пиздец

Кацуки возненавидел ночь. Возненавидел её до зубного скрежета. Днём удерживать шаткое равновесие ещё удавалось. Днём вокруг бурлил спасительный, оглушающий хаос: тренировки до седьмого пота, нудные лекции, патрули по забитым улицам, вечный ор Каминари над ухом, дурацкие шутки Серо и бесконечный, въедливый бубнёж Деку. Этот белый шум служил идеальным ментальным щитом — он просто не оставлял пространства для лишних мыслей. Но когда на Юэй опускалась ночь, щиты разлетались в щепки. В пустой, гнетущей темноте комнаты тишина давила на уши, и наружу выползало всё то дерьмо, которое он с таким остервенением выжигал из себя при свете солнца. Тодороки смотрел слишком пристально. Тодороки замечал непозволительно много. Тодороки продолжал существовать в его пространстве с такой невозмутимой, железобетонной естественностью, будто мир вокруг не трещал по швам. И самое паршивое, самое унизительное: Бакуго поймал себя на том, что начал ждать этих проклятых ночных встреч на кухне. И вот это уже был полный, беспросветный пиздец. Часы на тумбочке показывали половину второго ночи, когда Кацуки снова выкинуло из сна. Без видимой причины. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, и ловил ушами каждый шорох. На верху царила мёртвая, глухая тишина. Значит, этот половинчатый придурок ещё у себя. Ещё не спускался. Бакуго замер, укусив себя за губу, а в следующий миг резко, со злостью сел на постели, запустив пальцы в растрёпанные волосы. — Да ты, блять, издеваешься надо мной… — прошипел он в пустоту. Он только что поймал себя на подслушивании. Он проверял чужой режим сна. Осознание этого факта ударило по эго с такой силой, что захотелось вылететь во двор прямо через окно и разнести к чертям половину тренировочного полигона. Вместо этого он рывком натянул помятую футболку и, тяжело ступая голыми пятками по прохладному линолеуму, потащился вниз. На кухне уже горел тусклый, рассеянный свет. Шото сидел за общим столом, обхватив длинными пальцами большую кружку. Перед ним лежала раскрытая книга по праву. Волосы после душа были влажными и беспорядочно торчали в разные стороны, а рукава плотной серой толстовки он закатал до локтей, обнажая бледные предплечья. Услышав резкий шаг на пороге, Тодороки не спеша поднял голову. — О. Бакуго. — Не «о», блять, а какого хера ты опять тут высиживаешь? — с ходу пошёл в атаку Кацуки, напуская на себя как можно более свирепый вид. — Чай пью. — В два часа ночи? У тебя с башкой всё в порядке? — Да. — Это крипово, Половинчатый. Нормальные люди в это время спят. — Ты тоже здесь. Бакуго раздражённо цыкнул, проглотив очевидный контраргумент, и с размаху дёрнул дверцу холодильника. Резкий, мертвенно-белый свет полоснул по глазам. Он схватил бутылку с водой, хотя пить не хотелось совершенно. Ему просто нужно было легальное прикрытие. Повод задержаться ещё на пару минут, потому что мысль о возвращении в пустую тёмную комнату вызывала протест. И эта собственная слабость бесила до дрожи. Тодороки, потеряв к его выпадам интерес, снова опустил взгляд в книгу. Между ними потянулась тишина — удивительно мягкая, лишённая привычного напряжения. И это тоже было неправильно. В компании любого другого человека Бакуго либо орал, либо демонстративно врубал полный игнор. С Тодороки всё чаще случались вот такие патовые моменты: когда слова были не нужны, но и уходить почему-то не хотелось. — Ты так и будешь стоять у открытого холодильника? — негромко спросил Шото, даже не переворачивая страницу. — А тебе не один хрен, где мне стоять? — Просто дверь открыта уже больше минуты. Продукты испортятся. Бакуго с треском захлопнул дверцу. — Заебал. — Ты сегодня спокойнее, — заметил Тодороки и наконец отложил книгу в сторону, переключая всё своё внимание на Кацуки. — Чего ты там вякнул? — Обычно ты агрессивнее. А сейчас нет. — Ещё раз тебе говорю: нормальные люди не занимаются аналитикой чужой агрессии в три часа ночи. — Возможно. Прежде чем мозг успел выдать запрещающую команду, ноги сами понесли Бакуго вперёд. Он выдвинул стул и с глухим стуком плюхнулся на него прямо напротив Шото, демонстративно отвернувшись к окну, по стеклу которого лениво размазывались капли затяжного осеннего дождя. Тодороки мягко перевернул страницу. — Ты опять не спишь нормально? — Ты опять задаёшь свои тупые вопросы? — Это не ответ, Бакуго. — А я не на допросе, чтобы тебе отвечать. Шото вдруг тихо, едва слышно хмыкнул. Звук был настолько коротким и непривычным, что Бакуго мгновенно подобрался, подминая под себя пальцы. — Чё это сейчас было? — Что? — Ты сейчас… поржал надо мной, что ли? — Нет. — Врёшь, сука. Я же слышал. Тодороки чуть отвёл взгляд, утыкаясь носом в край кружки. — Может быть. Немного. Уголок его губ мазнул вверх — слабо, почти призрачно. И этого короткого движения хватило, чтобы у Бакуго в груди всё с треском заклинило. Тодороки редко выглядел расслабленным. Спокойным, собранным, отстранённым — да, всегда. Но не расслабленным. А сейчас, сонный, со спутанными двухцветными прядями, в этой мягкой желтизне кухонной лампы, он казался каким-то… слишком живым. Настоящим. Тёплым. Бакуго резко отвёл взгляд, чувствуя, как к скулам приливает жар. Блять. — Ты странный, — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно грубее. — Мне часто об этом говорят. — Не, я серьёзно. Как ты вообще умудряешься существовать с такой рожей? — С какой именно? — Да с такой… — Кацуки запнулся, не в силах подобрать подходящее оскорбление. — Слишком ровной. Словно тебе на всё плевать. Шото ненадолго задумался, глядя на свои пальцы, обхватившие кружку. — Не знаю. Никогда не думал об этом. — Бесит. — Ты часто говоришь «бесит», когда тебе не хватает слов, чтобы выразить мысль. Бакуго уставился на него, сузив глаза до опасных щелок. — Ты щас напрашиваешься на то, чтобы я тебе зубы пересчитал? — Нет. Просто делюсь наблюдениями. И снова этот проклятый, ровный, размеренный тон. Без капли вызова или издёвки. Любой другой на месте Тодороки уже либо глумился бы, либо сознательно выводил на эмоции. А этот придурок просто озвучивал то, что видел. Напрямую. — Ты слишком много думаешь обо мне, Половинчатый, — фраза сорвалась с языка прежде, чем Кацуки успел поставить ментальный блок. — Наверное, — без тени сомнения согласился Шото. — Чё значит «наверное»?! — Мы стали часто работать в паре на тренировках. — И чё с того? — Я пытаюсь понять тебя. Понять, как ты мыслишь. Сердце Бакуго сделало тяжёлый, болезненный кувырок, ударив в рёбра. — Нахера это тебе? Шото нахмурился, и между его бровей залегла глубокая складка — вопрос Кацуки искренне поставил его в тупик. — Потому что ты важен для команды. Мы должны действовать как один организм. Рациональное. Логичное. Абсолютно каноничное для Юэй объяснение. Но внутри у Бакуго от этих слов что-то со свистом рухнуло вниз, оставляя после себя холодную, горькую пустоту. «Для команды». Ну конечно. А на какой ответ он, блять, вообще рассчитывал? На какую херню надеялся его воспалённый мозг? — Ты слишком серьёзный, аж тошно, — глухо пробормотал он, утыкаясь взглядом в стол. — Ты тоже. — Нихера подобного. — Очень серьёзный, — с мягкой настойчивостью повторил Тодороки. — Просто ты привык закрываться шумом. Бакуго набрал в грудь воздуха, чтобы выдать привычную порцию отборного мата, но внезапно осознал, что у него нет ни одного весомого аргумента. Этот половинчатый ублюдок снова считал его как открытую книгу. Это раздражало на каком-то физиологическом уровне. — У тебя дебильная привычка — лезть людям под кожу, — буркнул Кацуки, крутя в руках бутылку. — Я делаю это не специально. — Ну да, конечно. Ты просто криповый от природы. — Возможно. И снова этот едва заметный, призрачный смешок в глубине чужих глаз. Бакуго почувствовал, как уголок его собственного рта предательски дёрнулся вверх. Он попытался задавить улыбку, мгновенно напуская на себя самый мрачный вид, но было поздно — Тодороки заметил. — Ты сейчас улыбнулся? — совершенно серьёзно, подавшись вперёд, спросил Шото. — Сдохни, Половинчатый. Тебе показалось. — Это был первый раз за всю неделю, когда ты не кривился. — Я тебя сейчас прямо за этим столом в щепки разнесу, понял меня?! — Значит, это будет второй раз. Кацуки несколько секунд дико, ошарашенно смотрел на него, а затем, не выдержав абсурдности момента, коротко и хрипло фыркнул. Тодороки замер, перестав дышать. В этот миг тишина на кухне изменила свою структуру — она стала густой, почти осязаемой. Потому что они оба это поняли. Бакуго только что… почти нормально посмеялся в его присутствии. Без злости. Без сарказма. Просто потому, что ему впервые за долгое время стало легко. Резко отодвинув стул, Кацуки подскочил на ноги. — Всё, хорош. Я пошёл к себе. — Почему? Мы же нормально сидели. — Потому что я так хочу. Свободен. — Но ты выглядел спокойным. — А сейчас я выгляжу как человек, который оторвёт тебе голову, если ты не закроешь пасть. Тодороки чуть наклонил голову набок, и двухцветные пряди рассыпались по его лбу. — Нет. Не выглядишь. Ты сейчас совсем не злой, Бакуго. И снова этот прямой, сканирующий взгляд разноцветных глаз. У Кацуки внутри всё натянулось до предела, готовое лопнуть в любую секунду. Потому что Тодороки сидел перед ним — сонный, растрёпанный, с мягкой хрипотцой в голосе после долгого молчания. И Бакуго снова поймал себя на том, что смотрит непозволительно, преступно пристально. На его ровные губы. На шрам, который в этом полумраке казался мягче. На тёмные ресницы. Блять. Это край. Он резко развернулся спиной к столу, сжимая кулаки до белых костяшек. — Не пялься на меня, слышишь? Заебал свой рентген включать. — Вообще-то это ты на меня смотришь, — тихо, но отчетливо донеслось в спину. — ЗАТКНИСЬ! Шото послушно замолчал, но по тени на стене было видно, что он продолжает напряжённо думать, пытаясь разгадать эту шараду. Бакуго уже сам не понимал, какого хрена с ним происходит. Рядом с этим человеком его одновременно разрывало от двух полярных желаний: сбежать на другой конец планеты и остаться в этой кухне до самого рассвета, просто чтобы чувствовать его присутствие. Он перехватил бутылку воды и сделал широкий шаг к выходу. — Бакуго. «Сука, да отпусти ты меня…» — Ну чё ещё?! — Кацуки обернулся у самого порога, готовый сорваться на крик. Тодороки немного помедлил, опустив взгляд на свою кружку, а затем произнёс — тихо, но с какой-то сокрушительной, пугающей честностью: — Мне нравится, когда ты такой. Спокойный. Воздух словно разом выкачали из помещения. Бакуго медленно, всем корпусом развернулся обратно. Шото сказал это без грамма подтекста. Без намёка на флирт или глупую шутку. Он просто констатировал факт, потому что Тодороки никогда не умел играть словами. Если он что-то озвучивал — значит, это являлось его абсолютной правдой. — Ты больной наглухо, — хрипло, почти беззвучно выговорил Бакуго. — Возможно. И снова тишина. Звенящая, давящая тишина, в которой собственный пульс Бакуго стучал где-то в гортани, перекрывая кислород. Это было уже слишком. Это выходило далеко за рамки его оборонительной системы, он просто не знал, как с этим справляться. А потому сделал единственное, что умел в совершенстве: возвёл стену. — Иди нахер, Половинчатый. Просто иди нахер. Он вылетел из кухни почти бегом, тяжело дыша и не разбирая дороги. И уже взлетая по ступеням лестницы на свой этаж, в наступившей тишине корпуса он отчётливо услышал тихий, бархатистый звук снизу. Тодороки всё-таки тихо засмеялся.