пиздец

Бакуго не сразу понял, что делает это специально. Сначала это выглядело как обычная загруженность перед экзаменами, потом — как глухая, выматывающая усталость, под конец — как новая, дурная привычка. Но в какой-то момент точка невозврата была пройдена, и стало очевидно: он просто перестал оставаться с Тодороки в одном помещении дольше, чем этого требовал приказ. Не из злости. Не из привычного, бьющего через край раздражения. А из чего-то гораздо более неудобного — из ледяной, трезвой ясности. На следующий день после их ночного разговора на кухне Кацуки ушёл с полигона раньше всех, швырнув Киришиме короткое «сам разберусь». На следующий — молча переписался в другую пару у Ииды, не утруждая себя объяснениями. Это происходило плавно, почти незаметно для окружающих, словно кто-то медленно, оборот за оборотом, выкручивал ручку громкости на радиоприёмнике, пока связь окончательно не оборвалась. И никто вокруг ничего не понял. Кроме Тодороки. На вечерней тренировке Киришима растерянно огляделся по сторонам, вытирая пот со лба: — Стоп, а Бакуго что, опять ушёл? — Да, — Иида сверился с планшетом, ровно чиркнув ручкой. — Он сдал нормативы на двадцать минут раньше потока и отпросился у Айзавы-сенсея. Тодороки стоял чуть в стороне, рассеянно разминая пальцы левой руки. Его взгляд был прикован к бетонной стене, где ещё секунду назад багровели остаточные вспышки чужого взрыва. Но самого Бакуго там уже не было. — Он сегодня вообще какой-то… — Каминари неопределённо покрутил пальцем в воздухе. — Занятый, — хмуро перебил его Киришима. — Наверное. В общежитии эта глухая стена стала ещё ощутимее. Бакуго математически просчитывал время, чтобы не пересекаться с ним на кухне. Перестал огрызаться на чужие дурацкие вопросы в гостиной. Перестал взрываться там, где раньше разнёс бы половину мебели. Он не стал тише — он стал отсутствующим. И это ледяное, глухое безразличие пугало Тодороки сильнее, чем любая вспышка его ярости. Впервые Шото перехватил его случайно. Поздно вечером, в пустом коридоре третьего этажа. Бакуго шёл к лестнице, даже не замедлив шаг, уставившись прямо перед собой — словно не видел, словно не знал, что в трёх метрах от него стоит человек. — Бакуго, — негромко позвал Шото. Кацуки остановился не сразу. На долю секунды показалось, что он проигнорирует звук, но плечи под черной футболкой резко напряглись, и он медленно, нехотя повернул голову. — Чего тебе? Голос прозвучал сухо, плоско, безжизненно. Никакой искры. Никакого вызова. — Ты избегаешь меня? — прямо спросил Тодороки, делая шаг вперёд. Бакуго коротко, неестественно усмехнулся. В этой усмешке была одна пустота. — Блять, Тодороки, тебе кажется. Отъебись. И пошёл дальше. Без привычной тяжёлой паузы, без попытки доказать свою правоту, без яростного «заткнись». Просто развернулся и ушёл. Тодороки остался стоять один под тусклой мигающей лампой коридора. И это был первый раз, когда Шото зацепило по-настоящему. Не грубость, не резкий отказ — его зацепила та пугающая скорость, с которой Бакуго рвал между ними все нити, будто любое, даже мимолётное касание взглядов причиняло ему физическую боль. На следующий день Тодороки начал наблюдать. Не нарочно — просто взгляд сам выхватывал светлую макушку в толпе. Бакуго демонстративно уходил на дальний край аудитории во время брифингов. Не вступал в перепалки, когда Каминари начинал отпускать шутки в его адрес. Не спорил с Айзавой. И самое паршивое — он больше не смотрел на Шото. Вообще. Раньше чужой взгляд всегда висел на Тодороки тяжёлым, колючим грузом — злым, раздражённым, но осязаемым. Теперь на его месте осталась только пустота. На обеде Мидория испуганно зашептал, косясь на дальний стол: — Ребят, Каччан сегодня… он вообще в порядке? На него это не похоже. — Да ладно тебе, Деку, он всегда в режиме радиомолчания, когда недоволен, — отмахнулся Каминари, жуя рис. — Нет, — тихо, очень серьёзно отозвался Киришима. — Это другое. Он словно не здесь. Тодороки сидел рядом, молча глядя в свою тарелку, но внутри него впервые за долгое время было шумно. Мысли ворочались тяжело, цепляясь одна за другую. Он вспоминал. Отрывками. Тот ночной полумрак, холодный чай, тишину кухонного стола и то, как Бакуго хрипло выдохнул ему в лицо: «Ты, блять… красивый». Сначала Шото показалось, что это была ошибка. Вспышка секундной слабости, которую Кацуки поутру сам же сотрёт в порошок. Но теперь, глядя на то, какими аккуратными, выверенными шагами Бакуго обходит его по дуге, Тодороки наконец понял истинный масштаб катастрофы. Это не было шуткой. Не было секундной глупостью. Это было признание. И Бакуго, который ненавидел быть уязвимым больше всего на свете, теперь просто пытался выжить после собственной откровенности. Вечером Тодороки снова пришёл на кухню. Один. Как всегда. Но впервые в жизни вкус чая его вообще не интересовал. Он сидел и ждал, слушая мерный стук настенных часов, и это липкое, незнакомое чувство ожидания стягивало узлом горло. Бакуго пришёл поздно. Вошёл тихо и замер на пороге, едва заметив чужой силуэт у окна. Пауза между ними растянулась, зазвенела, превращаясь в натянутый до предела провод. — Ты здесь, — выдохнул Бакуго. Это был не вопрос. Констатация факта. — Да, — ответил Тодороки. Кацуки дёрнул желваком на щеке, тупо кивнул и прошёл к холодильнику. Достал пластиковую бутылку, открутил крышку, сделал глоток. Всё это время он упорно смотрел куда-то в район кафельного фартука на стене. Ни единого подкола. Никакого зрительного контакта. Тодороки наблюдал за каждым его движением, чувствуя, как внутри всё сильнее закипает тяжёлое, нетипичное для него напряжение. — Ты меня избегаешь, — ровно произнёс Шото. Бакуго медленно, с глухим стуком закрыл дверцу холодильника. — Нет. — Да. — Ты заебал уже с этим, Половинчатый. — После того разговора ты перестал со мной разговаривать. Ты уходишь каждый раз, когда я захожу в комнату. Кацуки замер, глядя на бутылку в своей руке, а потом сухо, горько усмехнулся: — А ты, блять, я смотрю, зря время не терял. Заметил всё-таки. В его голосе не было ярости — только усталое, выжженное признание поражения. И от этого Тодороки стало по-настоящему не по себе. — Почему? — тихо спросил он, делая шаг от окна. Бакуго не ответил сразу. Он слишком аккуратно, почти бережно поставил бутылку на край стола. Не швырнул, как сделал бы раньше. — Потому что ты начинаешь думать о лишнем, — глухо сказал он, наконец повернув голову. И впервые за эту чертову неделю он посмотрел прямо в глаза Тодороки. Открыто. Без уходов в сторону, без своей привычной брони. — О чём лишнем? — Шото сделал ещё шаг. — О том, о чём тебе, нахуй, думать не надо. Тодороки моргнул, и в этот момент в его голове словно захлопнулся последний замок. Пазл сложился. — Я сказал это случайно, — Бакуго отвёл взгляд, его голос упал до едва различимого шёпота. — Забудь. — Нет, — отрезал Тодороки. Кацуки мгновенно подобрался, пальцы на столе сжались в кулаки: — Чё «нет»? — Ты сказал это не случайно, Бакуго. Воздух на кухне стал плотным, тяжёлым, как перед грозой, но кристально ясным, словно вымытое стекло. Бакуго судорожно выдохнул, его челюсть заходила ходуном от сдерживаемого напряжения. — Ты… ты хоть сам-то понимаешь, что это, блять, значит? Для меня. Для тебя. Тодороки помолчал секунду, разглядывая резкие, ломаные линии чужого лица, а затем спокойно, с абсолютной, пугающей уверенностью произнёс: — Теперь понимаю. После этих слов Бакуго больше всего на свете захотелось встать и уйти. Не потому, что разговор стал неприятным, а как раз наоборот — всё было слишком спокойным. Тодороки не выглядел шокированным или растерянным, он не начал задавать тысячу глупых вопросов. Он просто сидел напротив и смотрел на Кацуки так, будто наконец сложил пазла в одну чёткую картину. И Бакуго впервые по-настоящему испугался того, что этот взгляд может означать. — Не начинай, — глухо сказал он, сжимая пальцы на краю стола. — Что именно? — тихо спросил Шото. — Вот это своё «понимаю». Тодороки слегка нахмурился, искренне не улавливая причину чужого недовольства: — Но я правда понял. — Лучше бы нет. — Почему? Бакуго резко, зло усмехнулся: — Потому что это херовая идея. — Какая? — Всё это, — он раздражённо махнул рукой в пространстве между ними. Наступила тишина. Тодороки опустил взгляд на свою кружку, будто действительно обдумывал услышанное, взвешивал чужие слова на каких-то своих внутренний весах. И от этого Кацуки становилось ещё хуже. Шото не спорил, не отрицал очевидное, не пытался перевести всё в шутку и не смеялся. Он воспринимал происходящее смертельно всерьёз. — Для тебя это проблема? — тихо спросил Шото, снова поднимая на него глаза. Бакуго аж перекосило. Он уставился на него, как на умалишённого: — Ты сейчас серьёзно меня спрашиваешь? — Да. — Конечно это проблема, блять. — Потому что я парень? Воздух будто мгновенно застрял в лёгких, превратившись в плотный ком. Слишком прямой вопрос. Слишком точный, бьющий наотмашь. Бакуго резко отвёл взгляд в сторону окна, чувствуя, как горят уши. — Не начинай. — Я не обвиняю тебя, — мягко заметил Тодороки. — А звучит как будто обвиняешь! — Нет. Шото помолчал пару секунд, а затем чуть тише добавил: — Я просто пытаюсь понять, чего именно ты боишься. Это оказалось сокрушительным ударом под дых. Бакуго до боли стиснул зубы, потому что все эти недели он сознательно запрещал себе думать об этом. Он отчаянно пытался держать свои чувства в безопасной категории «временной раздражающей херни», но никак не чего-то настоящего, глубокого. А Тодороки снова лез напролом, прямо в самый центр его обороны. — Я ничего не боюсь, — процедил Бакуго сквозь зубы. — Врёшь. Опять этот его тон. Спокойный. Не злой. Просто уверенный в своей правоте. Кацуки почувствовал, как внутри мгновенно вскипает ярость — привычная броня, последняя выжившая нормальная реакция. — Ты, блять, охуел?! — Возможно. — Хватит анализировать меня, придурок! — Тогда объясни сам. — Я тебе вообще ничего не должен! — Я и не говорил, что должен. И снова тишина. Бакуго тяжело, шумно выдохнул и запустил пятерню в волосы, до боли оттягивая светлые пряди. Почему рядом с этим половинчатым идиотом всё всегда становилось таким сложным? Почему нельзя было просто оставить всё в привычных, удобных рамках — соперничество, взаимные подколы, крики, драки на полигоне? Почему Тодороки продолжает сидеть напротив с этим своим невозмутимым лицом и говорить так, будто Бакуго прямо сейчас не разваливается перед ним на куски? — Ты реально не понимаешь? — хрипло спросил он. — Не до конца. — Нормальные люди так не залипают. — Как «так»? — На своих одноклассников, блять! Слова повисли в кухонном полумраке. Прямые, грубые, пугающе настоящие. После них уже невозможно было сделать вид, что этот разговор — о нормативах или о погоде. Тодороки смотрел молча, очень внимательно. Но в его глазах не было ни капли жалости или брезгливости. Бакуго заметил это сразу, и именно это отсутствие отторжения окончательно добило его защиту. Какая-то часть его до последнего ждала, что сейчас Шото посмотрит на него с неловкостью, отстранится, выставит дистанцию. Но этого не происходило. — Значит, ты действительно влюбился, — тихо констатировал Шото. Бакуго резко зажмурился, шумно втянув воздух: — Блять… Это прозвучало слишком реально. Он ведь ещё ни разу не называл это вслух, даже в собственной голове панически избегал слова «влюбился», заменяя его на что угодно другое. А теперь оно лежало между ними на столе, огромное, тяжёлое и необратимое. Тодороки продолжал смотреть, ожидая ответа, и Бакуго вдруг понял, что если он промолчит ещё секунду, то просто задохнётся. Нужно было хотя бы огрызнуться, сдать назад, соврать. Но вместо этого он неожиданно для самого себя опустошённо выдохнул: — Да. Пауза затянулась на вечность. Кацуки смотрел куда угодно, только не на него: на фактуру деревянного стола, на край чужой кружки, на свои подрагивающие пальцы. Только не в эти двухцветные глаза. Это было бы уже слишком. Он признался. По-настоящему. И теперь внутри образовалась странная, звенящая пустота, будто после многочасового физического напряжения мышцы наконец разом отпустило. Было страшно. Но легче. — Посмотри на меня, — тихо попросил Тодороки. — Нахер иди. — Бакуго. В его голосе не было приказа или давления. Именно поэтому Кацуки всё-таки пересилил себя и поднял взгляд. К его удивлению, Шото выглядел… растерянным. Не испуганным, не напряжённым, а именно растерянным, как человек, который пытается осознать обрушившуюся на него ценность. И Бакуго впервые увидел, что Тодороки тоже понятия не имеет, что делать дальше. Это неожиданно успокоило. Совсем чуть-чуть. — Я не знал, — честно сказал Шото. — А я, блять, знал, что ли?! Тодороки моргнул, а затем тихо выдохнул через нос — это было почти похоже на смешок. Бакуго раздражённо нахмурился: — Чё смешного, придурок? — Ты сейчас очень серьёзный. — Потому что это серьёзно, дебил! — Я знаю. И снова эта странная, невозможная мягкость в его голосе. Она просто убивала. — Слушай, — резко сказал Бакуго, пока ещё был в состоянии связно выражать мысли. — Не надо делать из этого херню. — Я и не собирался. — И не смотри на меня так. — Как? — Будто я сейчас взорвусь. Тодороки на секунду задумался, наклонив голову: — Но ты ведь можешь. — Не в этом смысле, тупица! Шото снова тихо усмехнулся, и вот это окончательно обезоружило Кацуки. После его самого постыдного, самого пугающего признания Тодороки не отстранился. Наоборот — он словно стал ещё ближе, ещё теплее, и это было почти невыносимо выдерживать. — Ты больной, — пробормотал Бакуго, утыкаясь взглядом в стол. — Возможно. Они помолчали, а затем Тодороки неожиданно тихо произнёс: — Но я рад, что ты сказал мне. Сердце Кацуки болезненно пропустило удар. Он замер, не веря собственным ушам: — Чего?.. Шото чуть отвёл взгляд в сторону окна, словно подбирая правильные слова: — Потому что теперь я понимаю, почему ты всё это время был таким странным рядом со мной. — Я всегда странный, — на автомате буркнул Бакуго. — Нет. По-другому. Они снова встретились взглядами. Бакуго понял это раньше, чем Тодороки что-либо сказал. Взгляд Шото изменился — совсем немного, почти неуловимо, но теперь в нём читалось знание. Он смотрел не как партнёр по команде и не как человек, пытающийся разгадать сложный характер одноклассника. Это знание делало всё вокруг опасным и чересчур настоящим. Кацуки почувствовал это кожей и резко встал из-за стола, едва не опрокинув стул: — Всё. Хватит. Тодороки поднял голову, не убирая рук от кружки: — Хватит что? — Этого разговора. — Почему? — Потому что да. Шото ещё пару секунд внимательно разглядывал его потемневшее лицо, а затем спокойно кивнул: — Хорошо. И вот эта покорность опять выбила почву из-под ног. Никаких попыток удержать, никаких дежурных «подожди» и ни капли давления. Тодороки просто позволил ему уйти. Бакуго до зубовного скрежета ненавидел, насколько это было… уважительно. Он резко развернулся и размашистым шагом вышел из кухни, но даже поднимаясь по лестнице к себе, отчётливо чувствовал этот взгляд между лопаток. Не тяжёлый, не осуждающий — просто другой. На следующий день всё стало только хуже. Теперь Бакуго замечал изменения в Тодороки буквально во всём: в том, как тот смотрел на него во время скучной лекции, как задерживал взор после спаррингов, как иногда открывал рот, собираясь что-то сказать, но в последний момент передумывал. Раньше Кацуки списал бы это на паранойю. Теперь — нет. Теперь он точно знал: Тодороки думает об этом. Думает о нём и о его признании. И от одной этой мысли внутри всё начинало опасно греться. — Бакуго, сосредоточься, — устало прикрикнул Айзава. Вспыхнувший в ладонях взрыв ушёл чуть левее цели. Не критично для обычного студента, но достаточно, чтобы это заметили все присутствующие. Кацуки раздражённо цыкнул, гася искры: — Я сосредоточен. — Нет. — Да! — Нет, — повторил Айзава абсолютно ровным, не терпящим возражений тоном. — Ты отвлекаешься уже третий раз за занятие. На полигоне повисла неловкая тишина. Где-то справа Каминари очень тихо, одними губами пробормотал: — Ого… Бакуго мгновенно повернул к нему перекошенное злостью лицо: — Чё «ого», блять?! — Ничего! — Тогда заткнись! Айзава тяжело вздохнул и потёр переносицу: — Перерыв десять минут. Ученики начали не спеша расходиться по полигону. Бакуго, не теряя ни секунды, направился к дальнему сектору, подальше от общей кучи. Точнее — от одного конкретного человека. Он уже почти добежал до массивной стены тренировочного комплекса, когда за спиной раздались чёткие, размеренные шаги. Ну конечно. Кто бы сомневался. — Не ходи за мной, — бросил Кацуки, даже не оборачиваясь. — Я иду на перерыв, — раздался сзади спокойный голос. — В ту же самую сторону? — Да. — Пиздишь. Тодороки не ответил, но ускорил шаг и встал рядом, у самой стены. Слишком близко. Бакуго уставился прямо перед собой, добела сжав челюсть. Молчание длилось секунд десять, прерываясь лишь гулом вентиляции. — Ты теперь нервничаешь рядом со мной ещё сильнее, — тихо заметил Шото. — Потому что ты теперь смотришь странно! — Как? — Вот так. Тодороки слегка нахмурился, искренне силясь понять: — Я не специально. — Ага, конечно. Оно само у тебя, блять, получается. Наступила недолгая пауза, после которой Шото негромко произнёс: — Я просто думаю. Бакуго натянуто усмехнулся, хотя внутри всё сжалось от предчувствия: — Это уже опасно. Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы, защитные барьеры стремительно трещали по швам. — О чём? — спросил он прежде, чем успел заткнуть себе рот. Тодороки помолчал, глядя на его напряжённый профиль: — О тебе. Чёрт. Бакуго резко отвернулся, пряча вспыхнувшее лицо: — Да прекрати ты так говорить! — Почему? — Потому что это звучит… Он осекся. Это звучало слишком. Слишком лично, слишком тепло — так, как никто и никогда с ним не разговаривал. Тодороки наклонил голову, заглядывая ему в лицо: — Что? — Нормальные люди так не разговаривают, — раздражённо проворчал Бакуго, взъерошив ладонью волосы. — Мы ведь уже выяснили, что не очень нормальные. И вот тут Кацуки неожиданно для самого себя коротко, хрипло фыркнул. Сам, абсолютно без контроля. Тодороки замер, удивлённо моргнул, а затем уголок его рта чуть заметно дёрнулся вверх. — Ты опять улыбаешься, — тихо сказал он. — Заткнись. — Нет, правда. — ТОДОРОКИ! Шото негромко усмехнулся, и Бакуго окончательно понял, что всё катится к чертям. Потому что теперь, когда Половинчатый смотрел на него вот так, делать вид, что между ними всё ещё «просто», стало физически невозможно. После окончания тренировки Тодороки задержался. Нарочно. Бакуго разгадал этот маневр сразу. Остальные одноклассники уже ушли в раздевалки, огромный полигон практически опустел. Вечерний закатный свет падал через высокие панорамные окна тренировочного комплекса длинными, густыми янтарными полосами. И они снова остались вдвоём. Это начинало походить на какую-то ментальную ловушку. Бакуго раздражённо, с силой стянул перчатки: — Ну и чего тебе опять? Тодороки стоял в паре шагов, непринуждённо засунув руки в карманы спортивной куртки. Он долго молчал, разглядывая уходящие в потолок балки, а потом вдруг произнёс: — Я всё ещё думаю о том, что ты сказал на кухне. Сердце Кацуки болезненно, ощутимо дёрнулось в груди. — Да забудь ты уже это, сколько можно. — Не могу. — Почему?! Шото повернулся и посмотрел прямо на него. Без тени сомнения. — Потому что ты мне тоже важен. Тишина. Весь мир вокруг них словно резко выключил звук. Бакуго медленно, как в замедленной съёмке, поднял на него глаза: — «Тоже»?.. Тодороки, кажется, только в эту секунду до конца осознал, как именно прозвучало это слово. Но он не отвёл взгляд, не попытался исправиться или сдать назад. Он просто продолжал смотреть, и это пугало сильнее всего. — Я пока не знаю, что именно чувствую, — честно сказал он, сделав глубокий вдох. — Но это точно не просто дружба. Воздух окончательно застрял где-то в гортани. Бакуго смотрел на него в упор и не мог извлечь из себя ни одного грубого слова, ни одной привычной колкости. Потому что внутри всё слишком резко, слишком оглушительно стало живым. Надежда — паршивая, смертельно опасная вещь, особенно для человека с его характером. — Ты сейчас вообще соображаешь, что говоришь? — хрипло переспросил он. — Да. — Нихера ты не соображаешь. — Соображаю. Шото помолчал и добавил чуть тише: — Я начал смотреть на тебя иначе ещё до того, как сам понял, почему это происходит. Бакуго почувствовал, как внутренности завязываются в тугой узел. Тодороки говорил это с такой сокрушительной, обыденной честностью, без намёка на кокетство или игру, что сомневаться в его словах было невозможно. Это было правдой. Шото сделал шаг ближе. Совсем небольшой, но Кацуки мысленно зафиксировал каждый миллиметр этого движения. — И теперь, когда я знаю причину… — тихо продолжил Тодороки, останавливаясь напротив. — Я не хочу делать вид, что ничего не изменилось. Сердце колотилось так бешено, что этот стук, казалось, заполнял весь пустой павильон. Слишком близко. Слишком честно. Слишком много для одного дня. Кацуки судорожно, шумно выдохнул и прикрыл глаза рукой: — Пиздец… И вот тогда Тодороки впервые за всё время засмеялся по-настоящему открыто. Негромко, глубоко, но абсолютно свободно, без своей привычной вечной сдержанности. И Бакуго опять завис, тупо глядя на его улыбку, будто весь этот сложный, давящий мир вокруг них на секунду стал удивительно простым. Смех Тодороки стих быстро, но его эхо осталось вибрировать в воздухе. Бакуго стоял посреди огромного, стремительно погружающегося во мрак тренировочного комплекса и смотрел на Шото так, будто впервые видел его по-настоящему. Не урывками между яростными спаррингами, не сквозь пелену привычного раздражения и не через судорожные попытки всё отрицать. Просто видел. И это новое зрелище оказалось самым опасным оружием. Потому что Тодороки сейчас выглядел… счастливым. Совсем чуть-чуть, на какую-то едва уловимую долю секунды, но Кацуки заметил. Конечно, заметил — он теперь, блять, замечал в нём абсолютно всё. — Не смотри так, — пробормотал он хрипло, уводя взгляд в сторону. Шото слегка наклонил голову, пряди волос скользнули по лбу: — Как? — Будто сейчас опять начнёшь свою мыслительную херню. — Уже начал. — Блять… Тодороки снова тихо усмехнулся, и это было уже откровенно нечестно. Раньше Бакуго наивно полагал, что привык к его лицу, к этому ровному голосу, к вечно спокойному взгляду. Нихера подобного. Оказалось, можно годами вариться в одном котле с человеком и всё равно каждый раз ловить хлёсткий удар под дых от того, как у него приподнимаются уголки губ. В зале становилось темнее — тренировочное время вышло, и электроника автоматически отключила половину потолочных прожекторов. Через высокие панорамные окна тянулись багровые полосы догорающего заката, в воздухе пахло пылью, остывающим бетоном и едва заметным дымом от недавних микровзрывов. И они всё ещё стояли слишком близко друг к другу. Никто не делал шаг назад. Никто не уходил. И эта затянувшаяся пауза ощущалась почти нереальной. — Слушай, — Бакуго наконец пересилил себя, дёрнул шеей и раздражённо провёл ладонью по затылку. — Не надо делать из этого драму. — Я и не делаю. — Делаешь. У тебя само по себе лицо какое-то драматичное. — Это просто моё лицо. — Ну так поменяй его, нахуй. Тодороки на секунду задумался, словно воспринял приказ буквально: — Не думаю, что это технически возможно. И Бакуго неожиданно для самого себя снова коротко, хрипло фыркнул. Вот же сука красно-белая. Это уже становилось серьёзной проблемой. И, что самое паршивое, Тодороки это заметил. — Ты стал чаще смеяться рядом со мной, — тихо заметил Шото. Кацуки мгновенно подобрался, возвращая на лицо привычную маску суровости: — Не начинай. — Я просто констатирую факт. — Иди нахер со своими фактами и наблюдениями. — Тебе это не нравится? Возникла заминка. Бакуго по инерции хотел огрызнуться, выдать какое-нибудь стандартное, злое «отвали», но вместо этого из груди почему-то вырвался честный, тяжёлый выдох: — Наоборот. Тишина, последовавшая за этим, была короткой, но такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Тодороки смотрел прямо на него, и Бакуго вдруг поймал себя на мысли, что впервые в жизни сам не хочет разрывать этот чертов зрительный контакт. Раньше чужое внимание всегда казалось ему слишком тяжёлым, удушающим. Теперь оно оставалось таким же острым, но ощущалось совершенно иначе. Словно после признания какая-то натянутая до предела струна внутри наконец перестала болеть от вечного напряжения. Да, было страшно. Да, неловко до одурения. Но больше не нужно было притворяться и просчитывать шаги для побега. — Ты сейчас очень спокойный, — нарушил молчание Шото. — Не пизди. — Нет, правда. — Это потому что я вымотался на тренировке, и у меня нет сил на твои глупости. — Нет. Бакуго демонстративно закатил глаза: — Ты когда-нибудь вообще сомневаешься в собственной правоте? — Иногда. — И когда же, интересно? Тодороки немного помолчал, переводя дыхание: — Когда дело касается тебя. И всё. Снова. Бакуго почувствовал, как сердце внутри совершило дикий, кульбит. — Ты специально это делаешь? — тихо, почти шёпотом спросил он. — Что именно? — Выдаёшь вот эти свои фразы. — Нет. — Тогда почему у тебя, блять, получается каждый раз вогнать меня в ступор? Тодороки удивлённо моргнул: — Я не знаю. И выглядел при этом настолько обезоруживающе искренне, что это буквально убивало. Кацуки медленно, шумно выдохнул через нос и вдруг поймал себя на пугающем, диком импульсе: ему захотелось подойти ещё ближе. Осознание этого желания было настолько сильным и чуждым его природе, что он почти физически дёрнулся назад. Нет. Это уже перебор. Он и так вывернул перед ним душу наизнанку. Они и так торчат здесь как два последних идиота в пустом зале и разговаривают на темы, которых Кацуки всегда избегал за километр. Этого должно быть достаточно. Но собственное тело, видимо, плевать хотело на доводы рассудка. Потому что Тодороки стоял совсем рядом. И смотрел на Бакуго так, будто тот был чем-то по-настоящему важным. Не «удобным» союзником, не «полезным» соперником, не просто «сильным» героем. А кем-то ценным. Самим по себе. Бакуго судорожно отвёл взгляд в полумрак угла: — Пиздец. — Что? — Ты. — Это не очень понятное объяснение. — И не должно им быть. Тодороки помолчал, а затем неожиданно сделал ещё полшага вперёд. Совсем крошечное движение, но от этого расстояния между ними почти не осталось, и у Кацуки внутри мгновенно взвыла сирена тревоги. — Ты сейчас опять нервничаешь, — очень тихо сказал Шото. — Мне отойти? И вот тут Бакуго окончательно завис. Его внутренний голос, логика, инстинкт самосохранения — всё в один голос орало: «Да! Заставь его отойти, уйди сам, закройся в комнате!» Но вместо этого из его горла вырвалось тихое, хриплое: — Нет. Время остановилось. Тодороки тоже замер, и по тому, как расширились его зрачки, Бакуго понял: тот тоже не ожидал такого ответа. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым. В огромном павильоне не было слышно ничего, кроме глухого далёкого гула вентиляции под потолком и собственного пульса, стучавшего в ушах слишком быстро, слишком громко. Шото смотрел в упор. Очень внимательно. Но теперь в этом двухцветном взгляде появилось кое-что новое — пугающая, непривычная осторожность. Словно он боялся сделать малейшее резкое движение, выдохнуть слишком громко и всё это разрушить. И почему-то именно эта деталь окончательно добила Бакуго. Потому что никто и никогда не был с ним осторожен. С ним всегда либо шли напролом, либо вступали в яростные споры, либо панически боялись и кричали в ответ. А Тодороки сейчас стоял перед ним так, будто Бакуго — это не готовая взорваться в любую секунду бомба, а что-то невероятно хрупкое, что нужно сберечь. Это было почти невыносимо. — Не смотри на меня так, — выдавил он из себя. — Как? — Будто я сейчас испарюсь. Шото тихо, как-то надломленно выдохнул: — Ты в последнее время только и делал, что уходил. И это попало прямо в точку. Потому что это было чистой правдой. Бакуго действительно сбегал. Бежал сломя голову, потому что боялся, потому что никогда не сталкивался ни с чем подобным, потому что всё это было слишком новым, слишком живым и пугающе настоящим. Он крепко сжал челюсти, чувствуя, как желваки ходят под кожей: — Я не очень хорош в этом. — В чём? — Во всей этой сопливой херне. Во всём вот этом. Тодороки молчал какую-то секунду, вглядываясь в резкие, напряжённые линии его лица, а потом едва слышно произнёс: — Я тоже. Бакуго резко поднял на него взгляд. И он увидел в глазах Шото не привычную монолитную уверенность, а точно такую же глухую, растерянную беспомощность, которую сам носил в груди все эти недели. И это открытие почему-то принесло большее облегчение, чем любые правильные слова. Они оба понятия не имели, что делать дальше, как себя вести и куда их это приведёт. И, возможно, именно поэтому они продолжали стоять здесь, в темноте пустого зала. Не двигаясь. Не разрывая дистанции. Слишком близко друг к другу.