Час волка

Если бы у Джона Коннингтона спросили, зачем он служит государству, он бы не нашелся с ответом. Власть, деньги, земли, слава – иные были готовы на все, у их алчности было имя. Простое имя, ради которого торговали честью, продавали дочерей, предавали друзей. Ради него любая падаль из Блошиного конца забыла бы свое – то, что исторгла из себя мать, прежде чем испустить дух. И каждый лорд, крошечный или побогаче, поступил бы так же. Джон был еретиком, он служил во имя идола. Имя этому идолу было Рейгар Таргариен. Добрый, всеблагой, милосердный, первый его имени. Сами Семеро могли сделать его восьмым, если б только пожелали, он бы и там занял место по праву. Пусть Старица осветит его путь, а Воин придаст силы его рукам. Джон не помнил времени, когда этого идола не было в его жизни. Сначала – друг, товарищ по оружию, принц, за которым он решил идти. Следом – король, которому он присягал. В конце концов – смысл, которым он оправдывал каждое свое решение, каждый компромисс с совестью, каждую пролитую каплю крови, да и что уж таить, все свое существование. Оттого его служение государству было сродни старой привычке, подобной боли в суставах, когда к погоде ломит кости. Боли, с которой уже сжился, которую уже не замечаешь, но которая никуда не уходит. Рейгар сделал его своим десницей, и Джону пришлось переучиваться – с малых лет он ловчее владел левой. Иногда, очень редко, он позволял себе думать о том, что идолы не вечны. Рано или поздно на алтарь ставили нового, и тогда тех, кто служил старому, предавали анафеме. Джон запрещал себе эти мысли. За ними была пропасть, в глубину которой он боялся заглядывать. В зале Малого совета догорали свечи. Их зажгли на закате, когда совет еще заседал. Теперь от восковых столпов остались лишь огарки. Язычки пламени бились в предсмертной агонии над лужицами растопленного воска. Свет их метался по стенам, облизывая то квохорские гобелены, то пустое кресло короля. Они закончили час назад. Лорды разошлись. Великий мейстер Оррен поспешно удалился первым. Мастер над монетой Бейлиш исчез незаметно – только что сидел, улыбался, и вот уже о его присутствии напоминало только тепло, что оставил на сидении тощий зад. Лорд Нестарис, мастер над кораблями, шурша цветным шелком, удалился с ним под руку, обсуждая фрахт для очередной партии пряностей. Остались двое. – Если позволите, лорд Коннингтон. Евнух сидел в своем кресле, сложив пухлые ручки на животе. Варис казался болванчиком, вылепленным из сырой глины – еще не обожженной, податливой, способной принять любую форму. – Прошу. Варис благодарно склонил голову. Будто ему нужно разрешение. Главным оружием мастера над шептунами было слово – он пускал его в ход, когда требовалось, и прятал в ножны, когда молчание стоило больше. – Я подумал, что вы захотите узнать раньше других. Принц Доран прислал ворона. У принцессы Арианны родилась дочь. Мать здорова, дитя тоже. В ответ Джон кивнул. Ничего неожиданного. Арианна Мартелл сделала то, что должна была – подарила мужу ребенка. Пусть и не поторопилась с этим. – Принц Визерис, – осторожно добавил Варис, – просил передать, что рад. Джон хмыкнул. Рад. Визерис был бы рад, даже если бы родился чешуйчатый уродец с хвостом, только бы в нем было хоть что-то валирийское. Бедный, тщеславный Визерис, которого Джон сам когда-то отдал Мартеллам в уплату долга Рейгара, был вынужден жениться на женщине, что спит с кем попало, и терпеть это, потому что выбора у него нет. – Девочка… – протянул Джон. – В Дорне она, может, и наследница. Если он хочет встать в очередь на престол, ему нужен сын. – О, принцесса Арианна, я уверен, будет стараться, – мягко ответил Варис. – Столько, сколько потребуется. Принц Доран умеет быть убедительным. А принц Визерис, не сомневаюсь, исполнит свой долг. Он попытался представить эту картину: Арианна Мартелл, пышнотелая, жаркая, и долговязый Визерис, бледный от злости и бессилия. Хороший брак, счастливый. Таких при дворе было много. – Девочку назвали? – Да, милорд. Ей дали имя Рейлла, – ответил Варис. – Принц настоял. Принцесса, говорят, хотела другое имя, но уступила. У него вырвалась усмешка. Интересно, чего это стоило Визерису? Он отправится в Винтерфелл, даже не узнав, похожа ли дочь на его мать. – Арианне следует прибыть ко двору, когда она оправится, – сказал Коннингтон. – Пусть Визерис живет с женой, как положено. И место в совете ему давно пора занять. Варис чуть заметно подался вперед. – Вы хотите его приблизить? – Лучшего момента обрести вес у него не будет. Либо он садится за стол, либо всю жизнь будет плясать под дудку Дорана. Еще одна свеча погасла. В зале стало темнее, тени сгустились по углам. – Пока вы решаете судьбу одного принца, милорд, не забудьте о другом. Принцесса Дейнерис не так давно вошла в цвет женственности. – Я помню, – оборвал его Джон. – Я помню, что Эйгона надо женить. Как вернемся, объявим помолвку, к концу года сыграем свадьбу. Хотя свадьба Эйгона и Дейнерис была делом решенным, Джон не считал этот союз удачным – кровь на крови укрепляла дом, но не королевство. Куда выгоднее было продать руку Дейнерис строптивому лорду, чью гордыню стоило бы приструнить, а Эйгону взять в жены чью-то первую дочь. Мейс Тирелл был настойчив, предлагал сразу двоих. Бринден Блэквуд попытался заручиться лентой принцессы на турнире в честь ее четырнадцатых именин. После отказа, правда, проиграл в первой же схватке и больше не решился оказывать ее высочеству знаки внимания. Монфорд Веларион, едва схоронив жену, предложил королю забыть обиды и скрепить дома союзом. А вот Эдрик Дейн, молодой лорд Звездопада, приглянулся самой Дейнерис – он был славным юнцом. Ни от кого не укрылся девичий румянец на щеках принцессы, когда лорд Дейн кружил ее в саду под присмотром фрейлин. Однако Эйгон сам выразил желание взять в жены свою тетку. – Вы уверены, что свадьба на Севере состоится? Коннингтон вскинул голову. Хищно прищурился. – А что, есть причины сомневаться? – Я лишь спрашиваю, уверены ли вы, что принцесса согласна. – Будто это имеет значение, Варис. Она принцесса. Ее согласие – это слово его величества лорду Старку. Он подошел к окну. День догорал: во внутреннем дворе слуги зажигали факелы, бранились у повозок, грузили сундуки и бочки с вином. Вечер спускался на Королевскую Гавань – теплый, липкий, пахнущий солью и грязью, кислым элем и мочой. Им предстояло трястись по ухабам по меньшей мере месяц. Варис тоже поднялся, поправляя рукава своей необъятной одежды. – Вы слишком суровы к ней, лорд Коннингтон, – сказал евнух почти ласково. – Мои северные пташки поют иначе. Говорят, принцесса выросла достойной. Джон ее помнил. Маленькая, лохматая, словно ни одна служанка в замке не могла совладать с ее космами, она обыкновенно бренчала на отцовской арфе, терзая струны маленькими пальцами, или носилась с тощим, страшным котом. Джон помнил, как она голосила, открыв беззубый рот – щербатая, красная, капризная. Как размазывала по лицу слезы, когда узнала, что ее отправляют на Север, как норовила при прощании уцепиться то за мать, то за отца, то за любого, кто подворачивался под руку. Ей было шесть. Девочки, особенно принцессы, в этом возрасте будто должны понимать, что есть долг. Так он сказал Рейгару, когда предлагал этот брак. Ослабнув от изнуряющих рыданий, принцесса тогда повисла на нем. Джону удалось отлепить ее от неутешной матери – и вот она схватила его за руку, как зверек, вцепилась в пальцы и посмотрела снизу вверх мокрыми глазами, будто ждала, что именно он мог признать все это ошибкой и позволить ей остаться. Джон не позволил. Он передал принцессу в руки септы, с которой они отправились в Винтерфелл. – Достойной чего, Варис? – Это вы мне расскажете, милорд. Когда вернетесь. Евнух отвесил короткий поклон, будто они только что разыграли презабавнейший фарс, и он, Варис, знал разгадку, а Джон остался в дураках, и бесшумно заскользил прочь.

***

Простыни под ним сбились влажными комками, одеяло сползло на пол. В раскрытое окно тянуло ночной прохладой. Тело, липкое от пота, горело. Густой запах цитрусов лез в спальню. Апельсины приказала высадить Элия, когда приехала в Королевскую Гавань невестой. Рейгар не возражал. Деревья прижились и теперь цвели, наполняя воздух тяжелой сладостью, от которой у Джона першило в горле. Он ненавидел этот запах, а потому ждал зимы. Ждал, когда ударит мороз и прикончит эти деревья, а апельсины почернеют и свалятся с веток, как дохлые птицы. Мальчик рядом с ним нагло потянулся, цепляясь длинными пальцами за изголовье кровати. Мальчика звали… Джон не помнил. Он никогда не запоминал их имен. Этот был хорош: светловолосый, тонкий, с большими глазами – Катая знала его вкус, и сегодня ей удалось угодить. Иногда она посылала ему худощавых девиц, по-мальчишески плоских – Джону было плевать, кого трахать, когда тело требовало разрядки, а голова пустоты, но приходилось признавать, что девиц он любил меньше за их ретивые языки. Слишком много они болтали и слишком часто норовили заглянуть в душу. В тишине он ловил мысли, которые ускользали от него днем. Длинные волосы мальчика разметались по подушке. Джон протянул руку и намотал прядь на палец. Мягкие, шелковистые. Золотые. Седьмое пекло, что дать Тайвину Ланнистеру, чтобы не потерять Запад. Джон сжал ладонь, мальчик дернулся. – Милорд, мне больно, – проскулил он. Очнувшись, Джон вздрогнул, прядь выскользнула из его пальцев. – Проклятье, – выдохнул он. Мальчик приподнялся на локте, глаза у него были мутные, с поволокой. В полутьме спальни он был почти красив. И почти похож. – Милорд, а правда, что вы завтра уезжаете? Хозяйка сказала, вы надолго. – Он смотрел из-под ресниц с той особенной наглостью, которую способна дать только молодость и знание собственной красоты. – Может, возьмете меня с собой? Я умею не только в постели пригождаться. И в дороге скучно одному. – Как твое имя? – Литос, милорд. – Думаешь, я поволоку в обозе мальчишку из борделя, Литос? Мальчик моргнул, на его лице мелькнуло что-то похожее на обиду, и это окончательно испортило сходство – Рейгар никогда не смотрел так. – Одевайся и уходи. – Голос прозвучал устало. – Золото на столе. Мальчишка сел на постели, голый, беззащитный, пугливый. Он замер, будто ожидал, что десница передумает. Верно, мальчик хотел остаться на ночь, надеялся доспать до утра на мягких перинах вместо своей вонючей койки. – Ступай, – сказал Джон тихо, не глядя на него. – Передай хозяйке, что я остался доволен. Поколебавшись еще мгновение, Литос зашуршал одеждой, следом застучали сапоги по полу, зазвенели монеты. Дверь отворилась и захлопнулась, в комнате снова стало тихо. Джон заставил себя подняться и зашнуровать штаны. Джон Аррен, лорд Орлиного гнезда, служил мастером над законами добрые пятнадцать лет. Смерть пришла за ним во сне одну луну назад. Его тело не успело еще остыть, когда Джон составил письмо – своей рукой, тщательно подбирая обороты, уважительно, но не унижаясь. Верным было приручить льва, дать ему кость, за которой он охотился столько лет, впустить в совет, но не слишком близко к трону, дать почувствовать важность. Должности мастера над законами было достаточно, чтобы Тайвин Ланнистер перестал скалить зубы на восток. Коннингтон тогда три дня ходил довольный собой, пока король не озвучил ему свою волю. – Милорд. – Джон обернулся на слугу. – Его величество вернулся. Сердце бестолково дернулось в груди, как в те времена, когда он только встретил Рейгара и отчаянно возжелал приблизиться. Джон прикрыл глаза, приказывая себе успокоиться. – Где он? – В покоях, милорд. Сказал, что лорд-десница может прийти, если пожелает. – Передай, что я буду. Слуга исчез. Джон подошел к тазу и плеснул в лицо ледяной водой. Он глянул на себя в зеркало – темные провалы под глазами, осунувшееся лицо, рыжие усы, в которых за последний год прибавилось седины. Провел рукой по отросшим волосам, зачесывая их назад, и вынул из комода свежую рубашку. Король стоял спиной к нему, снимая дорожные перчатки. Плащ из тяжелой шерсти, расшитый красными драконами, был небрежно брошен на спинку кресла. – Заходи, Джон. Я знал, что ты еще не спишь. – Как съездили, ваше величество? – Летний замок почти закончен. – Рейгар бросил перчатки на стол и прошел к креслу, жестом предлагая ему сесть напротив. – Стены уже подняты. Крышу кроют. Еще луна, и можно будет въезжать. В очаге потрескивали дрова, Рейгар смотрел в огонь. Джону было хорошо знакомо это выражение. Король был не здесь. Он бродил среди пустых залов, которые отстраивал с таким упорством, будто в самом деле верил, что камни могут изменить его прошлое. – Ваше величество, – начал Коннингтон, вдохнув достаточно воздуха для убедительной речи. – Признаюсь, меня волнует назначение мастера над законами. Я понимаю ваше желание видеть в совете Неда Старка. – Джон кривил душой, он не понимал. – Но позвольте мне высказать свои соображения. – К завтрашнему отъезду все готово? Джон осекся, его взгляд непонимающе заметался. Он заставил себя тяжело кивнуть. – Хорошо. Я надеюсь, она ждет. – Кто? – Моя дочь. Он, верно, сошел с ума. Окончательно рехнулся. В такие моменты Джон не понимал, кто из них слаб умом. Не следовало ему так думать про короля, это было лишь уловкой, чтобы увести его от разговора. Он не поддался. – Рейгар, – сказал он с нажимом. – Нед Старк по доброй воле не поедет на юг и будет прав. Он честный человек, воспитанник покойного лорда Аррена, но подумай, справишься ли ты с его честью, когда она будет стоять между тобой и королевством. – Достаточно, Джон, – раздраженно отмахнулся Рейгар. – Я знаю, что ты хочешь сказать, но у меня есть узда для Тайвина Ланнистера. Его дочь при дворе, его сын принес мне клятву. Я оставил ему карлика, но если нужно, заберу и его. Говорят, он остроумен. – Король вдруг замолчал. – Тайвин Ланнистер должен мне, покуда я должен Эддарду Старку. Они никогда не обсуждали это. Никогда Джон не спрашивал у него про сестру лорда Эддарда, а Рейгар никогда не рассказывал, ради чего все это было. Стоил ли венок из голубых роз падения штормового дома, крови, пролитой на Трезубце, и хрупкого мира, что пришлось склеивать невольными браками. Что ж, значит, ему нечего было предложить Утесу Кастерли. Мало того, Лиза Аррен укрылась со своим мальчишкой в Орлином гнезде. Она прекрасно знала, что будущий лорд Долины должен был воспитываться у Хранителя Запада, но не побоялась плюнуть прямо в раскрытую львиную пасть. Если Ланнистер припрет корону к стенке, видимо, придется самому ему отдаться. Кто знает, может, старому льву по вкусу рыжие. Рейгар вдруг подался вперед и взял его за руку. – Джон. Он замер. Рука Рейгара была прохладной и сухой, узловатые пальцы сжали его ладонь мягко, но настойчиво. Колени ослабли. Джон посмотрел на их переплетенные руки – его, по-солдатски грубую, и белую, почти женскую, но сильную ладонь короля. – Я знаю, что ты хочешь как лучше. Ты всегда хотел как лучше. Другая его ладонь легла на колючую щеку. Сделалось дурно, его кинуло в дрожь. Тело всегда выдавало его самым первым. – Ты столько отдал, – протянул Рейгар. – Столько потерял. Все из-за меня. – Ради тебя, – хрипло выдохнул Джон. Рейгар чуть склонил голову, принимая эту жертву. Большим пальцем он медленно гладил его скулу, словно пытался стереть с лица отданные годы, забрать боль и усталость. – Ты мог преклонить колено перед Баратеоном – он принимал всех. Но ты пришел ко мне. У тебя была горстка людей и вера, которой я никогда не стоил. Он хотел возразить. Хотел сказать, что Рейгар стоит всего, но у него получилось лишь мотнуть головой, отмахиваясь от неправды. Рейгар едва заметно улыбнулся и наклонился, оказавшись так близко, что Джон сумел различить в его глазах оттенки, что прежде не замечал. Он и слов таких не знал. Тень от длинных, как у девицы, ресниц легла на его щеку. – Глупый, – прошептал Рейгар, горячий выдох коснулся кожи. Это прозвучало не как оскорбление, а как ласка, самая горькая и нежная из всех, что Джон слышал в своей жизни. Еще мгновение, одно бы мгновение, и… Рейгар выпрямился. Отпустил ладонь, убрал с щеки руку и снова стал от него далек. – Ты мне нужен. Без тебя мне не забрать Неда Старка из Винтерфелла. Джон растерянно моргнул. Слова доходили медленно, продираясь через жаркий туман, застилающий сознание. Рубаха прилипла к спине, огонь сильно плясал в очаге. Значит, придется пустить в совет волка. Все его доводы – псу под хвост. Рейгар выносил решения, Джон их исполнял. Как палач, обрушивался на несчастного, потому что на него указал перст монарха. Рейгар кивнул. Обсуждать им больше нечего. Добравшись до Башни десницы, Джон привалился к стене. Мерзко, все это было мерзко. Он ощущал себя шлюхой, что еще миг назад задыхалась от близости, а сейчас ее выволокли из теплой постели на холод. Так, должно быть, почувствовал себя мальчик, чье имя снова стерлось из памяти, когда он выставил его за дверь. Все было ясно. Верный пес должен быть сыт и обласкан, иначе он перестанет быть верным. И кого же тогда спускать с цепи?

***

Винтерфелл открылся им внезапно – серой глыбой, вросшей в седловину между холмами. Он не тянулся к небу шпилями и башнями, подобно южным замкам, он лежал, припав к камню, будто сама земля родила его тысячи лет назад. Серый и приземистый, Винтерфелл тускло поблескивал гранитной чешуей, как огромный зверь, затаившийся среди лесов и сопок. Джон придержал коня. Под копытами хрустнул подмерзший наст. Королевский штандарт с трехглавым драконом вяло бился на ветру, они были достаточно близко, чтобы заметить: черные точки стражей на башнях пришли в неспешное движение. – Правда, что его никогда не брали? – Эйгон остановился вровень. – А как вы думаете, ваше высочество? Рискнули бы осадить эти стены? Эйгон задумался. Его взгляд скользнул по стенам. Принц перебросил на плечо серебристую косу, открывая смуглую шею холоду. – Если бы у меня были драконы. – Драконов больше нет. Принц недовольно зажевал губу. Джон знал этот жест – Эйгон искал решение, которое могло бы его впечатлить. Ум у него был острый, отточенный спорами на Малых советах, Рейгар настаивал на присутствии с его двенадцати. Беда была не в стратегии, беда была в горячности. – Как долго, по-вашему, он выдержит осаду? Джон позволил себе легкую усмешку. Эйгон, любитель сложных ходов, вдруг решил пойти прямо. Кто знает, было ли причиной этого хода снедающее его волнение. Он заметил еще на рассвете. Когда бледное солнце вылезло из-за горизонта, и они двинулись в путь, принц возился с седельными ремнями дольше обычного. Джон видел это краем глаза, пока поправлял собственную сбрую: пальцы Эйгона соскальзывали с пряжек, дергались, никак не могли ухватить скользкую кожу. Простая задача – затянуть ремень – вдруг обернулась испытанием. Можно было списать это на холод, однако Джон видел эту дрожь прежде. В палатах совета, когда Эйгон готовился говорить с лордами. На турнирах, перед тем как выехать на первую схватку. Всякий раз, когда внутри принца все переворачивалось от волнения, дрожь приходила именно сюда – в правую руку. В ту, что сжимала меч, в ту, что натягивала тетиву. Рука воина не должна дрожать. – Его не взять измором. Северяне пережили шестилетнюю зиму, и даже тогда опустились лишь до того, что ели собак, лошадей да варили ремни. – А если бы у вас не было выбора? – не унимался принц. – Если бы вы должны были взять его любой ценой? – Тогда бы я молился, – пожал плечами Коннингтон. – Молился бы всем богам, и, быть может, хоть один из них не надоумил бы меня на такую глупость. Где-то позади послышался смех – принц Оберин, закутавшись в плащ, о чем-то шутил со своими гвардейцами. Дорнийцам сделалось плохо, как только они пересекли Перешеек, некоторым даже пришлось замотать головы. – Значит, Винтерфелл неприступен, – невесело улыбнулся Эйгон. – Значит, вы еще не готовы стать королем. – Джон потянул на себя поводья, разворачивая коня. – Замки берутся не только мечом. Ветер донес глухой звук рога. Ворота начали медленно открываться. Внутри Винтерфелл оказался еще суровее, чем снаружи. Стены подступали тесно, с натиском. Проезд во внутренний двор был так узок, что всадникам пришлось тянуться друг за другом, а карета и вовсе в ворота не прошла. Королева Элия и принцесса Дейнерис были вынуждены покинуть ее еще за пределами замка. Сир Джейме, подав руку, помог им с честью встретить Север. Северяне не теснились, не тянули шеи, не толкались, не неистовствовали, как толпа южан, при виде королевского кортежа. Они стояли ровно, расступившись достаточно, чтобы дать дорогу. Джон вгляделся в их лица: обветренные, сухие, взгляды – прямые. Никто не улыбался. Ничего не поменялось на этих лицах, когда дорнийские гвардейцы сверкнули красными солнцами, когда драконы Таргариенов полыхнули на черном шелке. Север прежде не знал таких красок. Джон ехал позади короля и считал бойницы. Тридцать две на виду, еще не меньше дюжины скрытых за выступами стен. Лучники – он насчитал восемь, но знал, что там, за зубцами, их втрое больше. Копейщики стояли у входа в главный чертог, еще десяток – у лестницы на восточную стену. Он принюхался бы к бочкам у ворот, да ветер дул в спину, но по тому, как их ставили, понял – вода. Стража держалась ровно, спокойно, однако руки их невольно тянулись к рукоятям. Эйгон догнал его у каменного колодца в центре двора. – Я слышал, что Брандон Строитель спит в крипте со своим мечом на груди, – сказал он, понизив голос. – Если Винтерфеллу будет грозить опасность, он встанет и пойдет в бой. Джон не сразу ответил. Его взгляд скользнул к темному входу в главный чертог, где в тени вырисовывались фигуры хозяев замка. – Не поминайте при Старках мертвых, ваше высочество, вот мой вам совет. По губам было видно, что принц собирался возразить, но Джон уже перекинул ногу через седло и спешился. Поводья тут же перехватил мальчишка. Ему было лет десять, не больше, хмурый, с грязными волосами. Сын какого-нибудь псаря или оружейника, он не соизволил поклониться или даже кивнуть. На юге за такое пороли. Джон решил придержать в кулаке серебряного оленя, пока не разобрался с местными порядками. Шкура на плечах Неда Старка прибавляла ему роста, накидывая лишних дюймов пять. Он был похож на великана, что мог бы таскать камни для строительства форта Первых людей. Камни, из которых боги вырезали его кислую мину. Самые твердые, чтобы выражение на ней не переменилось за лишний десяток лет. По правую руку застыла его рыжеволосая жена – дочь рыбьего лорда, и целая стайка ее детенышей, от мала до велика. В девице, стоящей по левую руку от Старка, Джон с трудом признал ее. На ней было блеклое шерстяное платье, закрытое до самого горла, и добротный плащ. Волосы, растрепанные по плечам, вились не так буйно, как в его памяти – годы и ветер приручили их. И если бы не смуглый румянец, золотящий кожу, она бы могла сойти за северянку. Она держалась прямо, но взгляд ее никого не искал. Принцесса – если Джон все же не ошибся, и это впрямь была она – спокойно и безралично разглядывала камень под ногами, а когда ей надоедало, встречалась глазами с серым небом над головами прибывших. Она выросла сносной. Слово пришло само, и Джон мысленно скривился. Какое жалкое слово для принцессы крови, для дочери Рейгара Таргариена. Принцесса была милее многих, черты ее были тонкими и правильными, однако, благословленная красотой соленой дорнийки, Рейнис Таргариен показалась ему непривлекательной. Приветствуя короля, лорд Старк тяжело опустился на одно колено. Его рыжеволосая жена, шурша юбками, присела следом, их отпрыски – Джон успел насчитать не меньше пяти, рыжих и темноволосых, всех мастей – повторили за родителями: кто-то ловко, кто-то неуклюже. Принцесса опустилась в сдержанном реверансе, когда король остановился перед ней. Двор замер, даже ветер будто стих. Рейгар протянул руку, приподнимая ее лицо за подбородок и разворачивая к свету. Он смотрел долго. Вспомнив, что он отец, он вглядывался в ее глаза, пытаясь разглядеть в чужих чертах знакомого ребенка. Он боялся ее не узнать. Наконец, Рейгар склонился и бережно, почти благоговейно коснулся губами ее лба. А потом – наклонился еще ниже, прижавшись своим лбом к ее. Кровь к крови. Джон видел лицо принцессы в этот миг. Она замерла, словно пыталась решить, что ей позволено чувствовать. Будь ее воля, она бы, кажется, подалась назад и отпрянула в смущении, но Рейгар, погладив ее по волосам, отступил раньше. А потом ее лицо преобразилось. Она увидела мать. Меха распахнулись, тонкие пальцы королевы вцепились в плечи дочери. Она целовала ее в щеки, в виски, в лоб, прижимала к себе, стискивала руки, плечи, талию и забралась бы ей под платье, не стой они на виду у всего двора, лишь бы проверить, цела ли, здорова ли. – Девочка моя, – всхлипнула Элия так тихо, что Джон скорее угадал, чем услышал. – Маленькая моя девочка. Принц стоял в двух шагах, вцепившись в край своего плаща. Губы его были сжаты, ноздри раздувались. Он дрожал. Чуть-чуть, почти незаметно, но Джон видел, что он едва сдерживался, чтобы не броситься следом за матерью. Коннингтон грозно на него глянул. Эйгон выдержал этот взгляд ровно столько, сколько смог. Когда королева отступила, чтобы подать руку лорду Старку, он сорвался с места. Джон не успел даже моргнуть, как Эйгон уже крепко обхватил сестру. На миг Рейнис потерялась в складках его плаща, серебристая коса скользнула ей по лицу, она сморщилась, заулыбалась, обняла его в ответ почти так же отчаянно. Несколько северян обменялись взглядами, рядом кто-то кашлянул, и лишь тогда Эйгон выпустил сестру из рук, вытирая глаза быстрым, злым жестом, застыдившись собственных слез. Когда кольцо из драконов и солнц наконец разомкнулось, пришел черед лорда-десницы. – Отрадно видеть вас в добром здравии, принцесса Рейнис. Для него все было писано долгом и приличием. Произнеся фразу, которую он придумал еще в Королевской гавани, сочтя ее уместной и выверенной, только если принцесса за эти годы не умудрилась потерять конечность, он наклонился, чтобы коснуться губами ее руки. Руки не последовало. Джон замер в полупоклоне, чувствуя, как начинает гореть шея. Он стоял дольше, чем позволял этикет, и дольше, чем мог выдержать, не теряя достоинства. И когда он уже собирался выпрямляться, она подала руку. Медленно, спокойно, без вызова и спешки. Ладонь легла в его перчатку легко и невесомо. Он коснулся ее губами, как подобает, но задержался несколько дольше положенного, чтобы обозначить – он заметил заминку. Выпрямляясь, Джон позволил себе присмотреться к ней внимательнее. Она смиренно, скромно ему улыбалась. Притворства он не увидел, принцесса была сдержанна и осторожна. – Благодарю вас, лорд Коннингтон. – Голос ее был негромким, ему пришлось податься вперед, прислушиваясь. – Надеюсь, вы находите Север приятным. Он чуть не засмеялся. Север был каким угодно, но не приятным. Он бы рассказал ей, как, справляя нужду вчерашней ночью, другой рукой придерживал меч. Джон боялся темноты и тварей, что водятся в ней, а чем ближе к Стене, тем гуще были ночи. Коннингтон прищурился, проверяя, дрогнет ли она. Принцесса смотрела на него кротко. – Я сообщу вам, если что-то здесь мне приглянется, – ответил он и уже собирался отойти, но, сделав полшага влево, нос к носу встретился с молодым собой. В пятнадцать Джон уже не служил Рейгару оруженосцем. Едва минули именины, как Герольд Хайтауэр назвал его рыцарем, а после сразу же влепил по шее, повелев защищать слабых и вступаться за невиновных. Рука у него была тяжелая, Джон тогда чуть с ног не слетел. Смешно вспомнить. Высокий, широкоплечий юнец с рыжими кудрями и глазами под стать водам Камнегонки тоже уже носил меч. Должно быть, это и есть наследник Винтерфелла. И не по рыжим кудрям это было понятно, а по тому, как он смотрел на принцессу. Так смотрят на что-то, что уже считают своим. Сейчас ему скажут, что Робб Старк сто раз воспитан и благороден. Джон все видел. Он хотел ее. Это читалось в каждой линии его напряженного тела, в том, как он сжимал кулаки, как его взгляд прикипел к ней. Он хотел бы поставить ее с собой рядом. Дистанция бесила его до скрежета – он не мог ни прикоснуться, ни заслонить, ни рыкнуть на тех, кто подходил слишком близко. Славно. Значит, мальчишка не сорвет эту свадьбу. Сама Рейнис ни разу не взглянула на жениха. Даже краем глаза, даже мельком. Будто его не существовало вовсе, словно этот рослый рыжий волк, пожирающий ее глазами, был частью замка. Если она и чувствовала на себе тяжесть его взгляда, то ничем этого не выдала. Рукопожатие вышло крепким, мальчишка сжал его ладонь без попытки помериться силой. Джон подмигнул ему, плечи Старка едва не подлетели к ушам. Настроение у десницы резко сделалось хорошим. – Милорд, я покажу ваши покои. – От стены отделился угрюмый слуга. Джон не мог вообразить, в какую келью его поселят, но понадеялся, что на окнах не будет решеток.