пиздец

Следующие дни превратились для Бакуго в персональный, тщательно обустроенный ад. И самое паршивое заключалось в том, что вокруг не происходило ровным счётом ничего катастрофического. Мир не рушился. Наоборот — всё шло слишком, до тошноты обыденно. Лекции, изнуряющие тренировки на полигонах, рутинные дежурства по корпусу, нудная подготовка к промежуточным тестам и редкие, строго контролируемые выезды в город с про-героями. Жизнь Юэй катилась по рельсам так, словно ничего не изменилось. Только у Бакуго внутри всё полетело к чертям. Он осознал всю глубину катастрофы в понедельник утром. Кацуки проснулся за пять минут до будильника исключительно потому, что сверху, со стороны потолка, донеслись шаги. Тяжёлые, размеренные, чуть шаркающие. Тодороки. Этот придурок, как всегда, подорвался раньше всех и потащился вниз — за своей неизменной порцией ледяной воды или чая. Самым отвратительным было то, что Бакуго узнал его только по звуку шагов. Осознание этого факта вышло настолько омерзительным, липким и противоестественным, что Кацуки около минуты просто неподвижно лежал на спине, уставившись в серый потолок. В горле встал ком, к желудку подступила дурнота — казалось, его сейчас натурально стошнит от собственной беспомощности. — Да блять не может быть… — хрипло, досадно пробормотал он в пустую комнату. Но реальность сурово щелкнула его по носу: могло. Ещё как, блять, могло. Резким рывком сев на кровати, Бакуго с силой потер лицо ладонями, надеясь содрать это наваждение. Не помогло. В памяти тут же, точно по щелчку, вспыхнула субботняя сцена в раздевалке: сухая, горячая ладонь Тодороки, сжимающая его пальцы, немигающий взгляд разноцветных глаз и это тихое, дурацкое: «Я сделал больно?» Бакуго зажмурился так сильно, что под веками поплыли багровые круги, а в висках застрелило. Нет. Нахуй. Заблокировать, стереть, выжечь. Он не станет об этом думать. Ни секунды. Проблема ведь решалась элементарно, как любая тактическая задача на поле боя: нужно просто изолировать источник раздражения. Перестать контактировать с Половинчатым вне учебного процесса. Игнорировать. Не смотреть в его сторону. Избегать общих пространств. Всё. Задача ясна, выполнение — гарантировано. Легко же, блять. Абсолютно, сука, легко. Спустя пятнадцать минут он уже сидел на общей кухне, с такой яростью закручивая ложкой вихрь в кружке с чёрным кофе, что тёмные капли летели на пластик стола. — Баку-бро, ты чего такой… э-э-э… живописный с самого утра? — осторожно поинтересовался Киришима, косясь на него из-за тарелки с хлопьями. — Я всегда такой. — Не-е-е, — подал голос Каминари, аккуратно отодвигаясь вместе со стулом подальше. — Сегодня у тебя прям режим «убью любого за неправильный вдох». — Ну так дыши правильно, если жить охота, — процедил Бакуго, не глядя на него. Денки шумно фыркнул, утыкаясь в свою кружку. И в этот самый момент в проёме кухни показался Тодороки. Бакуго спиной, каждым оголённым нервом почувствовал его появление ещё до того, как Шото переступил порог. До того, как скользнул взглядом по присутствующим. Кацуки просто тупо, животно ощутил его присутствие: этот едва уловимый шлейф прохлады, который всегда тянулся за его правой стороной, шуршание домашних штанов и тонкий запах мятного шампуня после душа. Это было настолько за гранью нормального, что волна ярости — чистой, дикой, защитной — мгновенно затопила сознание Бакуго. Тодороки, судя по всему, тоже зафиксировал его присутствие. На какую-то долю секунды в пространстве между столом и плитой повисла густая, неестественная пауза. — Доброе утро, — ровно произнёс Шото, проходя вглубь. — Нихера оно не доброе, завали свой рот, — огрызнулся Бакуго, с маниакальным упорством разглядывая дно своей чашки. — …Ладно. Тодороки спокойно, как ни в чём не бывало, прошёл к чайнику. И эта его гребаная, непоколебимая стабильность вымораживала Бакуго сильнее любого оскорбления. Ни тени неловкости после раздевалки. Ни капли раздражения на грубость. Ни малейшего желания дать заднюю. Просто обычный, дефолтный Тодороки. Как у него, блять, вообще получалось функционировать с такой пустой башкой? Бакуго зло в два глотка плеснул в себя кофе и тут же поморщился, едва не взвыв — кипяток нещадно обжёг язык. — Ты снова не спал ночью? — вдруг негромко спросил Тодороки, оборачиваясь от столешницы. В тишине кухни ложка в руке Каминари со звонким стуком ударилась о край чашки и упала на стол. Киришима замер с открытым ртом. — Чё ты сказал? — медленно, с расстановкой переспросил Бакуго, чувствуя, как на ладонях отчётливо закололо от готовых сорваться искр. — У тебя синяки под глазами, — Шото указал пальцем на своё лицо, поясняя. — Обычно они меньше. Сегодня совсем тёмные. — Ты чё, блять, действительно страх потерял, Половинчатый? Тодороки едва заметно свёл брови к переносице, искренне не понимая, на какую мину он только что наступил. — Я просто спросил. Это из-за нагрузок? — А я тебе просто говорю: завали ебало и отъебись от меня. Раз и навсегда. В помещении воцарился такой вакуум, что стало слышно, как за окном шумит ветер. Киришима, мгновенно растеряв весь свой утренний задор, осторожно поднялся, хватая Каминари за шкирку: — Эм… ребят, мы, пожалуй, пойдём… во дворе воздухом подышим перед уроками. — Отличная, блять, идея, — выплюнул Кацуки, не оборачиваясь. Когда тяжёлая дверь за парнями захлопнулась, атмосфера на кухне не разрядилась — она стала в разы хуже. Воздух сделался плотным, душным. Они остались вдвоём. Тодороки молча, плавно налил чай в кружку. Он выглядел абсолютно, кристально спокойным, но Бакуго, к своему величайшему отречению, уже слишком детально изучил этого придурка. Он видел микроскопические маркеры: чуть более жёсткую линию плеч, едва заметную заминку перед тем, как сделать глоток. Шото понял. Понял, что происходит какая-то херня, и это понимание, судя по всему, его тяготило. От этого у Бакуго в груди заскреблось мерзкое, уродливое чувство вины, которое он ненавидел сильнее всего на свете. — Ты злишься на меня из-за того, что произошло в раздевалке? — прямо спросил Тодороки, глядя поверх кружки. Бакуго с глухим стуком опустил свою чашку на стол, едва не расколов керамику. — Нет. — Тогда в чём причина? Почему ты так разговариваешь? — С какого перепугу я вообще должен перед тобой отчитываться?! Тебе-то какое дело? — Потому что мы друзья. Кацуки медленно, словно через силу, поднял голову. Тодороки смотрел на него в упор. Прямо, открыто. В его голосе не было ни капли дешёвого пафоса, ни грамма подросткового смущения, никакого двойного дна. Он просто констатировал факт, который для него являлся абсолютной истиной: «Мы друзья». И у Бакуго внутри что-то судорожно, болезненно сжалось. Потому что до его воспалённого мозга наконец дошло: этот половинчатый кретин действительно так думал. После всего дерьма, после бесконечных криков, взаимных подколов, драк на грани фола и неприкрытой агрессии — Тодороки Шото искренне считал его своим другом. — Не мели хуйни, — глухо, почти без прежней злости бросил Бакуго, резко поднимаясь со стула. Он вылетел из кухни прежде, чем Шото успел открыть рот для ответа.

***

План по изоляции с треском провалился в первые же часы. У Бакуго сложилось стойкое ощущение, что академия Юэй во главе с Айзавой устроила против него персональный заговор. На практической боевой подготовке их без объяснения причин швырнули в одну команду. Во время разбора полётов в классе Айзава дважды вызывал к доске именно их двоих, заставляя демонстрировать тактику совместного подавления зон. Даже в столовой во время обеда этот двухцветный ублюдок умудрился материализоваться за столом именно в тот момент, когда Бакуго собирался в одиночестве пережевывать свой рис. — Бакуго, ты сегодня прям фонишь агрессией, — заметил Серо, уворачиваясь от очередного резкого движения Бакуго на тренировочном поле. — Металл плавится. — За своей причудой следи, скотч ходячий, пока я тебе руки не оторвал. — Во-о-о, видишь? Раньше ты хотя бы изобретательно матерился. А сейчас просто лаешь. Бакуго пропустил шпильку мимо ушей, срываясь на рывок. Взрывная волна с грохотом разнесла плечевой сустав тренировочного робота-имитатора, сминая сталь в гармошку. — Слишком размашисто, — послышался ровный, раздражающий голос справа. — Ты вкладываешь лишний импульс в замах и открываешь левый бок. — Я ТЕБЯ, БЛЯТЬ, СПРАШИВАЛ?! В ту же секунду мощная стена острого льда с грохотом выросла прямо на траектории движения второго робота, который уже заносил металлический манипулятор над слепой зоной Бакуго. Чёрт. Снова. Этот придурок прикрывал его спину механически, вообще не тратя времени на размышления. Это происходило на уровне чистых, первобытных рефлексов, как нечто само собой разумеющееся. И Бакуго, к своему вящему неудовольствию, стал замечать эту синхронность слишком чётко. — Слева, угол тридцать, — бросил Шото. — Вижу, не слепой! Взрыв. Резкий излом ледяного потока. Волна обжигающего жара, компенсирующая падение температуры. Тайминг в долю секунды. Они работали вместе идеально. И это бесило, пожалуй, сильнее всего остального. В процессе боя Бакуго с ужасом поймал себя на том, что считывает микродвижения Тодороки ещё до того, как тот успевает активировать причуду. Они двигались в каком-то безумном, едином ритме — без команд, без предварительных планов, чисто на интуиции и рефлексах. Айзава-сенсей, наблюдавший за ними со скрещенными на груди руками, сухо резюмировал в громкоговоритель: — Неплохо. Наконец-то вы начали использовать серую жидкость в черепных коробках вместо того, чтобы пытаться прибить друг друга в процессе. — Я всё ещё могу его прибить, — по привычке огрызнулся Бакуго, вытирая пот со лба тыльной стороной перчатки. — Но ты этого не сделаешь, — спокойно отозвался Тодороки, деактивируя лёд. И от этих простых слов у Кацуки в грудной клетке снова что-то болезненно, туго перетянуло удавкой. К вечеру Бакуго вымотался до такой степени, что перед глазами плыли серые круги. Но физическая усталость не принесла облегчения — мысли о Тодороки никуда не делись. Напротив, подчиняясь какому-то извращённому закону физики, чем сильнее Кацуки пытался забить их ногами в самый дальний угол сознания, тем навязчивее и крупнее они становились. Он ненавидел это состояние. Ненавидел то, как предательски сбивался ритм его сердца, стоило Шото оказаться в радиусе двух метров. Ненавидел свой собственный, сука, взгляд, который против воли выискивал двухцветную макушку в толпе одноклассников. Ненавидел это глупое, тягучее желание просто постоять рядом подольше, послушать его дурацкий бубнёж. И больше всего на свете он ненавидел самого себя. Потому что внутри, под слоями злости и гордости, сидел панический страх перед мыслью, которую он боялся даже просто облечь в слова. Это было неправильно. Неправильно, блять, по всем фронтам. Он рос и формировался в системе координат, где топовые герои являлись абсолютными монолитами силы. Стабильности. Нормальности. И пускай современное общество вокруг давно разбило старые догмы и лояльно относилось к любым проявлениям чужих чувств, в подкорку Бакуго намертво въелось глухое, консервативное ощущение: он не должен, просто не имеет права так смотреть на другого парня. Тем более — на этого заносчивого Половинчатого. Тем более — ТАК. Эти внутренние тиски делали его поведение ещё более невыносимым. Агрессия росла с каждым часом, требуя немедленного выхода. — Бакуго, хорош, ты сейчас реально стены к чертям разнесёшь! — крикнул Каминари, когда Кацуки в сердцах припечатал мощный направленный взрыв прямо в армированную стену полигона. — Шаг назад сделай, если жить дорого! — Да я и так в десяти метрах от тебя стою, маньяк! — ЗАВАЛИСЬ! Тодороки, проигнорировав летящие искры, подошел к нему ближе остальных. — Ты перегреваешься, Бакуго. Твои каналы не успевают остывать. — Не лезь ко мне, блять! Тебе жить надоело?! — От тебя буквально идёт дым. — И ЧЁ С ТОГО?! Шото остановился в шаге, спокойно, в упор выдерживая его бешеный, налитый кровью взгляд. — Ты снова это делаешь. Пытаешься злиться превентивно. Кацуки осекся, воздух застрял в горле. Потому что этот двухцветный ублюдок снова попал не бровь, а в глаз. Бакуго действительно начинал орать и взрываться ещё до того, как происходило хоть что-то стоящее. Он отчаянно, из последних сил пытался удержать себя в привычных, безопасных рамках — громкого, злого, понятного всем психопата. Потому что стоило ему хоть на секунду ослабить этот контроль, опустить щиты, как ментальное пространство тут же затапливали мысли о Тодороки. — Не строй из себя самого умного, — тихо, со свистом процедил Бакуго, сжимая кулаки. — Я не строю. — Тогда перестань, сука, смотреть на меня вот так. Тодороки едва заметно нахмурился, вглядываясь в его побледневшее лицо. — Как — «так»? И вот на этот вопрос у Бакуго ответа не нашлось. Потому что объяснить Шото, что его взгляд заставляет Кацуки чувствовать себя кем-то невероятно важным, нужным и… уязвимым, было равносильно собственноручной капитуляции. Он резко крутанулся на пятках, скрывая лицо. — Бесишь. — Ты стал говорить это в три раза чаще, чем в прошлом месяце. — Потому что ты, блять, и бесить меня стал в три раза сильнее! Шото промолчал, отведя взгляд в сторону обломков. — Я действительно не понимаю, что именно я делаю не так. И этот его тихий, потерянный тон снова вбросил в кровь Бакуго убойную дозу вины. Крыша ехала медленно, но уверенно. После окончания общих занятий большая часть курса дружно свалила в общежитие — отмываться и ужинать. Бакуго намеренно остался в тренировочном зале, доводя себя до полного изнеможения. Он с остервенением выбивал одиночные серии взрывов по уцелевшим мишеням. Пот заливал глаза, ладони нещадно пекло сквозь плотную ткань перчаток, мышцы предплечий ходили ходуном от перенапряжения. Ему жизненно необходимо было выжечь, выбить, выплавить эту херню из своей головы. Физическая боль должна была заглушить ментальную. Хотя бы на пару часов. Взрыв. Ещё один, мощнее. До хруста в суставах. — Ты снова гробишь себя в одиночку. Бакуго резко, едва не сорвав поясницу, развернулся на месте. В дверях зала, опёршись плечом о косяк и закинув полотенце на шею, стоял Тодороки. — Ты чё, блять, слежку за мной установил?! — тяжело дыша, выплюнул Кацуки. — Нет. Я забыл свою термобутылку на скамейке. Пришёл забрать. — Забирай своё барахло и вали нахер отсюда! Шото не спеша подошёл к лавке, перехватил бутылку, но уходить почему-то не торопился. Он несколько секунд молча, со стороны наблюдал, как Бакуго сдёргивает перчатки, обнажая покрасневшую, влажную кожу рук. — Ты избегаешь меня, — негромко произнёс Тодороки. Это был не вопрос. Констатация факта. Бакуго хрипло, зло рассмеялся, запрокинув голову: — Да ладно? Дошло наконец? Может, это потому, Половинчатый, что мне до колик в печёнках надоело слушать твою тупую рожу? — Обычно в таких случаях говорят «видеть твою тупую рожу», — ровно поправил Шото. «Сука. Он даже такие мелочи ловит». — Да какая, блять, разница, чё я сказал?! — окончательно сорвался на крик Бакуго, делая шаг вперёд. Тодороки смотрел на него — как всегда, слишком внимательно, слишком глубоко, прямо под кожу. — Это всё ещё из-за раздевалки? Из-за того, что я взял тебя за руку? У Кацуки внутри всё мгновенно превратилось в натянутую до звона струну. — Нет, блять! Нет! — Тогда почему ты так реагируешь на любое моё слово? — Потому что ты меня заебал своими тупыми вопросами! Долбаный ты придурок! Яростный крик эхом отскочил от высоких бетонных стен пустого зала и медленно затих. Тодороки замолчал. И в этой внезапно наступившей, звенящей тишине Бакуго вдруг с отчётливым уколом совести понял, что перегнул черту. Совсем немного, но перегнул. Потому что на лице Шото мелькнула тень. Очень слабая, почти неуловимая для постороннего глаза, но Кацуки уже слишком хорошо натренировал свой внутренний радар на этого человека. Тодороки выглядел… расстроенным. По-настоящему. — …Ладно, — тихо, как-то глухо сказал Шото, опуская голову. — Извини. И это было самым паршивым, самым уродливым финалом. Потому что просить прощения здесь должен был точно не он. Бакуго судорожно отвернулся обратно к разбитым мишеням и наотмашь, без замаха выдал короткий, яростный хлопок причуды. Последний манекен разлетелся в щепки. — Не извиняйся передо мной. — Тогда что мне нужно сделать, чтобы ты перестал злиться? — спросил Шото в спину. «Не смотреть на меня так, будто я для тебя что-то значу». «Не подходить ко мне близко». «Не произносить моё имя этим своим ровным, блять, голосом». «Просто не быть Тодороки Шото». Но вместо всего этого ментального крика Бакуго лишь тяжело, рвано выдохнул сквозь плотно сжатые зубы: — Ничего. Просто оставь меня в покое. Тодороки постоял молча ещё несколько секунд, словно взвешивал на ладони какие-то важные, но невысказанные слова. Затем поудобнее перехватил свою бутылку и медленно пошагал к выходу из зала. У самой двери, на границе света и тени, он остановился и обернулся: — Я всё равно буду с тобой общаться, Бакуго. Извини, но тут у тебя не выйдет всё решить в одиночку. Он произнёс это абсолютно спокойно. Просто поставил перед фактом, который не подлежал обсуждению. А затем скрылся в темноте коридора, оставив Кацуки одного. Бакуго остался стоять посреди разгромленного зала, чувствуя, как две вещи одновременно бьют его обухом по голове. Первая: его сердце снова колотилось где-то в районе подбородка, разгоняя по венам сумасшедший пульс. Вторая, самая жуткая и зубодробительная: какая-то часть его существа была до безумия, до дрожи в пальцах рада услышать это глупое обещание. От этого противоречия внутри хотелось просто орать во весь голос.