видимости, что вызвало у обоих одновременный тяжелый вздох под тихое фырканье Киришимы, заметившего, что они уже даже не удивляются совместной работе. — Потому что это издевательство, — процедил Бакуго, на что Тодороки просто кивнул. Они пошли без привычных споров и лишних слов, и это молчаливое согласие двигаться дальше ощущалось хуже и лучше одновременно. Городской макет встретил их узкими улицами и дымовыми ловушками, и на входе в сектор Тодороки коротко спросил: — Разделимся? — Нет. — Почему? — Потому что я так сказал. Шото кивнул, посчитав это достаточным, и первые минуты всё шло в привычном темпе взрывов, льда и команд по рации, пока они не вышли к разрушенной площади, где один из статистов под обломками явно переигрывал ситуацию настолько драматично, что это выглядело нелепо. — Он сейчас… плачет? — медленно спросил Бакуго. — Похоже, — спокойно ответил Тодороки. — Это тренировка или театр? — Иногда одно и то же. — Я его сейчас просто вытащу. — Осторожно, конструкция нестабильна. — Да знаю я. Конструкция под статистом хрустнула, и тот заорал настолько театрально, что Бакуго на секунду замер. — Ты серьёзно сейчас?! — рявкнул он. — Я умираю!!! — ответил статист. — Ты не умираешь, ты переигрываешь! — Это моя работа!!! Тодороки за его спиной тихо выдохнул и вдруг коротко усмехнулся, заставив Бакуго резко повернуть голову. — Чё? — Ничего. — Ты сейчас смеялся? — Нет. — Врёшь. — Это было… немного смешно. Этого редкого «немного» хватило, чтобы Кацуки на секунду завис, а потом, сам не понимая почему, тоже коротко фыркнул. — Блять… ты серьёзно? — Что? — Он орёт как идиот. — Но делает это убедительно. — Да он просто дебил. Тодороки снова тихо усмехнулся, и в этот момент всё стало странно, потому что они оба одновременно смотрели на ситуацию, не спорили, не раздражались, а просто стояли и нормально реагировали на происходящее. — Давай уже вытаскивать его, — сказал Тодороки. — Ага. Бакуго одним рывком вытащил статиста, пока Тодороки сразу стабилизировал конструкцию льдом, и только на безопасном расстоянии Кацуки осознал подозрительный факт: он всё это время вообще не раздражался. — Ты опять смотришь на меня, — спокойно заметил Тодороки. — Я не смотрю. — Смотришь. — Ты стал разговорчивее, — раздражённо цыкнул Бакуго. — Ты стал тише. — Это не комплимент. — Я не говорил, что это он. Но тебе идёт. — Чё? — Бакуго резко остановился. — Тише. — С хуя ли? — Ты лучше концентрируешься. — Ты сейчас меня хвалишь? — подозрительно спросил он, уставившись на Шото, и на прямое «Да» резко отвернулся, чувствуя, что это хуже чужого смеха. — Не привыкай. — К чему? — К тому, что я нормальный. — Ты не нормальный. — ЗАТКНИСЬ. Даже это прозвучало не так зло, как обычно, и к вечеру, закончив задание быстрее остальных, они получили скупую похвалу Айзавы за отличное взаимодействие, которую Бакуго принял молча, чувствуя вместо привычного раздражения непривычную тишину. По дороге к автобусу Тодороки вдруг остановился возле разрушенной стены, разглядывая макет. — Что? — спросил Бакуго. — Просто думаю. — О чём? — Сегодня было… легче. — Легче что? — Работать вместе. — Это потому что мы меньше спорили, — буркнул Бакуго, чувствуя, как внутри что-то странно сжалось. — Возможно. Мне нравится, когда ты не уходишь. — Ты сейчас повторяешься, — Бакуго резко повернул голову. — Это уже было. — Тогда я просто уточняю. Тодороки снова посмотрел прямо — спокойно, честно и слишком близко по смыслу, заставив Кацуки резко отвернуться со словами: — Пиздец ты странный. — Ты уже говорил. Шото снова тихо усмехнулся, и Бакуго понял, что это, возможно, самый опасный звук в его жизни. Автобус мерно трясся по дороге, усиливая то, что у Кацуки уже не получалось игнорировать, пока он сидел, уставившись в окно на размытый фон из фонарей и шумящих одноклассников. Рядом сидел Тодороки — ровно, спокойно, словно не было всех этих ночных посиделок, взглядов и фраз, которые застревали в голове хуже любого взрыва. И Бакуго вдруг с пугающей ясностью понял, что это не пройдёт, как бы он ни пытался злиться, отталкивать чужую прямоту и маскировать всё тренировками. Тодороки смотрел на него так, будто Кацуки был не взрывным идиотом или грубияном, а просто человеком, и это ломало привычную систему. Бакуго медленно сжал пальцы в кулак на колене и от хлынувшего изнутри жара осознал: он больше не просто залип, он втюхался окончательно и без возврата. — Пиздец… — очень тихо выдохнул он себе под нос. — Что? — тут же спросил Тодороки. — Ничего. Шото кивнул, но задержал внимательный взгляд чуть дольше нужного, и Бакуго почувствовал, как внутри что-то окончательно переключилось в опасное, но честное «ну и хуй с ним» — он всё равно уже проиграл. В общежитии Кацуки молча прошёл через привычный хаос и обсуждения еды, автоматически и без привычной злости послав Киришиму, заметившего его подозрительную тихость. Оказавшись в комнате, он захлопнул дверь и пару секунд стоял в тишине, понимая, что в отсутствие чужого шума все мысли занимает исключительно Тодороки — уже не как соперник, а как человек, занявший слишком много пространства. Медленно сев на край кровати, он хрипло пробормотал в пол: «Ну конечно… конечно, блять», окончательно перестав отрицать очевидное. Позже вечером он нашёл Тодороки на кухне, где тот, как обычно, сидел с кружкой чая и спокойно смотрел в темнеющее окно. Бакуго остановился в дверях на секунду дольше, чем планировал, заставив Шото повернуться. — Ты опять не спишь? — Я вообще-то тут не ради тебя. — Я не говорил этого. — Но подумал. — Ты странный сегодня, — Тодороки чуть наклонил голову. — Я всегда странный. — Нет. Бакуго прошёл внутрь и слишком привычно сел напротив, даже не задумавшись об этом действии. — Ты смеяться умеешь вообще? — вдруг бросил он. — Да. — Докажи. — Это странная просьба. — Я и сам странный, ты же сам сказал. Шото молчал пару секунд, потом чуть заметно выдохнул и неожиданно для самого себя тихо, коротко фыркнул — живым, абсолютно настоящим смехом, от которого его лицо изменилось совсем немного, но этого хватило, чтобы у Бакуго снова всё сдвинулось внутри от чужого мягкого взгляда и редкой искренности. — Ты сейчас выглядишь как идиот, — сказал Тодороки. — Заткнись, — автоматически, но совсем не зло ответил Бакуго. Тодороки еще раз тихо усмехнулся, и вот тогда Кацуки, не подумав и не пытаясь остановить рвущуюся наружу правду, тихо произнёс: — Ты, блять… красивый. Тодороки замер с кружкой в руках. — …Что? Бакуго медленно моргнул, осознавая содеянное, но вместо ожидаемой паники почувствовал странное облегчение, будто перестал давиться чем-то слишком большим, и раздражённо отвёл взгляд в сторону: — Ничего. Забей. — Ты это серьёзно сказал? — тихо спросил Тодороки, продолжая внимательно всматриваться в его лицо. — А я похож на шутника? Шото очень тихо, почти незаметно снова усмехнулся — на этот раз не от ситуации, а глядя прямо на него. — Чё смешного? — Ты всегда говоришь всё слишком прямо. — Это комплимент или оскорбление? — Я пока не решил. В этой теплой, живой и совсем не неловкой паузе Бакуго почувствовал, как внутри всё окончательно перестаёт сопротивляться, и впервые за всё это время ему не хотелось убегать — достаточно было просто сидеть напротив.