Bent, Not Broken

afraid - The Neighbourhood (Slowed)

***

Коридор колледжа пах хлоркой, дешёвым освежителем воздуха с ароматом морского бриза и чем-то кисловатым — кажется, формалином из соседней лаборатории. Этот запах въедался в одежду, волосы, кожу. Ирэн уже давно его не замечала. За два года учёбы он стал частью её самой, как и вечная усталость, и привычка считать в уме бюджет на неделю вперёд, и умение спать с открытыми глазами на лекциях по анатомии. Староста нашла её у расписания. Сон Мина — девушка с острым каре, идеально ровной чёлкой и выражением лица человека, который только что прожевал лимон и остался крайне недоволен вкусом. Она подошла стремительно, цокая каблучками по выложенному плиткой полу, и остановилась ровно на том расстоянии, с которого удобно отчитывать, но неудобно получить пощёчину. — Ким, — сказала она таким тоном, будто это имя было диагнозом. — Ты в курсе, что вчера после занятий никто не дежурил? Ирэн медленно повернулась. Она как раз пересчитывала в уме, хватит ли денег на упаковку куриных бёдрышек со скидкой и новый стиральный порошок одновременно. Выходило, что не хватит. Придётся выбирать: либо ужин, либо чистые вещи. И то, и другое было критично, но Бомгю нужна еда, а Хёджин — чистая форма в школу, и Сокджин наверняка опять забудет поесть, если не оставить ему контейнер в холодильнике, и... — Ким! Ты меня слышишь? — Слышу, — голос Ирэн был ровным, почти мягким. Она вообще говорила тихо, словно боялась потратить лишнюю энергию на громкость. — Дежурили мы с Юной. Я сделала свою часть — вымыла парты, протёрла доску, вынесла мусор из первой половины аудитории. Юна должна была домыть полы и запереть кабинет. — Юна говорит, что ты ушла раньше и всё оставила на неё. Ирэн моргнула. Внутри что-то дрогнуло — не гнев, а скорее усталое удивление. Она вспомнила вчерашний вечер. Юна действительно ждала её у дверей аудитории, но не для того, чтобы помочь. Юна поправляла макияж, глядя в камеру телефона, и, не отрываясь от своего отражения, бросила: «Слушай, у Миджи день рождения, мы идём в тот новый бар в Сомёне. Я не могу пропустить. Ты же доделаешь, да? Тебе всё равно домой, спешить некуда». И ушла. Просто ушла, оставив после себя облако сладких духов и чувство, что Ирэн снова использовали. А она доделала. Потому что не сделать было нельзя — ректор на прошлой неделе уже грозился отчислить кого-нибудь за нарушение порядка. Ирэн драила полы до восьми вечера и опоздала на автобус, а следующий ждала сорок минут на остановке под моросящим дождём. Пришла домой мокрая, молча закинула в рот холодный рис прямо из кастрюли и легла спать, даже не поужинав толком. — Это неправда, — сказала она спокойно. — Юна ушла раньше. У её подруги был день рождения. Она попросила меня доделать её часть, и я доделала. Всё. Мина прищурилась: — У тебя есть доказательства? — Какие доказательства? — Ирэн пожала плечами. — Это было вчера. Ты можешь проверить журнал дежурств. Там моя подпись стоит в конце. — В журнале только одна подпись — твоя. И это как бы доказывает, что ты дежурила одна. Что странно, учитывая, что Юну назначили с тобой. — Именно. Её подписи нет, потому что она ушла. Я не могла подделать её подпись. Мина замолчала на секунду. Что-то в её лице изменилось — может быть, она поняла, что Ирэн права. А может быть, ей просто надоело спорить с человеком, который даже не повышает голос. — Ладно, — сказала она наконец. — Я проясню это с ректором. Но в следующий раз, если возникнут проблемы, решай их до того, как они дойдут до начальства. Мне не нужны выговоры из-за твоей мягкотелости. Она развернулась и ушла, снова цокая каблучками, а Ирэн осталась стоять у расписания, глядя в одну точку. «Мягкотелость». Это слово застряло в голове как заноза. Она не была мягкотелой. Просто у неё не было сил на конфликты. Все силы уходили на другое. Она думала о том, что порошок для стирки закончился ещё позавчера. Что в холодильнике осталось полпачки кимчи, три яйца и пакет замороженных пельменей, которых хватит максимум на двоих, и молоко, которое, как всегда, выпьет Чонгук. А в доме восемь человек, а то и девять, если считать мать, которая то появлялась, то исчезала, как призрак из вентиляции. Она думала о том, что Бомгю скоро исполнится два, а у них до сих пор нет нормальной кроватки — та, что стоит в их с Хёджин комнате, ещё старая, деревянная, с облупившейся краской, которую Сокджин притащил откуда-то с рынка. И о том, что Хёджин опять просила новые резинки для волос, а старые порвались. И о том, что Чонгук последние дни какой-то слишком тихий, хотя, казалось бы, куда уж тише. И о том, что Сокджин вчера пришёл с работы в два ночи, и Ирэн слышала сквозь сон, как он кашлял — тем глубоким, грудным кашлем, от которого у неё, будущей медсестры, внутри всё сжималось тревогой. Она тряхнула головой и достала телефон. Старая модель, потрескавшийся экран, заклеенный скотчем в углу. Надо было решать хотя бы что-то прямо сейчас. В мессенджере она нашла чат с Юнги — тот самый, где последнее сообщение было от него же, двухдневной давности: «буду поздно». Ни «привет», ни «спасибо», ни «как дела». Просто факт. Юнги вообще был немногословен и свои слова расходовал экономно, как патроны в перестрелке. Хватит ли у него денег? Ирэн быстро набрала: Ирэн: Юнги, привет. Ты сегодня днём где? Можешь купить порошок для стирки? Дома вообще нет, а у меня пары до четырёх, потом в магазин не успеваю. Деньги в ящике на кухне, возьми сколько нужно. Ответ пришёл почти мгновенно. Юнги всегда был на связи, когда ему это было удобно. И никогда — когда нет. Юнги: я тебе не домработница. Ирэн вздохнула и закатила глаза. Пальцы забегали по экрану быстрее, чем она думала: Ирэн: Я знаю. Но ты всё равно будешь проходить мимо магазина. Ты всегда где-то ходишь. Юнги: откуда ты знаешь где я хожу. Ирэн: Потому что я твоя старшая сестра и я всё знаю. Пожалуйста. Это реально нужно. Хёджин завтра не в чем идти в школу. Пауза. Три точки исчезли, потом появились снова. Юнги: ладно. но только порошок. никаких пелёнок для мелкого и шоколадок для Хёджин. Ирэн: Спасибо. Юнги: в следущий раз проси Хосока. он у нас золушка. Ирэн: Хосок вчера работал допоздна. Дай ему поспать. Юнги: ты даёшь ему спать, а меня гоняешь по магазинам. где справедливость. Ирэн: Справедливость в том, что ты всё равно не спишь по ночам. Купи порошок, Юнги. Юнги: иди учись, медсестра Ирэн убрала телефон в карман и прислонилась спиной к холодной стене коридора. Этот разговор забрал у неё последние крохи утреннего спокойствия. Юнги всегда умел вывернуть любую просьбу так, будто ты его о чём-то унизительном просишь. Но хотя бы согласился. И на том спасибо. Пара по анатомии началась как обычно — с опоздания преподавателя. Ким Тэхён вошёл в аудиторию на семь минут позже звонка, и сделал это так, будто не он опоздал, а все остальные пришли слишком рано. На нём была светло-серая рубашка с закатанными до локтя рукавами, открывавшая предплечья, которые некоторые студентки обсуждали чаще, чем учебный материал. Волосы, как всегда, небрежно откинуты назад, лёгкая небритость, запах дорогого одеколона, который, казалось, оставался в аудитории даже после его ухода. Ирэн сидела за третьей партой среднего ряда — достаточно близко, чтобы видеть доску, и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимание. Её конспект по анатомии был самым подробным на курсе, преподаватели это знали и иногда просили одолжить для проверки. Но Тэхён никогда не просил. Он вообще, кажется, не замечал её. Она была для него просто одной из многих — ещё одна студентка в белом халате, ещё одно имя в списке, который он пробегал глазами перед экзаменом, чтобы освежить память: «Ким Ирэн, средний балл 4.9, вопросов нет». Она смотрела на него, но видела перед глазами совсем другое. Упаковку куриных бёдрышек. Полку с бытовой химией в супермаркете. Ценник на стиральном порошке. Юнги, который наверняка купит самый дешёвый, и от него у Хёджин снова пойдёт аллергия на локтях. — ...а сегодня мы разберём иннервацию верхних конечностей, — голос Тэхёна пробился сквозь её мысли. — Откройте учебник на странице двести сорок три. Шелест страниц. Ирэн машинально открыла учебник, но мысли всё равно были далеко. Она думала о том, что вечером, после пар, нужно будет забежать в магазин и купить всё-таки эти чёртовы куриные бёдрышки. И, может быть, немного яблок — Хёджин последнюю неделю просила фруктов, а Ирэн отмахивалась, говорила «в следующий раз». А следующего раза всё не было. И надо бы проверить домашнее задание у Чонгука, потому что учительница звонила и говорила что он стал совсем отстранённым. И пелёнки для Бомгю действительно заканчиваются, хотя Юнги прав — кто бы мог подумать, что она будет выклянчивать их у младшего брата. И ещё она думала о том, что сегодня среда, а по средам Сокджин бе вариантов работает в ночную смену, и значит, укладывать Бомгю придётся ей. И готовить ужин. И стирать. И проверять, сделала ли Хёджин уроки. И, возможно, выслушивать очередную порцию язвительных комментариев от Юнги, если тот вообще явится домой до полуночи. А потом, когда все уснут, она сядет за учебники. И будет сидеть до двух ночи, иногда засыпая прямо над конспектами, и просыпаясь от того, что ручка выпала из пальцев и покатилась по полу. И никто об этом не узнает. Никто не спросит, почему она такая бледная по утрам и почему под глазами синяки, которые не спрятать никаким консилером из дешёвого магазина. Потому что она — Ким Ирэн, старшая дочь, ответственная, спокойная, «мягкотелая». Та, которая никогда не жалуется. И она действительно не жаловалась. Ни тогда, ни потом.

***

После пар Ирэн задержалась в аудитории — хотела переписать кое-что с доски, пока не стёрли. Когда она наконец собралась и вышла в коридор, было уже почти пусто. Дневные студенты разошлись, вечерние ещё не пришли. Только где-то вдалеке слышался смех и звук шагов. Она зашла в уборную на втором этаже — ту, что дальше от лестницы, менее людную. Ей нужно было просто умыться, освежить лицо перед долгой дорогой домой. Она открыла кран, набрала в ладони холодной воды и на секунду замерла, глядя на своё отражение в зеркале. Из зеркала на неё смотрела уставшая двадцатилетняя девушка с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбились пряди у висков. Бледная. С кругами под глазами. Но в целом — нормальная. Живая. Держится. Дверь позади неё открылась. Ирэн не обернулась — сначала. Просто услышала шаги. Не одни. Несколько пар ног. Кто-то захихикал. Этот смех было трудно не узнать — высокий, звенящий, с нотками превосходства. Юна. — О, смотрите-ка, кто тут у нас! — голос Юны звучал сладко, как сироп, которым поливают отраву. — Наша ответственная Ким Ирэн. Моет руки. Наверное, после того, как перемыла кости мне старосте. Ирэн медленно выпрямилась и вытерла руки бумажным полотенцем. В отражении зеркала она видела, как Юна и две её подруги — Хаён и Соми — встали полукругом позади неё, перекрывая выход. — Я не перемывала тебе кости, — сказала Ирэн, и её голос прозвучал ровно, почти устало. — Мина спросила, я ответила. Ты действительно ушла и оставила работу мне. Это факт. — Факт, — передразнила её Юна, растягивая слово. — Слушай, ты, заучка. Ты вообще понимаешь, что из-за тебя меня чуть не лишили стипендии? Ректор вызвал меня к себе. Меня. Из-за такой, как ты. — Ты сама виновата, — Ирэн повернулась к ним лицом. — Если бы ты осталась и сделала свою часть, ничего бы не было. — Ах, вот как ты заговорила? — Юна шагнула ближе. Она была выше Ирэн, красивее — с идеально уложенными чёрными волосами, с блестящими губами, с дорогим маникюром, который стоил, наверное, столько же, сколько недельный бюджет семьи Ким. — Обычно ты тихая как мышь. А тут вдруг голос прорезался. Решила, что тебе всё можно? Хаён и Соми подошли ближе. Ирэн почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел — не страх, а что-то другое, похожее на тупую, глухую обречённость. Опять. Опять она крайняя. Опять за то, что сделала правильно. — Я просто сказала правду, — повторила она. — Да плевать мне на твою правду, — Юна толкнула её в плечо. Не сильно, но Ирэн пошатнулась и ударилась спиной о край раковины. Сумка соскользнула с плеча и упала на пол. Дальше всё произошло быстро. — Держи её, — бросила Юна, и Хаён с Соми тут же схватили Ирэн за локти, прижав к стене. Юна нагнулась и подняла сумку. Открыла её. Одним движением вытряхнула содержимое на кафельный пол — учебники, конспекты, пенал, старый кошелёк, из которого посыпалась мелочь, упаковку влажных салфеток, запасные резинки для волос. — Ой, смотрите, учебники! — Юна наигранно всплеснула руками. — Самые лучшие на курсе конспекты. Вот бы они... испачкались. Она наступила на учебник по анатомии — тот самый, с подробными пометками на полях. Каблук оставил грязный след прямо на схеме кровеносной системы. Потом ещё раз. И ещё. Хаён подхватила второй учебник и швырнула его в угол, а Соми, хихикая, вырвала из конспекта несколько страниц и начала рвать их на мелкие кусочки, которые разлетелись, как снег. — Отпустите, — сказала Ирэн. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась та самая дрожь, которую она так хорошо маскировала дома. — Это мои учебники. — Твои? — Юна обернулась к ней, улыбаясь. — Ах да, точно. Ты же у нас из бедной семьи, да? Мама — шлюха подзаборная, папы вообще нет, куча младших братьев-сестёр. Ты, наверное, на последние деньги эти учебники покупала? Она подошла ближе. Её лицо было совсем рядом — Ирэн чувствовала запах её духов, сладкий, приторный, смешанный с запахом сигарет. — А знаешь, что я думаю? — прошептала Юна. — Таким, как ты, вообще не место в этом колледже. Ты позоришь профессию. Будущая медсестра из помойки. Кому ты будешь нужна? Таким же нищим, как ты сама? Она резко развернулась к унитазу, схватила оставшиеся вещи из сумки — пенал, кошелёк, бумаги — и швырнула их в воду. Ирэн дёрнулась, но Хаён и Соми держали крепко. — Это ещё не всё, — пропела Юна, беря в руки мусорное ведро — то самое, стоявшее в углу, полное скомканной туалетной бумаги со следами косметики и ещё чего-то, о чём лучше не думать. Она подошла к раковине, включила воду на полную мощность и набрала ведро до краёв. Смесь получилась отвратительная — мутная вода, в которой плавали размокшие бумажные комки, окурки, брошенные в ведро по ошибке или по лени, и прочий мусор. — Как думаешь, — сказала Юна, медленно подходя к Ирэн с ведром в руках, — если тебя хорошенько помыть, ты станешь выглядеть менее убого? И вылила всё на неё. Вода была ледяная и вонючая. Она потекла по волосам, по лицу, по белому халату, под который Ирэн надела свой единственный приличный кардиган. Кусок размокшей бумаги прилип к щеке. Мелкие монетки из кошелька, которые тоже попали в ведро, звякнули о кафельный пол. Юна расхохоталась. Хаён и Соми, всё ещё держа Ирэн, тоже смеялись — противно, визгливо, как гиены. — А теперь, — Юна отпустила ведро, и оно с грохотом покатилось по полу, — посиди тут и подумай над своим поведением. Они вытолкали Ирэн в дальнюю кабинку, где она споткнулась о край унитаза и упала на колени. Дверь захлопнулась. Снаружи послышался скрежет — Юна просунула швабру через ручку, заблокировав выход. — Эй! — голос Ирэн наконец сорвался, но всё равно звучал слабо, жалко. — Откройте! — Заткнись, — донеслось с той стороны. — Посидишь тут пару часиков, остынешь. Может, завтра будешь умнее. А если кому-то расскажешь — в следующий раз мы тебя не водой обольём, а кое-чем похуже. Поняла? Шаги. Смех. Хлопнула входная дверь в уборную. Тишина. Ирэн сидела на холодном кафельном полу в запертой кабинке и дрожала. Вода всё ещё капала с волос за шиворот. Халат промок насквозь. Кардиган можно было выкидывать. В носу стоял запах туалетной воды и чужого презрения, и почему-то именно этот запах было сложнее всего вынести — даже сложнее, чем холод и унижение. Она не плакала. Слёзы были где-то глубоко внутри, задавленные годами практики. Не сейчас. Дома. В ванной. Под шум стиральной машины. Когда никто не увидит. Сейчас нужно было просто выбраться. Она поднялась на ноги, пошатываясь, и упёрлась плечом в дверь кабинки. Дёрнула раз, другой. Швабра держала крепко. Чёрт. Она подпрыгнула, пытаясь дотянуться до верха перегородки. Пальцы соскользнули с гладкого пластика. Ещё раз. Ухватилась. Подтянулась — мышцы заныли, но она, стиснув зубы, перекинула тело через перегородку и спрыгнула с другой стороны. Приземлилась неудачно, подвернула ногу, но хотя бы выбралась. В уборной было тихо. Только вода ещё капала из переполненной раковины на пол, где валялись её растоптанные, мокрые, изорванные вещи. Ирэн опустилась на корточки и начала собирать. Учебник по анатомии — весь в грязных следах, несколько страниц вырваны. Конспекты — половина уничтожена, остальное промокло насквозь. Пенал — пластиковый, дешёвый, но живой, только треснул с одного края. Кошелёк... она заглянула в унитаз. Там, в мутной воде, лежали её вещи, включая кошелёк и студенческий билет. Она замерла. Студенческий билет. Без него её не допустят к экзаменам, а восстановление стоит денег, которых у неё нет и не будет в ближайший месяц. Ирэн закатала рукав мокрого халата, зажмурилась и запустила руку в унитаз, стараясь не думать о том, что пальцы нащупывают там, внизу. Выловила кошелёк — кожаный, старый, подарок Сокджина на восемнадцатилетие. Он промок, но мелочь ещё гремела внутри. Потом студенческий билет. Размокший, но читаемый. С фотографии на неё смотрела она сама — улыбающаяся, с ещё не до конца уставшими глазами. Она вытерла билет о единственное сухое место на своей одежде — подол халата, куда вода почти не попала, — и убрала в карман. Остальное кое-как запихнула обратно в сумку. Мокрую, грязную, но ещё целую. Когда она вышла из уборной, в коридоре горел тусклый вечерний свет. Часы на стене показывали почти шесть. Последний автобус до их района уходил в семь пятнадцать. Она успела.

***

В супермаркете пахло рыбой, выпечкой и немного хлоркой, похожей на ту, что была в колледже. Ирэн механически двигалась между рядами, складывая в корзину самое необходимое: упаковка куриных бёдрышек со скидкой, пакет риса, пара лапши быстрого приготовления для тех дней, когда времени на готовку вообще не будет, и маленький пакетик леденцов для Хёджин — она заслужила хоть что-то хорошее в этой жизни. Кассирша, пожилая женщина с уставшим лицом, посмотрела на неё с лёгким подозрением — должно быть, от Ирэн всё ещё пахло туалетной водой, и волосы были влажными, и халат под расстёгнутой курткой выглядел так, будто она только что вылезла из помойки. — Под дождь попала? — спросила кассирша сухо. — Да, — сказала Ирэн. — Под дождь. Когда она подошла к дому, уже темнело. Их улица — узкая, кривая, зажатая между портовыми складами и жилыми кварталами — освещалась одним-единственным фонарём, который мигал с таким же постоянством, с каким стиральная машина выходила из строя. Куст гортензии у крыльца, посаженный матерью в незапамятные времена, разросся до неприличных размеров и теперь закрывал полверанды. Пластиковые стулья, стоявшие там же, покрылись слоем пыли, которую никто не вытирал. Ирэн толкнула дверь плечом — руки были заняты пакетом и сумкой с мокрыми учебниками — и вошла в дом. Первое, что она услышала, был смех Хосока. Громкий, заливистый, как солнечный луч, прорезавший мрак их прихожей. — Но, но, но, Бомгю-я! Не ешь носок! Отдай! Это невкусно! Айщ! Потом топот маленьких ног — либо Бомгю, либо Хёджин, либо оба сразу. Ирэн прошла в гостиную, которая служила им и кухней, и столовой, и иногда спальней для тех, кто не добегал до кровати. Хосок сидел на корточках перед Бомгю, который сжимал в пухлых пальцах грязный носок и, кажется, всерьёз считал его едой. Хёджин сидела за столом, что-то рисовала в своём блокноте и время от времени косилась на братьев с выражением лица человека, который уже сто раз видел этот цирк и не впечатлён. — О, Ирэн! — Хосок обернулся и улыбнулся своей фирменной улыбкой — широкой, с ямочками на щеках. — Ты чего так поздно? Мы тут с Бомгю... — он осёкся, принюхался. — Фу, чем от тебя пахнет? Ты что, в выгребную яму упала? Он сказал это без злобы, как всегда — с лёгкой насмешкой, но не обидной. Братская подколка. — Очень смешно, — Ирэн поставила пакет на кухонный стол. — Я просто попала под дождь. И у нас в колледже хлоркой моют полы, вот и провонялась. — Хлоркой? — Хосок с сомнением принюхался ещё раз. — Не, хлоркой пахнет по-другому. Это больше похоже на... — он осёкся, видимо, поняв, что лучше не продолжать. Ирэн не ответила. Она молча начала разбирать покупки, выставляя их на стол: рис, порошок, лапша, курица. Леденцы она незаметно сунула в карман — отдаст Хёджин потом, перед сном. — А что с учебниками? — Хосок уже переключился на её сумку, из которой торчали мокрые, покорёженные страницы. — Ты их что, в лужу уронила? — Да, — коротко бросила Ирэн. — В лужу. Слушай, мне нужно в душ. Ты посмотришь за Бомгю ещё полчаса? — Да без проблем, — Хосок подхватил малыша на руки. Бомгю наконец-то выронил носок и теперь тянулся к яркой футболке брата. — Правда, давай быстрее, а то у меня сегодня смена в восемь. — Ты же сказал, что у тебя сегодня выходной? — нахмурилась Ирэн. — Ну, — Хосок слегка поморщился, — подмениться попросили. Там доплата, так что норм. Ирэн хотела сказать ему, что он и так работает слишком много, что ему надо отдыхать, что он ещё школьник, в конце концов, и должен думать об экзаменах, а не о подработках. Но вместо этого она молча кивнула и пошла наверх, в ванную. Ванная на втором этаже была крошечной — туда помещались только душевая кабина, старая, с подтекающим краном, унитаз и раковина. Стиральная машина стояла тут же, занимая половину свободного пространства. Ирэн закрыла дверь на щеколду и наконец позволила себе выдохнуть. Она стянула с себя халат, кардиган, джинсы, носки. Всё мокрое, всё воняет. В зеркале отразилась её фигура — бледная кожа, выступающие ключицы, уставшие глаза. Ирэн посмотрела на себя долгим взглядом и не почувствовала ничего — ни жалости, ни злости, ни желания заплакать. Пустота. Она зашла в душ и включила воду на максимум. Горячая вода забарабанила по плечам, по спине, по спутанным волосам. Ирэн стояла под струями, закрыв глаза, и слушала, как где-то внизу хохочет Хосок, пищит Бомгю и доносится тонкий голос Хёджин: «Хосок, он опять носок взял!». В какой-то момент она поняла, что дрожит. Мелкая, противная дрожь шла откуда-то изнутри и не проходила, хотя вода была почти обжигающей. Она не расскажет им. Никому. Потому что если рассказать — Сокджин сорвётся и пойдёт разбираться, а ему нельзя быть в полиции, у него и так из-за подработок проблемы. Хосок расстроится так, что его улыбки не видать неделю. Чимин может натворить глупостей. Юнги... Юнги, наверное, даже не удивится — он и сам в таких делах участвует, только с другой стороны. А Ирэн просто справится. Она всегда справлялась. Она выключила воду, вытерлась единственным сухим полотенцем, остальные лежали в корзине для стирки, ожидая, когда она наконец запустит машинку и открыла дверь. Снизу доносился запах разогреваемого риса — Хосок, видимо, уже начал готовить ужин, чтобы помочь ей. Она натянула чистую футболку, старые домашние штаны и спустилась вниз, в их шумную, тесную, вечно голодную жизнь. Завтра будет новый день. Завтра снова в колледж. Завтра Юна опять будет смотреть на неё с победной усмешкой через всю аудиторию, и ничего не изменится, и никуда от этого не деться. Но сегодня — сегодня нужно просто закинуть первую партию стирки, пока машинка окончательно не сдохла. Спасибо Юнги за то, что он выполнил обещание и купил порошок. Ирэн подошла к стиральной машине, нажала на кнопку включения, и та отозвалась тем самым знакомым предсмертным дребезжанием. Живая. Пока что. И этого было достаточно, чтобы не упасть прямо сейчас. Стиральная машина загудела, набирая воду, и этот звук был для Ирэн сродни белому шуму — монотонный, успокаивающий, почти родной. Она прислонилась лбом к холодному боку агрегата и на секунду закрыла глаза. Вибрация от работающего мотора передавалась через кости черепа, и это было странно приятно. Как массаж. Как напоминание, что хоть что-то в этом доме ещё функционирует. — Ирэн! — голос Хосока донёсся снизу, перекрывая гул машины. — Ты там уснула, что ли? Рис готов! — Иду! — крикнула она в ответ и выпрямилась. В гостиной-кухне царил привычный вечерний хаос. Хосок, насвистывая какую-то дурацкую поп-песню, раскладывал рис по тарелкам — их старый сервиз, собранный с миру по нитке, где ни одна тарелка не совпадала с другой ни по цвету, ни по размеру. Розовая с отколотым краем — для Хёджин. Синяя с цветочками — для Бомгю, точнее, для того, чтобы Бомгю её перевернул и размазал содержимое по столу. Белая большая — для Сокджина, если тот вообще успеет поесть до ночной смены. Хёджин сидела на своём обычном месте — на коленях на стуле, потому что иначе не доставала до стола, — и сосредоточенно выводила что-то в блокноте. Её хвостики, один выше другого, торчали в разные стороны, и резинка на правом уже почти сползла. — Что рисуешь? — спросила Ирэн, подходя ближе. — Кита, — Хёджин подняла блокнот, показывая рисунок. Синий кит, нарисованный цветными карандашами, плыл по волнам, которые больше напоминали зигзаги. — Он большой и никого не боится. Даже акул. — Красивый, — Ирэн погладила сестру по голове, поправляя выбившуюся прядь. — Очень красивый. Настоящий король океана. — Королева, — поправила Хёджин. — Это девочка-кит. Видишь, у неё ресницы. Ирэн присмотрелась. Действительно, на китовьей морде красовались три жирные чёрные ресницы. Она невольно улыбнулась — впервые за этот бесконечный день. Бомгю сидел на полу, окружённый баррикадой из диванных подушек, которую соорудил Хосок, чтобы мелкий не уполз в сторону лестницы. В одной руке он держал пластмассовую ложку, которой сосредоточенно стучал по полу, в другой — игрушечного динозавра без хвоста. Увидев Ирэн, он поднял голову, улыбнулся своей беззубой улыбкой и протянул к ней руки: — Ма! Ма-ма! — Я не мама, — сказала Ирэн, поднимая его на руки. — Я сестра. Ирэн. Сес-тра. — Ма! — повторил Бомгю с абсолютной уверенностью и уткнулся лицом ей в плечо. Ирэн не стала спорить. В конце концов, какая разница, как он её называет? Мать всё равно не появлялась уже очень давно — очередной запой или очередной «бизнес-трип», как она сама это называла. А Бомгю нужен кто-то, кого можно звать мамой. Пусть пока будет она. — Где Чимин? — спросила она, усаживая Бомгю в его детский стульчик — старый, деревянный, с потрескавшейся краской, но надёжный. — Ушёл к Джинхо, — Хосок пожал плечами, ставя на стол тарелку с кимчи. — Сказал, типа «я ненадолго, всего на часок». Это было три часа назад. — Вечеринка? — Ага. У Джинхо родаки уехали на выходные, так что у него хата свободна. Чимин сказал, будет пиво, может, что покрепче, — Хосок усмехнулся и добавил тише, чтобы Хёджин не слышала: — Надеюсь, он там не нажрётся в хлам. Сокджин его убьёт. — Сокджин убьёт его в любом случае, когда узнает, что он опять прогулял школу, — Ирэн вздохнула и начала накладывать рис в тарелку для Бомгю. — Он вчера вообще появлялся на уроках? — Понятия не имею. Я его в школе не видел. Но мы с ним в разных классах, сама знаешь. — А Юнги? Хосок на секунду замолчал, и Ирэн заметила, как его улыбка чуть дрогнула — тот самый момент, когда его лицо на долю секунды становилось настоящим, без маски вечного веселья. — Юнги сказал, что будет поздно, — ответил он наконец. — У него «дела». Слово «дела» прозвучало так, будто Хосок сам не до конца понимал, что это за дела. Или понимал, но предпочитал не говорить. — Какие дела? — тихо спросила Ирэн. — Не знаю. Он не рассказывает. Ты же знаешь Юнги — скажет «всё нормально, не лезь», и хоть пытай. Ирэн кивнула и больше не спрашивала. Юнги действительно был чёрным ящиком их семьи — все знали, что происходит что-то, но никто не мог заглянуть внутрь. Кроме, может быть, Хосока. Но даже Хосок не всегда мог расшифровать брата. — А Чонгук? — Ирэн обвела взглядом комнату. — Он вообще дома? — В комнате, — Хёджин подала голос, не отрываясь от рисования. — он, вроде, пришёл из школы и сразу ушёл к себе. Сказал, что будет делать уроки, когда я к нему заходил. — Чонгук? Уроки? — Ирэн подняла бровь. — Он когда в последний раз делал уроки? — Может, начал исправляться, — предположил Хосок без особой уверенности. — Может, прячет что-то в комнате, — пробормотала Ирэн себе под нос. Они сели ужинать. Точнее, ели Ирэн, Хосок и Хёджин, а Бомгю размазывал рис по столику своего стульчика, периодически отправляя горсть в рот и радостно хлопая ладошками. Хосок рассказывал про свою подработку — какой-то мужик вчера заказал доставку еды в офис, а когда Хосок приехал, оказалось, что адрес перепутан, и пришлось ехать через полгорода, а чаевых так и не дали. Он рассказывал это смешно, в лицах, и Хёджин хихикала, даже не понимая половины слов, а просто потому, что Хосок смеялся сам и его смех был заразителен. Ирэн ела молча, иногда кивая в нужных местах, и думала о том, что завтра ей снова идти в колледж. Снова видеть лицо Юны. Снова сидеть на лекциях, делая вид, что ничего не произошло. Снова улыбаться одногруппникам и преподавателям и притворяться, что её жизнь — это нормальная жизнь обычной двадцатилетней студентки, у которой нет семи братьев и сестёр, матери-наркоманки и вечной нехватки денег на элементарное. И ещё она думала о том, что нужно как-то восстановить конспекты. Особенно те, что были по анатомии — Тэхён, конечно, даст материал, если попросить, но просить у него что-то было всё равно что протягивать руку в клетку с тигром: вроде не укусит, но кто знает. — Ирэн, — голос Хёджин вырвал её из размышлений. — А ты чего грустная? — Я не грустная, — Ирэн тут же включила улыбку, ту самую, натренированную. — Я просто устала. — Потому что ты мало спишь, — заявила Хёджин с той же категоричностью, с какой Сокджин говорил про счета за электричество. — Ты всё время сидишь ночью и читаешь. Я просыпаюсь, а у тебя свет горит. — Потому что мне нужно учиться. — А зачем тебе столько учиться? Ты и так всё знаешь. — Не всё, — Ирэн покачала головой. — Чтобы стать медсестрой, нужно знать очень-очень много. Иначе я не смогу помогать людям. — А зачем тебе помогать людям? — Хёджин склонила голову набок, точь-в-точь как любопытный воробей. — Люди плохие. Ирэн открыла рот, чтобы ответить, но запнулась. Что она могла сказать? Что люди бывают разные? Что не все такие, как их мать? Как одногруппницы, которые вылили на неё ведро помоев? Как клиенты Рюджин, которые иногда заходили в дом, если матери было лень снимать номер в мотеле? — Некоторые люди хорошие, — сказала она наконец. — Например, ты. Ты хорошая. — Я знаю, — Хёджин кивнула с серьёзным видом. — Но я — другое дело. Хосок расхохотался так, что чуть не подавился рисом. — Вот это самооценка! — выдавил он сквозь смех. — Хёджин, ты у нас будешь президентом. — Не буду, — отрезала Хёджин. — Президенты много говорят, а я не люблю говорить. Я буду шпионкой. Шпионы молчат и всё знают. — Господи, — Ирэн потёрла переносицу, пряча невольную улыбку, — и кто тебя этому учит? — Чонгук, — ответила Хёджин простодушно. — Он говорит, что шпионы — это круто. Они видят всё, но их никто не видит. В комнате на секунду повисла тишина. Ирэн и Хосок переглянулись. Хосок пожал плечами — мол, дети, что с них взять. — А где Чонгук, кстати? — повторила Ирэн, поднимаясь из-за стола. — Я схожу проверю. Он так и не вышел к ужину. Она поднялась на второй этаж и постучала в дверь комнаты, которую делили Чимин и Чонгук. Тишина. — Чонгук? Ты там? — Да, — голос из-за двери прозвучал приглушённо, как будто говоривший стоял в дальнем углу. — Ты будешь ужинать? — Я не голодный. — Ты ел сегодня? Пауза. Слишком долгая для тринадцатилетнего пацана, которому положено хотеть есть каждые два часа. — Чонгук. — Я поел в школе, — наконец ответил он. — Всё нормально. Я спать ложусь. В девять вечера? Ирэн нахмурилась и взялась за ручку двери. Заперто. С каких это пор Чонгук запирает дверь? — Открой, пожалуйста, — сказала она спокойно, но с той интонацией, которая не предполагала отказа. Послышался звук шагов, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Чонгук мог выглянуть наружу, но не настолько, чтобы Ирэн могла заглянуть внутрь. На неё смотрели большие, тёмные, совершенно непроницаемые глаза. Лицо мальчика было бесстрастным, но Ирэн показалось, что он чем-то взволнован — слишком ровное дыхание, слишком прямой взгляд. Так выглядит человек, который старается выглядеть нормально. — Что ты там прячешь? — спросила она без обиняков. — Ничего. — Чонгук. — Правда, ничего. Просто... убирался. Чонгук никогда не убирался. Их комната с Чимином вечно была похожа на зону боевых действий — грязные носки, пустые упаковки от лапши под кроватью, учебники, которые никто не открывал, сваленные кучей на столе. — Я зайду, — сказала Ирэн и мягко, но настойчиво толкнула дверь. Чонгук отступил на шаг, и она вошла. Комната выглядела на удивление прилично — вещи убраны, пол подметён, двухэтажная кровать заправлена. Снизу — одеяло Чонгука, натянутое так ровно, будто он служил в армии, сверху — бардак Чимина. На столе — учебник по математике, открытый на странице с дробями, и тетрадь с решёнными примерами. Ирэн обвела комнату взглядом ещё раз. Что-то было не так. Что-то... Пахло странно. Не грязными носками, не пылью, а чем-то другим. Металлическим. Как старая кровь. — Ты поранился? — спросила она резко, поворачиваясь к Чонгуку. — Нет, — он посмотрел на неё всё тем же пустым взглядом. — Почему ты спрашиваешь? — Запах. Чонгук моргнул — медленно, как ящерица. — Ничем не пахнет. Ирэн пристально посмотрела на младшего брата. Он не отвёл взгляда. Вообще. Ни на секунду. И это было самым тревожным — нормальные люди отводят взгляд, когда на них давят. А Чонгук просто смотрел, и в его глазах не было ни страха, ни злости, ни вызова. Только пустота. — Ладно, — сказала она наконец. — Спускайся поесть. Хотя бы немного. Я оставлю тебе тарелку на столе. — Хорошо, — ответил он. Ирэн вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Постояла секунду в коридоре, прислушиваясь. Щелчок замка. Чонгук снова заперся. Она спустилась вниз с тяжёлым чувством в груди. Что-то происходило с младшим братом, что-то, чего она не понимала и что ей не нравилось. Но сегодня у неё не было сил разбираться. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь, когда у неё появится свободная минута, которой не было уже три года. В гостиной Хосок уже доедал свою порцию и собирался на работу. Он натягивал свою ярко-красную ветровку, ту самую, из секонд-хенда, и проверял, не забыл ли ключи от скутера. — Я ушёл, — объявил он, застёгивая молнию. — Вернусь около полуночи, может, чуть позже. Не теряйте. — Аккуратнее на дороге, — сказала Ирэн машинально. — Всегда аккуратен, — он подмигнул ей и добавил тише: — Если Чимин вернётся пьяный и Сокджин будет орать, ты меня разбуди, ладно? Я попробую их разнять. — Сокджин его не убьёт. Может быть. — Может быть, — согласился Хосок и, чмокнув Хёджин в макушку, выскользнул за дверь. Ирэн осталась одна с младшими. Она домыла посуду, параллельно придерживая ногой стульчик Бомгю, чтобы тот не опрокинулся, пока мелкий пытался вылезти наружу. Потом усадила Хёджин за уроки и наконец-то разобрала свою сумку. Учебник по анатомии выглядел удручающе. Страницы слиплись, некоторые были порваны, другие — безнадёжно испачканы. Конспекты по общей патологии превратились в труху. Она разложила их на батарее в надежде, что к утру хоть что-то высохнет, но шансов было мало. Она сидела на краешке своей кровати, вертя в руках мокрый, покорёженный студенческий билет, и думала. Думала о том, что завтра придётся как-то объяснять преподавателям отсутствие конспектов. Думала о том, что по-хорошему надо бы купить новые учебники, но денег нет ни на новые, ни на подержанные. Думала о том, что, может быть, стоит попросить у кого-то её одногруппников отсканировать нужные страницы, но это значило бы рассказать о том, что случилось, а она не хотела никому рассказывать. Деньги. Вечная проблема — деньги. Стипендии хватало на самое необходимое, но «самое необходимое» в их семье означало «восемь ртов, коммуналка, памперсы и иногда лекарства». Сокджин отдавал почти всё, что зарабатывал. Хосок скидывал почти все свои чаевые. Даже Юнги иногда подбрасывал в общий ящик на кухне мятые купюры без объяснений. И всё равно каждый месяц они балансировали на грани. Не падали — но и не выпрямлялись. Ирэн смотрела на кошелёк, который выловила из унитаза. Внутри — две купюры по тысяче вон и горсть мелочи. На неделю. Может, на полторы, если совсем затянуть пояса. Завтра нужно будет что-то придумать. Она достала телефон и машинально открыла мессенджер. Чат с Сокджином. Последнее сообщение от него: «Купил молоко, в холодильнике. Не забудь покормить Бомгю перед сном». Это было вчера. Она не ответила — забыла. Чат с Юнги. Последнее сообщение — её собственное: «Спасибо за порошок. Ты где?» Юнги не прочитал. Ирэн вздохнула и отложила телефон. Нет. Никаких звонков, никаких приватных чатов. Она не опустится до этого. Не так. Может быть, когда-нибудь потом, если станет совсем невыносимо, но не сегодня. Сегодня она ещё держится. Вместо этого она открыла почту и написала письмо одногруппнице — тихой девочке с последней парты по имени Йонми, которая всегда делала подробные конспекты и иногда давала их списывать: «Йонми, привет. У меня случилась неприятность с учебниками — упали в лужу, представляешь. Не могла бы ты завтра дать мне свои конспекты по анатомии и патологии на один день? Я перефотографирую и верну. Очень выручишь. Заранее спасибо». Она нажала «отправить» и закрыла ноутбук. Всё. Хватит на сегодня. Она открыла учебник на странице с иннервацией. Схема была испорчена — грязный след от каблука Юны перечёркивал плечевое сплетение. Но на полях, чудом уцелевшие, оставались её собственные пометки, сделанные мелким почерком. Ирэн начала переписывать. Ирэн посмотрела на время. 21:47. Хёджин ещё не спит. Бомгю тоже. Чонгук точно не спит. Сокджин на работе. Чимин неизвестно где. Юнги неизвестно где. Дом не спит, и в любой момент кто-то может войти в комнату без стука. Не сейчас. Позже. Когда все уснут. Она отложила телефон и пошла укладывать Бомгю. Уложить Бомгю было тем ещё квестом. Малыш, казалось, к вечеру только разгонялся — он ползал по кровати, сбрасывал подушку, пытался залезть на спинку кроватки и радостно гулил, когда Ирэн в очередной раз укладывала его обратно. — Спи, — говорила она ему, поглаживая по спинке. — Спи, Бомгю. Завтра будет новый день. Завтра я куплю тебе бананы. Ты любишь бананы. — На-на, — повторил Бомгю и наконец-то начал засыпать, причмокивая во сне воображаемой соской. Хёджин забралась на кровать к Ирэн, как делала почти каждую ночь — с блокнотом, карандашами и Мистером Медведем под мышкой. — Ты сегодня опять будешь долго читать? — спросила она, устраиваясь под боком у сестры. — Наверное, — Ирэн обняла её одной рукой. — А ты спи. Тебе завтра в школу. — Я знаю. Просто... — Хёджин замялась. — Можно я скажу тебе секрет? — Конечно. — Только ты не говори никому. Особенно Джину. — Не скажу. Хёджин придвинулась ближе и зашептала: — Мне кажется, Чонгук кого-то убил. Ирэн замерла. Секунду она пыталась переварить услышанное, а потом осторожно спросила: — Почему ты так думаешь? — У него в рюкзаке был нож. Большой. Я видела, когда он пришёл из школы. Он думал, что никто не видит, но я видела. Я же будущий шпион, — в голосе Хёджин прозвучала нотка гордости. — И ещё у него руки были грязные. Не просто грязные, а... красноватые. Как будто он трогал что-то красное. — Может быть, краска? — предположила Ирэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или фломастеры? Может, он рисовал? — Может быть, — Хёджин зевнула. — Но нож был точно. И он не кухонный. Он такой... складной. Как в кино про бандитов. Ирэн обняла сестру крепче, прижимая к себе. — Я разберусь, — сказала она тихо. — Ты не волнуйся. Спи. Хёджин что-то пробормотала в ответ, уже проваливаясь в сон. Её дыхание выровнялось, стало спокойным и глубоким. Мистер Медведь выскользнул из ослабевших пальцев и упал на подушку своим единственным глазом вверх. Ирэн лежала в темноте, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ветер, как на первом этаже тикают настенные часы — старые, ещё бабушкины, которые никто не заводил, но они всё равно шли. И думала о том, что Чонгук, маленький молчаливый Чонгук с его вечно сбитыми костяшками и странным блеском в глазах, возможно, носит с собой нож. И что это значит. И что с этим делать. И кому из старших об этом рассказать — Сокджину? Сокджин и так на пределе. Юнги? Юнги сам по уши в чём-то тёмном. Хосок? Хосок будет смеяться и скажет, что Хёджин напридумывала, а потом, возможно, поговорит с Чонгуком по-своему, по-доброму. Но Хосок не знает, как разговаривать о таких вещах. Чимин? Нет, Чимин слишком занят собой. Значит, опять она. Как всегда. Ирэн осторожно высвободилась из-под спящей Хёджин и встала с кровати. Спустилась на первый этаж, налила себе холодной воды из чайника и села за кухонный стол. Включила настольную лампу, достала учебники — те, что более-менее уцелели — и открыла ноутбук. Нужно было переписать конспекты, пока память свежая. Завтра лекция Тэхёна, и если она придёт без домашней заготовки, он обязательно заметит. Не потому, что ему есть до неё дело, а потому, что он замечает каждую ошибку — это часть его преподавательского стиля, холодного и точного, как скальпель. И заодно проверить, сколько она сможет заработать на этой неделе, если возьмёт ещё одну дополнительную смену — простите, не смену, а «смену» в кавычках, потому что она ни за что на свете не назовёт это работой. Ноутбук снова загудел, загружаясь. Экран засветился бледно-голубым, осветив её лицо — уставшее, бледное, но всё ещё красивое в этой усталости. Ирэн открыла нужную вкладку. В правом верхнем углу замигал значок уведомлений: «У вас 2 новых сообщения». Она глубоко вздохнула и удалила.

***

За полночь вернулся Хосок — уставший, пахнущий бензином и уличной пылью, но всё ещё улыбающийся. Он застал Ирэн спящей прямо за кухонным столом, головой на раскрытом учебнике. Ноутбук давно перешёл в спящий режим, и только лампа всё ещё горела, бросая жёлтый круг света на её склонённую фигуру. Хосок тихо выключил лампу, накрыл плечи сестры своей ветровкой и на цыпочках поднялся наверх. Когда вернулся Чимин, он поправил ветровку и поднялся в свою комнату. А ещё через час, когда часы показывали почти два ночи, входная дверь снова открылась. На этот раз тихо, почти бесшумно. Юнги скользнул в дом, как тень — быстрый, молчаливый, настороженный. Он застал в гостиной ту же картину: спящую за столом Ирэн, учебники, конспекты, пустые чашки из-под кофе. Мятные волосы блеснули в лунном свете, падающем из окна. Юнги постоял секунду, глядя на сестру, затем бесшумно подошёл, взял с полки старый плед и набросил ей на плечи — небрежно, но так, чтобы не разбудить. Потом он развернулся и исчез на лестнице, не проронив ни звука. Завтра будет новый день. И новые проблемы. И старые тайны. Но это всё — завтра.