Час волка

Прятки были их любимой игрой. В Красном замке они с Визерисом прятались там, куда ни один взрослый в здравом уме не полез бы за детьми – между черепами драконов, которые украшали тронный зал. Им казалось – нет, они знали, – что драконы их видят. И взирают на них не свирепо, а с тайным озорством. Сохранись у них костяные хвосты, те бы лениво подмахнули, помогая им спрятаться от нянек и септ. Однажды Рейнис забралась в череп Балериона. Смерть плотно сомкнула его пасть, внутри было темно и пыльно. Она прижала ладони к изогнутой кости и готова была поклясться, что та все еще хранит жар. Визерис топтался снаружи, не решаясь лезть следом. Его силуэт маячил между зубов. – Ты громко сопишь, – сказал он тогда. – Будь драконы живы, они бы давно тебя сожрали. Рейнис не ответила. Затаилась в глубине пасти и прижалась спиной к костяному небу. Никто не смел сунуться к ней под эти клыки. Тепло, что чудилось в костях, оказалось настоящим, или она просто набегалась за день, но веки скоро стали тяжелыми, дыхание ровным – принцесса так и уснула там, в драконьей пасти, свернувшись калачиком на костях. Визериса же одолело теплое молоко со специями, и он, упав на перину вечером, даже не вспомнил, что племянница так и не вернулась. Пробраться сквозь частокол зубов сумел только Балерион-младший. Просочившись меж клыками, словно дух самого Черного Ужаса, что явился проведать свои кости, кот истошно заорал. Его вопли перепугали всех слуг. Кто-то побежал за королем, кто-то сразу за стражей, будто мертвые кости впрямь могли клацнуть челюстями. Лишь дракон мог заглянуть в ожившую пасть другого. Отец был слишком высок, чтобы пролезть, клык разодрал ему камзол вместе с нижней рубашкой. Вызволив дочь, Рейгар пообещал приставить к ней не меньше дюжины личных гвардейцев и пригрозил, что ходить они с ней будут даже в нужник. В Водных садах все было иначе. Они с Визерисом могли исчезнуть в кустах жасмина на полдня, лечь на теплый мрамор у кромки бассейна и слушать, как журчат фонтаны. Когда зной становился невыносимым, служанки приносили им ледяной сок. Его держали в глубоких погребах, куда никогда не заглядывало лето, и подавали в высоких кубках, запотевающих на жаре. Рейнис любила прижимать свой кубок к щеке, прежде чем сделать глоток. Если никто не находил их к вечеру, они бежали на террасы и прятались под столами, накрытыми длинными скатертями, пока взрослые пили вино. И пляж. Был еще пляж, сбегающий к морю. Там они зарывались в песок по самую шею и лежали, щурясь на солнце, пока их не накрывали волны. Водные сады были созданы для того, чтобы в них прятались дети. В этот раз Рейнис спряталась за старым каштаном. Он рос на самом краю богорощи, там, где земля поднималась к замковой стене, и узловатые корни карабкались по серому камню. Ветви его тянулись к бойницам и в ветреные дни постукивали, просясь внутрь. Ствол был так широк, что двое мужчин не сумели бы сомкнуть рук: прошлым годом, смеясь и бранясь, Теон пытался обхватить его вместе с Роббом. Сегодня играла даже Санса. Санса, которая всегда держалась с достоинством леди и кривила личико, когда Арья пачкала платья. Но стоило принцессе присоединиться – игра переставала быть глупостью и становилась развлечением, достойным двора. Робб водил. Он стоял у большого валуна, прикрыв глаза ладонями. Рейнис знала, что он щурится сквозь пальцы, подглядывая, кто куда бросился. Он выигрывал каждый раз, как вызывался водить, и не с того, что жульничал. Роббу хватало одного шороха, чтобы понять, где кто затаился. У него были острые охотничьи повадки, если не сказать звериное чутье. На Севере мальчиков учили выслеживать зверя раньше, чем складывать буквы. К шести годам они уже умели читать следы на снегу, к восьми – следить за дичью. В двенадцать Робб убил своего первого оленя, в четырнадцать – выследил и зарезал кабана. Тот кабан чуть не убил старого охотника и пропорол бы клыками ногу, не всади Робб копье ему под лопатку. С тех пор его брали на большую охоту как взрослого. Рейнис прижалась к каштану плотнее. Если он заметит ее до того, как кончит считать, будет стыдно. Она выждала, пока его шаги стихнут у орешника, где возился Джон, и рванула. Бегала она быстро. Мелькнув между стволами, Рейнис перепрыгнула через корягу, обогнула замшелый валун и вылетела на тропинку, ведущую к замку. Сзади послышался топот, Робб ее заметил. Зря она выскочила на открытое пространство, он был быстрее. Рейнис прибавила, но знала: через десяток футов он схватит ее за плечо и объявит пойманной. Заметив на тропе лорда Старка, она сбавила шаг. Он не сделал никакого жеста, но предчувствие подсказывало, что с такой скорбью он может ждать только ее. Робб догнал ее в два прыжка. Рука его метнулась вперед, целясь в плечо, но он промахнулся. Пальцы ухватили широкую ленту, что стягивала платье под грудью. Пояс остался у него в руке. Охотничий азарт быстро погас в его глазах, стоило ему заметить отца. Он потупился, став пунцовым, и убрал руки вместе с поясом за спину. Прижав ладонь к груди, где теперь болталась ткань, Рейнис тоже склонила голову. Когда ее только привезли в Винтерфелл, она боялась смотреть лорду Старку в лицо. Ей казалось, что если она решит взглянуть на него, то обнаружит вместо головы волчью морду. Северяне же наполовину звери и под плащами прячут хвосты. Когда она все же набралась смелости и решилась, то обнаружила, что этот угрюмый человек ей улыбается. Лорд Старк часто ей улыбался, но отчего-то не сегодня. – Ворон из Королевской гавани. Принес письмо от короля. Вот оно что. Рейнис приняла из его рук пергамент и замерла, раздумывая, стоит ли сломать печать здесь. Обычно она вскрывала письма в своих покоях, где никто не стал бы ее тревожить. Но то было иное – с тех пор, как братец стал посылать ей рисунки, его письма заставляли ее плакать от смеха. Мейстер наказал ему заняться рисованием, мол, это должно было помочь с дрожью и укрепить руку. Эйгон добросовестно изводил пергамент, запечатлевая несчастных придворных. Рейнис не могла смотреть на это без слез. Какую весть мог слать король, что она стала бы ее скрывать? Отец писал складно, но холодно. Едва ли он ведал, как стоит обращаться к дочери. Его письма походили на труд архимейстера: замысловатые фразы, насажденные в одном предложении без продыха, вскружили ей голову еще до того, как она добралась до сути. Пергамент жалобно хрустнул в руках. – В седьмом месяце король желает посетить Винтерфелл. – Рейнис сложила письмо пополам. В глубине рощи Арья закричала, что нашла Брана. В ответ ей каркнул ворон. – Значит, нам стоит готовиться к свадьбе, – произнес лорд Старк. Рейнис невольно глянула на Робба. Он стоял в двух шагах, все еще чуть запыхавшийся и красный. На щеке – грязь, должно быть, от ветки, что хлестнула по лицу, пока он несся за ней. Он позволил себе нервный вздох, а потом улыбнулся. Хорошо бы найти в себе силы ему ответить. Она вытянула пояс из его пальцев, заметив, как улыбка его погасла, не найдя отклика. – Я бы хотела помолиться за то, чтобы дорога моего отца была безопасной.

***

Она стояла на коленях. Принцесса молилась в септе с леди Кейтилин каждую седмицу. С последней молитвы минул только третий день, и вот она снова здесь. Слуги потом скажут, что она набожна. – Я могу попросить Неведомого, чтобы он забрал его? Септа Вэла усмехнулась, зажигая свечу на алтаре Матери. Пламя дрогнуло. – Если бы он отвечал на такие просьбы, я бы попросила его забрать так многих, что Семерым пришлось бы расширять чертоги. – Тогда пусть Отец его осудит. – Рейнис взяла из рук септы огонь и зажгла свечу на алтаре Отца. Пламя лизнуло фитиль, занялось и осветило резной лик. – И он пройдет через семь преисподних. – Семь преисподних, – повторила септа задумчиво. – Твой отец, может, и заслужил пару кругов по ним. Мне это неведомо. Ты правда хочешь отравлять себя этой мыслью? – Думаешь, я буду молиться за его здравие? Колени заныли. Рейнис осела на пол и привалилась спиной к скамье, вытянув ноги. – Я думаю, тебе стоит решить, как ты себя поведешь, – ответила Вэла. – Боги богами, но встречать его тебе, а не Неведомому. Семеро не могли себе представить, как сильно она его презирала. Это случилось не в одночасье, ненависть росла в ней медленно и незаметно, питаясь крохами – обрывками разговоров, случайно оброненными фразами, взглядами, которыми здесь обменивались, думая, что она еще слишком мала, чтобы заметить. Сначала она думала, что ее сослали в Винтерфелл за дурное поведение. Но оказалось, что она, маленькая девочка, стала живой платой за ту, что умерла в башне, и за тех, что сгорели заживо. Она должна была отмолить грехи отца. Рейнис не помнила день, когда это осознание пришло. Она лежала в своей постели и вдруг поняла: она здесь потому, что ее отец – чудовище. Он украл чужую невесту, развязал войну, бросил законную жену, оставил своих детей, позволил безумцу забрать их с Драконьего камня в заложники, и, когда кровь павших впиталась в землю и пришло время платить по счетам, – он отдал ее. Семеро не могли себе представить, как сильно она его презирала, потому что она сама не знала, что способна на такое. – Какие-нибудь боги должны быть достаточно жестоки, чтобы забрать его жизнь, – прошептала Рейнис, глядя на то, как септа Вэла зажгла последнюю свечу в своей немой молитве. – Люди, – ответила она, не оборачиваясь. – Люди достаточно жестоки, чтобы забрать любую жизнь. Дверь в септу отворилась, вынося наружу густое облако благовоний. Это была септа Мордейн. – Что-то стряслось, сестра? – обратилась к ней септа Вэла на общем языке. В полутьме ее лицо воистину напоминало лик Девы, что снизошла до молитв смертных. Это были слова септона Шейли. Она была голубоглазой, под одеянием – светловолосой и стройной, хотя ее возраст и близился к сорока. Но откуда ж ему было знать, что у септы под рясой. Септа Мордейн едва заметно скривилась. Положение вынуждало ее принимать Вэлу за сестру, но терпела она ее с трудом. Главной причиной своего недовольства она называла то, что, оставаясь с принцессой наедине, септа Вэла общалась с ней на валирийском. Как можно было учить истины «Семиконечной звезды» на языке, неизвестном андалам? В нем даже не было понятия греха. Защита септона Шейли не помогала – от того, как яро юноша вступался за септу Вэлу, она еще пуще думала, что та занимается развратом, поклоняется демонам и льет над свечами кровь. – Завтра ударят заморозки. Служанки с утра будут забивать окна и таскать дрова, им станет не до воды. Лучше перенести купание на сегодня, – сухо ответила она, глянув на распластавшуюся на полу принцессу. Рейнис подобрала под себя ноги, сев чуть более строго. Вера наставляла их очищать тело. Как служить Семерым иначе? – Благодарю за заботу, сестра. – Септа Вэла сложила на животе руки. Жест был преисполнен кротостью. – Мы дождемся сумерек. – Не стоит. Мужчины уехали с милордом, весь гарнизон. – Что стряслось? – Рейнис подняла голову. Септа Мордейн выдержала паузу. – Одичалые. Рейнис переглянулась с септой Вэлой. В последнее время вести приходили тревожные. Одичалые бежали на юг, сжигая за Стеной свои деревни. Обозы из Белой гавани теперь запаздывали на неделю, а то и вовсе не доходили, пропадая на тропах. Дозорные не возвращались из разведки. Рейнис часто находила себя за этими мыслями. Однажды она станет леди Винтерфелла, а после долгого лета придет долгая зима, настанут времена суровее. Ей придется встретиться с похожими трудностями. Они решили пройти через внутренний двор. Колючий ветер трепал платье – септа Мордейн не ошиблась, заморозки и правда были близко. Рейнис зябко повела плечами, но за плащом решила не возвращаться. Чтобы наполнить ванну в ее покоях, нужны были три, а то и четыре служанки. Кряхтя и обжигая пальцы, они таскали ведра с горячей водой, пока Рейнис сидела у очага и ждала. Это длилось добрый час, и все равно вода успевала остыть, прежде чем она в нее опускалась. В источниках она купалась редко, лишь из нужды. И хотя Рейнис нравился едва уловимый запах серы и жар больше, чем едва теплая ванна, леди Кейтилин была сторонницей более цивилизованного мытья. В общественные купальни принцесса спускалась, лишь когда их закрывали для посторонних – как сейчас. Грот встретил их мягким светом масляных ламп, служанки уже обо всем позаботились. Две девушки поднялись со скамьи, стоило принцессе переступить порог. Одна – совсем молоденькая, с большим родимым пятном на левой щеке – присела в неловком книксене, едва не уронив гребень. Вторая, постарше, шагнула вперед с решительным видом и сразу потянулась к шнуровке платья Рейнис. Пальцы служанки привычно забегали по тесемкам, распуская узел за узлом. – Волосы, – напомнила старшая. Молоденькая подскочила, сжимая костяной гребень, и принялась водить им по волосам. Зубья застряли в спутанных прядях. Девушка дернула, Рейнис поморщилась. Та дернула снова, но уже отчаяннее, и гребень застрял намертво. – Ах, ступайте, – цокнула септа Вэла и перехватила гребень из трясущихся пальцев служанки. – Соберете ее высочество, когда она закончит. Подождите у двери. Испуганно переглянувшись, служанки упорхнули. Вздохнув, Вэла зачерпнула горсть воды из источника, дала ей чуть остыть в ладонях и намочила волосы принцессы. Теплая вода, щекоча, стекла вниз по спине. Пальцы Вэлы нежно распутывали прядь за прядью, и гребень заскользил по ним уже легко, без помех. Так всегда делала мать. – Септон Шейли спрашивал о тебе, когда я заходила в библиотеку, – сказала Рейнис, пока Вэла занималась ее волосами. – Каким ты его находишь? – Он отлично плавает. – Плавает? – Рейнис удивленно засмеялась. – И откуда бы тебе это знать? – Не думайте обо мне плохо, ваше высочество, я узнала это из разговора. Септон Шейли родился на берегу Белого Ножа. Едва научившись ходить, он упал в реку. Отец не успел его спасти, но мальчик зацепился за корягу и выбрался сам. Он решил, что это Семеро послали ему спасение, и с тех пор уверовал. Септа помолчала. Пар клубился над водой, оседая на коже влажной дымкой. Где-то в глубине грота мерно капала вода. – Как думаешь, – голос ее был тих и задумчив, точно она сама впервые примерялась к этой мысли, – что больший грех: лечь в постель с септоном или помышлять о смерти отца? – Помышлять о смерти отца, лежа в постели с септоном? Громкий смех Вэлы разнесся над водой. Отложив гребень, она стянула со своей головы платок и распустила шнурок, стягивающий волосы. Ни у кого из северянок Рейнис не видела волос такого цвета – золотого, совсем не потускневшего от времени, хотя солнца эти волосы не видели уже много лет. Они доставали Вэле до самой поясницы. Стянув рясу через голову, септа первая шагнула к источнику. Ткань упала на камни, и она, не оборачиваясь, медленно погрузилась в горячую воду. Рейнис уже видела Вэлу без одежды, но сегодня отчего-то посмотрела на нее иначе. Быть может, потому что она вдруг поняла, что скоро ее собственное тело увидит мужчина. Она приспустила сорочку с плеча, помедлив. – Септа Мордейн говорит, что леди стоит оставаться в сорочке даже в моменты близости. Вэла, уже устроившаяся на каменной скамье по грудь в воде, подняла на нее насмешливый взгляд. – Для таких леди придумали простынь с дыркой. Тебе достать? Рейнис рассмеялась и, избавившись от сорочки, тоже шагнула в воду. Горячая вода сомкнулась вокруг тела, и она выдохнула, погружаясь в нее по шею. Взгляд невольно скользнул по фигуре септы – она была тоньше в талии, а у Рейнис была полнее грудь и шире бедра. Вэла часто говорила об этом. Когда она была младше, эти разговоры казались ей странными – ну какая разница, шире или уже, если все скрыто под одеждой? Потом Вэла объяснила: ее мать была хрупкой и тонкокостной, роды дались ей тяжело. Отец передал дочери рост и стать, и это хорошо. Это значило, что Рейнис будет легче носить и рожать детей. Боги, может быть, не так уж и бесполезны, если дали ей тело, созданное для материнства. Тонкие белые рубцы разбегались от пупка к бедрам септы. У нее тоже такие будут, когда она родит Роббу детей. Она не знала, пугает это ее или нет. – Мой отец держал жреца, – начала Вэла, откидываясь на нагретый камень. – В Волантисе это не редкость. Богатые держат жрецов, бедные молятся сами. И как-то раз он проводил ему ритуал на смерть. – Из этого что-то вышло? – Нет, – покачала она головой. – Но был еще другой ритуал. Он растирал панцирь моллюска из Летнего моря, чтобы получить порошок удивительного голубого цвета. Затем наносил его сюда, – септа указала пальцем на галочку над губой принцессы, его кончик, теплый и влажный, едва коснулся кожи, – и сюда. Ее ладонь лишь слегка коснулась ее груди – чуть выше соска, где кожа особенно нежна. Рейнис дернулась скорее от неожиданности, чем от смущения. – Тессарион отвечала на его молитвы, – продолжила септа, – и в доме удовольствий отцу доставалась самая искусная шлюха. Рейнис слушала, чувствуя, как по телу разливается тепло, совсем не похожее на жар от воды. Похожее тепло она иногда ощущала ночами, когда сон не шел, а руки сами начинали блуждать по коже, находя места, от которых дыхание сбивалось, а внизу живота разливалась приятная истома. Это не было позволено, такие вещи были греховны – наказала бы септа Мордейн, если бы Рейнис решилась ее спросить. Чистая дева должна хранить себя для мужа, но, Семеро, ей было восемнадцать, и она устала ждать. – Какое полезное знание, – сказала она наконец, отгоняя мысли. – Я обязательно поделюсь им за господским столом. Посмотрим, сколь многие уверуют в валирийский богов после рассказа о том, как натирать груди голубым порошком. Леди Кейтилин точно оценит. – Только попробуй. – Вэла прищурилась. – Я расскажу септе Мордейн, что ты желаешь отцу смерти, и она будет читать тебе проповеди о прощении до самого его приезда. – Ты не посмеешь. – Не посмею. Рейнис закрыла глаза, чувствуя, как вода ласкает тело. Жар расслабил ее. Вопреки всем тревогам, что принес ей день, этой ночью она спала крепко.

***

Родись леди Кейтилин мужчиной, она бы стала великим полководцем. Ее голос, ровный и властный, перекрывал звон посуды, детские споры и шаги слуг, сновавших вдоль стены. Она говорила о свадьбе так, словно речь шла о маленькой войне. – Прежде всего припасы, – рассуждала она. – Нужно отправить ворона лорду Мандерли, пусть пришлет вина и хорошего эля. И специи: перец, шафран, корицу. Без них ее величество за стол не сядет. Еще лимоны, если их удастся достать. При дворе их любят подавать к рыбе. – Я распоряжусь сегодня же, миледи, – отозвался Вейон Пуль, сделав пометку на пергаменте. – Хорошо. – Кейтилин кивнула. – Нам потребуется свежая дичь, а не мороженое мясо. Стоит послать охотников в Волчий лес, пусть принесут оленину и кабана. Гуси и утки тоже понадобятся. И форель из Белого Ножа, рыбаки знают места. – Она на мгновение задумалась. – Стоит разузнать про мед. Медовые пироги на свадебном столе придутся к месту. За длинным столом, накрытым грубым полотном, стояли блюда с сыром, фруктами и хлебом. Пар поднимался над миской с кашей. С трудом разбирая, о чем вокруг толкуют, Рейнис изо всех сил старалась сосредоточиться. Она ощущала, как внутри растет та странная пустота, что поселилась в ней со вчерашнего дня. Ей было видно, как шевелились губы Сансы, когда она поправляла волосы, готовясь задать вопрос. Она заметила, как возится Арья, пытаясь выудить из каши кусок мяса. И слышала, как напряженно стучит нога Робба под столом. Он сидел рядом с отцом, но Эддард Старк сегодня завтракал молча, погруженный в свои думы – быть может, об одичалых, из-за которых они вчера потеряли двух людей. Мысль о свадьбе сына не могла вызывать на его лице такую муку. – Многие лорды приедут с семьями, – продолжала леди Кейтилин. – Башни будут полны, придется освободить комнаты в северном крыле. – Матушка, – осторожно заговорила Санса, – а мне сошьют новое платье? Рейнис, до этого молчавшая все утро, вдруг подняла глаза от своей тарелки. – Выбери из моих тканей, Санса. Дядя Доран прислал целый сундук еще в начале года. Там есть синий шелк. Его, верно, красят моллюсками из Летнего моря. – Рейнис едва удержалась от смешка, но вовремя прикусила язык. – И серебряная парча с вышивкой. – Правда? – Глаза Сансы распахнулись от восторга. – Вы правда позволите? – Мне не перешить из них нарядов. Санса вспыхнула румянцем и заерзала на скамье. Не в силах усидеть на месте, она то и дело перекладывала ложку да косилась на мать в надежде, что та уже объявит завтрак оконченным, и они поднимутся в покои принцессы, чтобы рассмотреть отрезы. Однако гомон за столом разразился с новой силой. Рейнис постаралась себя занять. Она опустила глаза и принялась разглядывать все подряд – свои руки, сложенные на коленях, хлебные крошки на скатерти, пятно от пролитого молока, сушеные сливы. Несколько штук, темных, сморщенных, чуть присыпанных сахарной пудрой, чтобы не слипались в дороге. Их привезли из Дорна вместе с тканями, и леди Кейтилин велела подавать их к столу принцессы. Муха ползла по самой крупной сливе. Черная, настырная, она перебирала лапками, останавливалась, терла головку и снова ползла к сахарной корочке – самому сладкому месту. Муха не знала, что ее ждет через мгновение. Не знала, что чья-то рука смахнет ее прочь, а сливу отправят в рот или выбросят. Она просто ползла – маленькое тщедушное тельце, в котором заключена безмерная тяга к желанному. Рейнис потянулась к блюду, но вместо сливы наткнулась на чьи-то холодные пальцы. Джон отдернул руку, его лицо исказилось досадой. Старки были равнодушны к южным сладостям. Робб, попробовав раз, скривился и больше не брал. Лишь Джону они пришлись по душе. Как только сливы появлялись на столе, она замечала, как он косится на них и невзначай тянется, проверяя, не смотрит ли кто. Берет одну, всего одну, и ест медленно, с каким-то особенным, почти виноватым удовольствием. Она придвинула к нему блюдо. – Я не голодна. Поколебавшись, Джон кивнул и положил в свою тарелку сразу три сливы. Рейнис смотрела, как он ест. Его веки чуть прикрылись, и на угрюмом лице вдруг проступило что-то детское. Она не заметила, как улыбнулась. Впрочем, улыбка вышла короткой. Робб наблюдал за ней. Она чувствовала его взгляд кожей, хоть и не поворачивала головы. Тяжелый и обиженный, такой, от которого хотелось поежиться и огрызнуться – но ни то, ни другое не годилось. Она не понимала, что случилось и почему его настроение переменилось так резко, но догадывалась – это из-за нее. Рейнис не стала встречаться с ним глазами. – Леди Старк, – сказала она вдруг, сама не зная, зачем. За столом стало тише. Кейтилин обернулась к ней, оторвавшись от разговора со стюардом. – Я желаю вам помочь. Я умею вести счета, мейстер Лювин говорит, у меня к этому способность. И я знаю, что из Цитадели пришло письмо. Лето кончается, Северу скоро будет нелегко, неправильно обременять вас большими тратами. Я напишу отцу, – добавила Рейнис, это слово ее кольнуло. – Пусть корона разделит расходы. Леди Кейтилин переглянулась с мужем, в этом взгляде читалось одобрение и почти что материнская гордость. – Что ж, это было бы очень кстати. Рейнис никогда не стремилась сыскать ее расположения, только делала, что от нее ожидали: не капризничала за столом, не жаловалась на холод, училась красиво шить, сидеть прямо, плыть походкой, закрывать лицо изящным жестом, когда на нем выступали эмоции. Этого хватило сполна. Случалось, леди Старк поправляла ей платье перед выходом, гладила по голове, как дочерей, и звала в свои покои, когда заваривала пряное вино. Она могла бы заменить ей мать, будь в этом нужда. Но мать у Рейнис была одна. И вскорости она ее увидит. Рейнис кивнула. Откладывать ответ отцу больше не было повода. Его письмо лежало у нее под простынью – перечитанное вдоль и поперек, сложенное так и эдак. Ей давно следовало научиться находить для него слова. Как стоит начать в этот раз? «Ваше величество» или, может, лучше «дорогой отец»? Краем глаза она заметила движение. Робб поднялся с места. Он поклонился матери, коротко кивнул отцу и, не глядя ни на кого более, направился к двери. Что, во имя Семерых и тех, что сгорели вместе с Валирией, ему не понравилось? Она сидела смирно, говорила нужные слова, предложила помочь – все как положено. А он, гордый мальчишка, встает и уходит. Может, Четырнадцать наслали Рок на Валирию лишь бы не терпеть мужскую глупость? И были правы. Рейнис заставила себя подняться следом, и порадовалась, как естественно, почти лениво у нее это вышло. Она годами училась этому. Злость, распирающая грудь, находила выход не в крике и не в спешке, а в этой нарочитой плавности. Здесь уважали сдержанность. – Похоже, мне расхотелось есть. Прошу меня извинить. Теон коротко усмехнулся. Она мысленно пообещала себе припомнить ему эту усмешку при случае. В коридоре было тихо. Торопливые шаги Робба звучали где-то впереди. Рейнис пошла на звук, гадая, что же скажет ему, когда догонит. Стоя у двери, ведущей во внутренний двор, Робб яростно пытался справиться с застежкой плаща. Пряжка ему не поддавалась. Пальцы съехали, когда он заметил, что не один. Робб замер на миг, но ничего не сказал. Дернул плечом и снова уставился на пряжку, что отказывалась сдаваться. Рейнис шагнула в тень арки. Помедлив, Робб последовал за ней. Он прислонился к стене и смурно уставился в сторону. – Что-то произошло, Робб? Ты чем-то расстроен? Он молчал. – Если что-то не так, скажи мне об этом. Мы будем мужем и женой, нам придется разговаривать. Робб наконец поднял на нее глаза. – И это, кажется, ошибка. – Что? – Эта свадьба, – сказал он сдавленно, – ошибка. Она не нашлась с ответом. – Я не хочу, чтобы ты пожалела, – выдохнул, и слова сбивчиво понеслись, словно он боялся, что если остановится хоть на миг, то не решится больше никогда. – А сейчас я вижу, что ты будешь жалеть. Еще не поздно сказать им, что ты… что мы не хотим. Рейнис открыла рот, чтобы возразить, но он обрушился на нее снова. – Ты сможешь стать женой какого-нибудь южного лорда. Или даже принца. – Он дернул головой. – Эйгона еще не женили, и он так часто тебе пишет. Вы росли порознь, почти неродные. Он сглотнул, его кадык дернулся. – Я… я не выдержу, Рейнис. – Голос его сорвался, стал почти умоляющим. – Не выдержу, если ты пожалеешь. Если я каждый день буду видеть на твоем лице это выражение. Сейчас ты на меня смотришь так же. Рейнис моргнула. – Как? – Растерянно. – Он зло провел рукой по лицу. – Если мысль о том, чтобы стать моей женой, вызывает у тебя такие чувства, то я… Он не договорил. Робб тяжело дышал, переводя дыхание. – Робб. Она ухватилась за край его камзола и одернула. В наступившей тишине Рейнис перебирала мысли, пытаясь найти те, которые можно было озвучить. Приходящие на ум слова мешали друг другу, и она еще не знала, какие из них сейчас станут правдой. – Мысль о том, чтобы стать твоей женой, – она глядела ему в глаза, – меня волнует. – Слово вышло простым, но другого она не искала. Нежность была бы ложью. – И, будь у меня возможность выбирать, я бы выбрала тебя снова. Боги, она лукавила. Робб был мил – кто бы спорил? Особенно когда пытался отрастить щетину, надеясь придать себе больше лет и важности. А его веснушки: сам он их терпеть не мог, но стоило солнцу задержаться на небе подольше, как они вновь расцветали на его лице россыпью рыжеватых пятнышек, и Рейнис ловила себя на мысли, что они ей даже нравятся. Милый, наивный мальчик. Неужели он вправду думает, будто им позволено выбирать? Будто кто-то их спросит, хотят ли они видеть друг друга на брачном ложе? Если бы кто-то и впрямь дал ей выбор, она бы не соглашалась так скоро. Не раньше, чем узнала бы, есть ли кто-то еще, кто однажды мог бы стать ей по сердцу. Вздор это. Они поженятся. Что толку сопротивляться? Она подошла ближе. Он ждал. Чего – она и сама не знала. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в горле. Рейнис потянулась к нему. Сначала она думала поцеловать его в щеку – по-сестрински, чтобы успокоить, унять его мальчишескую тревогу. В последний миг что-то дрогнуло. Может, ее собственное любопытство, которое она годами душила в себе. Губы коснулись уголка его рта. Кожа там была горячей, чуть влажной. Робб замер, ошалело уставился на нее. Рейнис отпустила его камзол, собираясь отступить, но не успела. Ладони Робба легли ей на лицо, а его губы настойчиво встретили ее. Доселе она не знала поцелуя. Не оттого, что не хотела. Свидания украдкой в богороще? Туда она ходила с лордом Старком и младшими детьми. Поцелуи за углом? За каждым углом в Винтерфелле кто-то был – служанка, стражник, чей-то любопытный взгляд. Ночные шепотки и смех? Ее ночи принадлежали молитвам и слезам по тем, кого она знала только из писем. Ее берегли для одного-единственного мужчины, и теперь этот мужчина ее целовал. Это казалось странным, почти неловким. Губы у него были мягкими, и двигались они иначе, чем она воображала. Рейнис растерялась, не понимая, что делать со своими, куда деть дыхание, почему сердце бьется так быстро, – но тело, кажется, знало все само. Она осторожно шевельнула губами в ответ. Робб выдохнул что-то невнятное, дрогнув всем телом. А еще у него был вкус. Чуть горьковатый и хмельной, наверное, от эля, что он пил за завтраком. Рейнис не сразу поняла, что ей нравится. А когда поняла, то улыбнулась, прижимаясь своими губами к его. За нишей послышались чужие шаги. Робб мгновенно от нее отпрянул. – Это ты, Джори. Сложно было разобрать, испытал Робб облегчение или панику. Как славно, что капитан домашней гвардии Старков в совершенстве овладел не только мечом, но и северной способностью держать непроницаемое лицо, даже когда заставал своего лорда с невестой в полумраке ниши. – Слуги передали, что вы приказали седлать коня. – Да, я… приказал. – Простите, что не дождался вас. Решил, что-то стряслось. Повисла пауза. Джори кашлянул в кулак, пряча усмешку. – Так мне ждать вас, милорд? Или ваши планы поменялись? Робб дернулся. – Нет, я еду, – быстро выпалил он, пытаясь принять серьезный вид. Джори коротко кивнул и отвернулся, давая им мгновение на прощание. Робб снова потянулся к пряжке плаща, но на этот раз Рейнис перехватила его руку. Ее пальцы, уверенные и мягкие, обошли его торопливые, вставив ремешок в устье пряжки. Затем, пока рассудок не успел вмешаться, она снова прикоснулась к его губам, запечатлев безмолвную клятву. Да. Я выйду за тебя. Сделав шаг из ниши, Робб оглянулся. Он дрогнул, собираясь что-то сказать... но Джори взял его под локоть и настойчиво вытолкал во внутренний двор. – Конь ждет, милорд.