пиздец

Над тренировочными полигонами Юэй висел тяжёлый, глухой вечерний холод. Осень доживала последние дни, и воздух был сухим, колючим — из тех, что после многочасовой тренировки жгут лёгкие изнутри, оставляя привкус железа на языке. Огромные прожекторы по периметру заливали разбитый бетон слепящим белым светом, превращая пар из рта в бледные клубы дыма. — ЕЩЁ РАЗ! — рявкнул Бакуго, и эхо его собственного голоса больно ударило по ушам. Взрывной импульс с грохотом впечатался в землю. Бетон под ногами жалобно хрустнул, швыряя в стороны острую крошку. Где-то сбоку утробно, измученно застонал Киришима: — Да мы тут уже три часа корячимся… — И ЧЁ?! — Бакуго резко развернулся, тяжело дыша. — Бакуго, вообще-то официальное время тренировки вышло ещё сорок минут назад, — подал голос Серо. Он сидел прямо на обломках, бессильно уронив руки между коленей. — Айзава-сенсей свалил. — Ну так и вы вали́те нахер, раз сдохли! Никто не держит! Каминари, распластавшийся на спине неподалёку, тупо смотрел в темнеющее небо: — Как же я тебя ненавижу… — Взаимно, придурок. Класс постепенно рассасывался. Ученики тянулись к выходу с площадки, утирая пот полотенцами, лениво переговариваясь об ужине и ноющих мышцах. Откуда-то из темноты донёсся громкий, звонкий смех Мины — Денки опять сморозил какую-то чушь. Бакуго этот шум едва воспринимал. Кровь в ушах всё ещё гудела, бешено разгоняя адреналин после спарринга. Раздражение сидело под кожей с самого утра — какое-то липкое, тупое, навязчивое. Не имеющее чёткой причины, а потому бесящее вдвойне. Напряжённо выдохнув через нос, он зажал зубами край перчатки и с силой дёрнул её, освобождая пальцы. — Бакуго. Он даже не обернулся. Желчь сама подступила к горлу. Ну конечно. Кто же ещё. — Чё надо, Половинчатый? Шото подошёл ближе. Он всё ещё был в тренировочном костюме, но молния у ворота была небрежно расстёгнута, а влажные от пота двухцветные пряди прилипли ко лбу. От его левого плеча всё ещё поднимался едва заметный, тающий в воздухе пар. — Ты снова перегружаешь правую руку. — Не твоё собачье дело. — Айзава-сенсей просил за этим следить. — А ещё он просил тебя не замораживать полигон как ёбаный домашний холодильник, но тебе же, блять, плевать? Тодороки посмотрел на него своим обычным, невозмутимым взглядом. И это вымораживало сильнее всего. Любой другой в классе на его месте либо сорвался бы на крик, либо сдал назад под этим прессингом. Но только не Тодороки. Его словно вообще невозможно было прошибить или сдвинуть с места. Будто у него внутри стоял вечный глушитель. — У тебя рука дрожит, — ровно заметил Шото. — Чё ты несёшь? — Рука. Бакуго опустил взгляд. Правая ладонь действительно мелко, едва заметно подрагивала — предплечье забилось после взрывов. — Отдача, дебил. Обычное дело. — Обычно у тебя так не трясёт. — Ты чё, блять, следишь за мной? Тодороки медленно, по-птичьи моргнул разноцветными глазами. — Да. Во время командной работы это важно. Вот так просто. Без вызова, без капли подтекста. Но внутри у Бакуго от этой простоты что-то уродливо и резко перекрутилось. Он шумно цыкнул, отворачиваясь. — Не строй из себя самого умного. — Я не строю. — Бесишь. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что ты бесишь каждый раз! Шото промолчал. Но вместо того чтобы уйти, он спокойно опустился на край бетонного блока неподалёку, словно они просто мило беседовали. Бакуго стиснул зубы. С каких, к чёрту, пор этот придурок стал постоянно крутиться рядом? Раньше их общение ограничивалось мордобоем на практических занятиях, после чего каждый расходился по своим углам. Теперь же… Теперь Бакуго натыкался на него везде. На общей кухне, после лекций, на патрулировании, в тесных коридорах общежития. Тодороки будто незаметно просочился сквозь его личное пространство и намертво там обосновался. — Сегодня ты злился сильнее обычного, — нарушил тишину Шото. — Я всегда злюсь. — Не так. Бакуго резко крутанулся на пятках: — Ты, блять, в психологи записался, я не понял?! — Нет. Просто заметил. И снова этот взгляд. Прямой, немигающий, до тошноты внимательный. Тодороки смотрел не сквозь него и не мимо, как делали остальные, которые давно привыкли к взрывному темпераменту Бакуго и просто пережидали бурю. Нет, этот придурок натурально пытался в него вглядеться. Понять, что там внутри. И именно от этого Бакуго штормило сильнее всего. Он рывком поднялся на ноги. — Всё? Закончил свой блядский анализ? — Ты уходишь? — Нет, нахер, остаюсь тут ночевать! Он уже сделал несколько размашистых шагов к раздевалкам, когда в спину прилетело: — Бакуго. — ДА ЧЁ ЕЩЁ?! — Хорошо поработал сегодня. Кацуки замер, уставившись на него так, будто у Тодороки только что вырасла вторая голова. — Ты больной наглухо? — Что? — Нормальные люди не говорят такую херню после спаррингов. — Почему? — Потому что это звучит крипово, придурок! — Я просто отметил, что ты хорошо выложился. — Завали ебало и никогда больше так не говори. Тодороки едва заметно нахмурил брови, вглядываясь в него с лёгким недоумением. — Ладно. И это короткое, покладистое «ладно» почему-то ударило по эго ещё сильнее. Будто Шото согласился просто ради того, чтобы успокоить его, так ничего и не поняв. Бакуго резко развернулся и быстро зашагал прочь, но лопатками отчётливо чувствовал чужой взгляд до тех пор, пока тяжёлая дверь корпуса не отсекла его от полигона. В общежитии, как обычно, стоял гвалт. Запах жареного мяса, перекрикивающиеся голоса, топот на лестнице, бубнящий телевизор в гостиной — всё сливалось в единый раздражающий гул. Бакуго и в обычные дни едва выносил эту суету, но сегодня она вызывала у него глухую, давящую мигрень. Он подошёл к холодильнику и дёрнул дверцу с такой силой, что зазвенели стеклянные полки. — О, Баку-бро! — Киришима поднял голову от тетради за общим столом. — Ты ужинать-то будешь? — Нет. — Но ты буквально держишь в руках контейнер с едой. — И чё?! — …Логично, ладно. Каминари тихо фыркнул в свою кружку. Бакуго уже набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть на обоих, как входная дверь общежития с улицы скрипнула. В холл ворвался поток ночной прохлады вместе с голосами. Тодороки, Иида и Мидория зашли последними. — …я просто говорю, что для лицензированных героев критически важно учитывать ландшафт и гражданских! — рубил воздух ладонью Иида. — Иида-кун, ты учитываешь вообще всё на свете, — устало улыбнулся Мидория, разматывая шарф. — Это называется профессиональная ответственность! Бакуго закатил глаза, собираясь уйти к себе, но взгляд против воли зацепился за Шото. Тот стягивал куртку, мимоходом взъерошив рукой влажные волосы. И именно в этот момент случилась абсолютная, глупая, ненужная херня. Бакуго увидел, как крупная капля воды сорвалась с двухцветной пряди и медленно, лениво покатилась вниз по бледной шее Тодороки, скрываясь за воротом футболки. Это заняло какую-то долю секунды, но внутри у Кацуки всё разом ухнуло в тёмную, ледяную пустоту. Он с грохотом захлопнул холодильник. Звук вышел похожим на выстрел. Вся гостиная моментально затихла, обернувшись на него. — Каччан?.. — осторожно позвал Деку. — ЧЁ ВЫ ВСЕ УСТАВИЛИСЬ НА МЕНЯ?! Швырнув контейнер обратно на полку и перехватив только бутылку с водой, он быстрыми, тяжёлыми шагами направился к лестнице. Дверь собственной комнаты он закрыл так, что вздрогнули стены. Оставив свет выключенным, Кацуки подошёл к столу и мёртвой хваткой вцепился пальцами в его край, тяжело, загнанно дыша. Какого. Блять. Хрена. Он зажмурился, но темнота под веками не помогла: там тут же, как назло, отпечаталось лицо Тодороки. Спокойное, сосредоточенное, этот его дурацкий шрам вокруг левого глаза и мокрые волосы. Бакуго с силой приложил ладонь к деревянной поверхности стола. — Да что за хуйня… Он обессиленно сел на кровать, запустив пальцы в волосы и сжав их до боли. Это просто усталость. Наверняка. Переутомление, нагрузка, стресс. Или то, что их после стажировки стали слишком часто ставить в пару. Да и вообще, этот Половинчатый сам по себе ходячая аномалия, странный донельзя. Вот мозг автоматически и фиксирует его как раздражающий фактор. Ничего больше. Вообще ничего. Он повторил это про себя раз пять. Как мантру. Но в груди почему-то так и не отпустило.

***

Следующие несколько дней превратились в персональный ад. Потому что Бакуго, сам того не желая, начал замечать всё. Его мозг, словно взбесившийся радар, фиксировал каждую незначительную деталь: Тодороки всегда пьёт только холодный чай, даже ранним утром, когда в общежитии холодно. Тодороки иногда «зависает» на пару секунд с открытым ртом, прежде чем ответить на вопрос. Тодороки почти никогда не смеётся в голос, но когда ему смешно — у него едва заметно щурится левый глаз. В бою он всегда, абсолютно всегда подставляется под удар первым, если нужно прикрыть кого-то со спины. Это было отвратительно. Бакуго ненавидел себя за эту внезапно обострившуюся наблюдательность, но ничего не мог поделать — взгляд сам цеплялся за чужую долговязую фигуру в любой толпе. — Бакуго! Ты вообще с нами?! — резкий голос Айзавы выдернул его из ступора. — А?! — Мы вообще-то тактическую схему разбираем. — Да слышу я! Обсуждайте быстрее! Айзава устало зажал пальцами переносицу, тяжело вздохнув: — Сконцентрируйся, Бакуго. Нам через три дня сдавать зачёт. — Я СКОНЦЕНТРИРОВАН! — Нет, — раздался сбоку ровный голос Тодороки. — Ты отвлекаешься. Кацуки медленно, свирепо повернул к нему голову. Мелкие искры затрещали на его ладонях. — Чё ты там вякнул? — Ты за последние полчаса уже трижды упустил ключевые тайминги для прикрытия. Мидория, сидевший рядом, робко поднял руку: — Каччан, эм… вообще-то Тодороки-кун прав, ты сегодня немного… — ЗАТКНИСЬ, ДЕКУ! ТЕБЯ КТО СПРАШИВАЛ?! — Я просто— — И ты заткнись, Половинчатый! За собой следи! Тодороки слегка нахмурился, вглядываясь в его пылающее лицо: — Ты опять злишься без видимой причины. — А ТЫ ОПЯТЬ ДЫШИШЬ У МЕНЯ НАД УХОМ! И ЧЁ ДАЛЬШЕ?! Айзава-сенсей, казалось, постарел ещё на пару лет. — Перерыв десять минут. Всем остыть. Класс тут же зашевелился, загалдел. Бакуго, не дожидаясь никого, сорвался с места и ушёл в самый дальний, глухой угол тренировочной площадки, за высокое бетонное перекрытие. Раздражение внутри него уже давно переросло в какую-то физическую тесноту — казалось, собственная кожа стала ему мала. — Бакуго. «Да блять, он издевается?!» — ЧЁ ТЕБЕ НАДО СНОВА?! Тодороки остановился в паре шагов, засунув руки в карманы брюк. — Ты в порядке? — С чего ты взял, что имеешь право постоянно это спрашивать?! — Потому что ты ведёшь себя неестественно. — Я ВСЕГДА СЕБЯ ТАК ВЕДУ, ДОШЛО ДО ТЕБЯ ИЛИ НЕТ?! — Нет. Сейчас по-другому. — Чего? — Такое чувство, — Шото подбирал слова медленно, аккуратно, — будто ты пытаешься злиться на меня заранее, ещё до того, как я что-то скажу. Под рёбрами у Бакуго словно провернули ржавый нож. Он резко, натянуто оскалился в усмешке: — Ты, я смотрю, слишком много обо мне думаешь, Половинчатый. Тебе вредно. Тодороки помолчал, глядя прямо ему в глаза. А потом совершено спокойно, без тени сомнения ответил: — Наверное. Внутри у Бакуго всё с треском заклинило. Воздух выбило из лёгких, как от хорошего удара в корпус. — Ты… ты вообще фильтровать то, что из пасти несёшь, умеешь?! — Не всегда вижу в этом смысл. — Оно и видно, придурок! Шото чуть наклонил голову набок, внимательно изучая его лицо. — Тебя это смущает? — НИХЕРА МЕНЯ НЕ СМУЩАЕТ! С КАКОЙ СТАТИ?! — Тогда почему ты так резко покраснел? Где-то метрах в двадцати за бетонной стеной Мидория внезапно и громко закашлялся, а Каминари с глухим стуком выронил пластиковую бутылку. Бакуго замер. В ушах бешено застучал пульс. Он медленно, почти механически повернулся к Тодороки: — …Ты охуел? — Я просто констатирую факт. — Я тебя сейчас взорву нахер. Прямо здесь. До пепла. — Это не изменит того, что ты покраснел. Бакуго смотрел на него ещё ровно секунду, чувствуя, как внутри закипает опасная, неуправляемая волна. А затем просто развернулся и ушёл. Точнее, позорно сбежал, быстро переставляя ноги. И только когда он завернул за угол главного корпуса, до него дошло самое страшное, самое отвратительное: Тодороки был абсолютно прав.

***

Этой ночью он снова не спал. За окном мерно, уныло барабанил осенний дождь, крупные капли лениво сползали по стеклу. Красные цифры электронных часов в темноте комнаты показывали 02:17. Бакуго поворочался с боку на бок, взбил подушку, перевернулся на спину, уставившись в потолок. Бесполезно. Он резко сел на кровати, спустив ноги на холодный пол. Нужно просто ограничить контакты. Перестать смотреть на него, перестать слушать этот ровный голос, перестать пялиться, как последний дебил. Это просто временный сбой в башке. Пройдёт. Обязательно пройдёт, если не подпитывать эту херню. Поняв, что в горле пересохло, он поднялся и пошёл вниз, на кухню. Ночью общежитие казалось чужим: огромным, притихшим, погружённым в густую темноту. Единственным островком жизни был тусклый свет над кухонной стойкой. Бакуго затормозил у самого входа, едва не чертыхнувшись вслух. За столом в одной серой домашней футболке сидел Тодороки и неторопливо пил чай из большой кружки. Услышав шаги, он поднял голову: — О. Бакуго. — Ты чё тут забыл в такое время? — Не спится. — Херово тебе. — Да. И всё. Никакой неловкости, никаких дежурных фраз. Шото вёл себя так, будто встретить Бакуго в три часа ночи в одних трусах и футболке — самая обыденная вещь на свете. Кацуки, стараясь не смотреть на чужие плечи, быстро подошёл к холодильнику, достал бутылку воды и уже развернулся, чтобы уйти к себе. — Ты ведь тоже плохо спишь в последнее время? — тихо спросил Тодороки ему в тему. — С хера ли такие выводы? — Моя комната сверху. Я слышу, как ты ходишь туда-сюда. Бакуго замер, резко обернувшись. Пальцы сильнее сжали пластик бутылки. — Ты чё, сука, реально шпионишь за мной?! — Нет. У тебя просто очень тяжёлые шаги. — Ты щас намекаешь, что я топаю как слон?! — Да. Топаешь. Вот же тварь. Тодороки снова сделал глоток. Спокойно, размеренно, глядя куда-то перед собой. И Бакуго опять поймал себя на том, что безбожно, бесстыдно залип. На то, как его длинные пальцы обхватывают кружку. На растрёпанные, нечёсаные спросонья волосы. На мягкий, рассеянный свет лампы, который сглаживал резкие границы шрама на лице. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Кацуки резко отвёл взгляд в сторону. Тишина между ними растянулась, превращаясь в густой, тягучий кисель. И это было херово. Потому что Бакуго вдруг отчётливо понял: ему, блять, не хочется уходить. Ему хочется остаться здесь, в этой полутёмной кухне, и просто сидеть напротив. От этого осознания по спине продрало острой, ледяной стужей. Нет. Ни за что. Он с глухим стуком поставил бутылку на стол. — Я пошёл. — Бакуго. — ЧЁ ЕЩЁ?! Тодороки на секунду замялся, опустив взгляд в кружку, а потом спросил тише обычного: — Я тебя чем-то сильно обидел или раздражаю? Воздух в горле Бакуго превратился в стекло. — Ты в принципе всех бесишь, Половинчатый. — Но тебя — сильнее всех. — Потому что ты тупишь сильнее всех. — Понятно. Но по его интонации было ясно, что ни черта ему не понятно. И этот растерянный, глуховатый тон уколол Кацуки куда-то под сердце — больнее, чем следовало. Он уже сделал шаг к выходу, когда Тодороки снова заговорил: — Если я сделал что-то не так… просто скажи мне прямо. Я исправлю. И вот тут Бакуго едва не сорвался. Потому что как, блять, он должен это объяснить?! «Слушай сюда, Половинчатый, меня до усрачки бесит, что я не могу перестать пялиться на твою шею»? «Меня бесит, как твой голос звучит в темноте»? «Меня бесит, что рядом с тобой я превращаюсь в сопливого, слабого придурка»? Он судорожно, зло выдохнул, натянув на лицо самую презрительную из своих ухмылок: — Ты слишком много думаешь, придурок. Мозги высушишь. — Возможно. — Иди спать. — Ты тоже. Бакуго ушёл, так ничего и не добавив. Но уже на ступенях лестницы, в полной темноте, он прижал ладонь к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее, выбивая рваный, ненормальный ритм.

***

Через неделю ситуация дошла до критической точки. Кацуки понял окончательно и бесповоротно: это не пройдёт. Ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Наоборот, с каждым днём эта хрень пускала корни всё глубже. Он безошибочно вычислял присутствие Тодороки в любой комнате ещё до того, как открывал глаза. Он вычленял его негромкий голос из любого, самого громкого шума. Он автоматически искал его силуэт на полигонах. И начал ненавидеть себя за это на каком-то физиологическом уровне. Потому что это ломало всю его картину мира. Это было неправильно. Тупо. Невозможно. Он никогда в жизни не смотрел на парней так. Он вообще о романтической херне никогда не думал — у него была одна чёткая, прямая как стрела цель: стать героем номер один, сокрушить всех, победить, доказать своё абсолютное превосходство. А не вот это вот всё. И уж точно не Тодороки. Ёбаный Тодороки Шото, который умудрялся одновременно вызывать у него желание взорвать всё вокруг и подойти ближе. Бакуго сидел на скамейке в пустой раздевалке после вечерней тренировки, уперевшись локтями в колени и свесив голову. Класс уже ушёл в общежитие, их далёкие голоса глухо затихали где-то в конце коридора. В глубине помещения шумела вода в душевых, капал кран. Раздался негромкий стук дверцы шкафчика и шаги. — Ты снова уходишь самым последним. Бакуго резко вскинул голову. Тодороки стоял прямо перед ним, небрежно вытирая мокрые волосы белым полотенцем. Блять. Опять. — Тебе заняться больше нечем, кроме как торчать тут? — процедил Кацуки. — Я ждал, пока освободится угловая кабина. — Иди в другую раздевалку, их тут три этажа. — Эта ближе. Кто бы сомневался. Бакуго раздражённо отвернулся, разглядывая свои руки. Пальцы мелко, противно подрагивали от усталости. Он вымотался. Смертельно вымотался — и от бесконечных нагрузок, и от непрекращающегося шторма в собственной голове. — У тебя кровь, — вдруг сказал Тодороки. — Чё? Шото сделал шаг вперёд, наклоняясь чуть ближе: — Костяшка разбита. На правой руке. Бакуго скосил глаза на ладонь. Действительно, кожа на среднем пальце была содрана, из узкой ранки медленно сочилась тёмная кровь. Видимо, зацепил обломок бетона, когда закладывал последний вираж. — Похер. Заживёт. — Нет, занесёшь грязь. Тодороки вздохнул — как-то непривычно мягко — и потянулся к настенному шкафчику, доставая маленькую аптечку Юэй. — Сиди спокойно. — Я тебе, блять, не детсадовец, чтобы надо мной кудахтать! — Тогда перестань вести себя как капризный ребёнок. — ЧЁ ТЫ СКАЗАЛ, СЛЫШЬ?! — Дай руку. Бакуго честно, искренне хотел послать его к чертям собачьим. Набрать побольше воздуха и выдать трёхэтажный мат, чтобы этот праведник наконец отвязался. Но почему-то горло пересохло, а язык словно прирос к нёбу. Тодороки опустился на скамью прямо напротив него, почти вплотную, и осторожно, едва касаясь, взял его правую ладонь в свою. И этого мимолётного жеста хватило, чтобы у Бакуго внутри с оглушительным треском рухнули последние предохранители. У Тодороки были тёплые руки. На удивление горячие, сухие ладони, несмотря на вечный холод, который ассоциировался с его причудой. Шото достал ватный тампон с антисептиком и принялся аккуратно, сосредоточенно обрабатывать края ссадины. Так бережно, словно держал в руках хрупкое стекло, а не чужую боевую клешню. Бакуго не мог пошевелиться. И не мог отвести взгляд. Он с какого-то пугающего ракурса рассматривал его лицо: длинные густые ресницы, ровную линию носа, край шрама, мелкие, едва заметные ожоги на левой стороне шеи. Он смотрел слишком долго. Слишком откровенно. И в какой-то момент Тодороки, почувствовав этот пристальный взгляд, поднял глаза. Их взгляды столкнулись в упор. У Кацуки внутри всё с грохотом оборвалось и улетело куда-то в бездну. — …Что? — совсем тихо, почти шёпотом спросил Тодороки, чуть подавшись вперёд. Это стало последней каплей. Бакуго дёрнулся, словно от удара током, и с силой вырвал свою руку из чужой. Пластиковый флакон из аптечки с грохотом покатился по полу, пачкая кафель антисептиком. — Не трогай меня, — выплюнул Бакуго, тяжело дыша. Тодороки замер с протянутой рукой. На его обычно спокойном лице впервые за всё время знакомства проступило чистое, неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на обиду. — Я сделал больно? — Нет. — Тогда почему ты— — Я СКАЗАЛ: НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Собственный крик показался Бакуго оглушительным, заполнившим всю пустую раздевалку. Тодороки медленно, покорно опустил руку на колени. — …Ладно. И это тихое, глухое «ладно» прозвучало хуже любого физического удара. Бакуго резко, на чистом адреналине подорвался со скамьи. Он видел, как Шото смотрит на него снизу вверх — всё ещё пытаясь разгадать, понять, нащупать причину этой вспышки. И от этого взгляда хотелось то ли разнести здесь всё к чертям, то ли провалиться сквозь землю. — Бакуго, я просто хотел— — ЗАТКНИСЬ! ПРОСТО ЗАТКНИСЬ! Он рванул с крючка свой рюкзак и пулей вылетел из раздевалки, едва не выломав дверь. Сердце колотилось где-то на уровне горла, мешая дышать. «Не трогай меня». Как будто дело было в дурацком прикосновении. Проблема была совсем в другом, и она жгла изнутри похуже любого пламени. Проблема была в том, что ему, блять, понравилось. До дрожи в коленях понравилось чувствовать чужие тёплые пальцы на своей коже. Бакуго резко затормозил посреди абсолютно пустого, залитого лунным светом коридора общежития. Силы будто разом покинули его. Он медленно шагнул к стене и с глухим стуком прислонился лбом к холодному бетону, зажмурившись. Тишина вокруг звенела, давила на перепонки. Где-то очень далеко, на других этажах, шла обычная, понятная школьная жизнь: кто-то спорил о домашке, кто-то смеялся. А у него внутри всё перекручивалось, ломалось и пересобиралось заново, без его на то согласия. Потому что прямо сейчас, в этой звенящей пустоте, мысль в его голове наконец оформилась — чёткая, неоспоримая и уничтожающая: «Я, блять, влюбился в Тодороки Шото».