Bent, Not Broken

ravyn lenae - love me not (slowed + reverb)

***

Воздух в кабинете стоял такой, будто кто-то забыл его проветрить ещё с июня. Густой, спёртый — смесь меловой пыли, пота после физкультуры у предыдущего класса и того особого запаха, который появляется в помещении, где тридцать подростков дышат друг на друга уже пятый час подряд. Кондиционер не работал — его обещали починить к началу учебного года, но то ли забыли, то ли деньги опять куда-то ушли, — и открытые настежь окна не спасали, только впускали внутрь сентябрьскую духоту, влажную и липкую, как горячий компресс. Сентябрь в Пусане — это когда лето отказывается уходить, цепляется за каждый кирпич, за каждый лист, и дышит тебе в затылок до самого октября. Чимин сидел на предпоследней парте у окна. Это место он занял в первый же день — молча, без споров, просто положил рюкзак на стул и больше не уступал. Стратегическая позиция: отсюда видно всех, кто входит, и всех, кто пытается списывать у соседа. Видно двор — качели, футбольные ворота без сетки, ржавый забор. Видно кусок неба, которое сегодня было белёсым от жары, без единого облака, как выцветшая голубая простыня. Отсюда же, что важнее всего, учительница не могла заглянуть в его тетрадь, не обойдя полкласса. Сейчас он даже не притворялся, что пишет. Перед ним лежал лист — не тетрадный, просто вырванный откуда-то, с неровным краем, — и три слова, нацарапанные шариковой ручкой: «КОГДА ЭТО КОНЧИТСЯ». Буквы были кривые, с нажимом, ручка в нескольких местах проехалась, оставляя белёсые проплешины. Он не обвёл надпись, не украсил восклицательным знаком, не превратил в рисунок. Просто бросил ручку. Она покатилась по парте, ударилась о пенал и замерла. Он откинулся на спинку стула — передние ножки приподнялись на пару сантиметров, — и засунул руки в карманы форменных брюк. Ткань была жёсткой, синтетической, она натирала бёдра при ходьбе, и Чимин ненавидел её. Вся школьная форма была такой — купленной в дешёвом магазине, где размер определяли на глаз, а ткань пахла химией даже после третьей стирки. Пиджак он не носил принципиально — оставлял в шкафчике или просто не брал из дома, — а рубашку расстёгивал на две верхние пуговицы, и ни один учитель уже не делал ему замечаний. Привыкли. Учительница — госпожа Пак, женщина лет пятидесяти с причёской, которая выглядела как застывшая волна, — объясняла про проценты. Её голос был ровным, монотонным, с той особенной интонацией, которая появляется у людей, говорящих одно и то же двадцать лет подряд. Она писала на доске мелом — цифры, стрелки, формулы, — и мел ритмично постукивал по зелёной поверхности, как метроном. Класс гудел вполголоса, перешёптывался, шуршал тетрадями, но Чимин не слышал ничего, кроме этого стука. Белый шум. Пустота. Он смотрел в окно. На школьном дворе никого не было — уроки ещё шли, — и только цикады орали в кронах деревьев так громко, что их было слышно даже сквозь закрытые окна. Качели висели неподвижно. Ворота без сетки стояли как памятники чему-то, что давно закончилось. Лето. Свобода. Жизнь, которая не помещалась в сорок минут урока. — Ким Чимин. Голос ударил по имени как молотком по клавише, и весь класс на секунду замер. Чимин не пошевелился. Только медленно, очень медленно перевёл взгляд от окна к доске. Учительница смотрела на него поверх очков — взгляд, который должен был внушать трепет, но вызывал только скуку. — Ты меня слушаешь? — Слушаю, — ответил он ровным голосом, не меняя позы. Руки в карманах. Спина откинута. Ноги вытянуты под партой так далеко, что носки кед почти касались ножек стула впереди сидящего парня — Ли Джунхо, кажется, — и тот нервно обернулся, но ничего не сказал. — Тогда повтори, что я сейчас сказала. Чимин выдержал паузу. Ровно три секунды — он умел считать паузы, это было его оружие: не слишком коротко, чтобы выглядело как наглость, не слишком длинно, чтобы выглядело как страх. Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая, и сказал: — Что-то про проценты. По классу прокатилась волна смешков — быстрая, как электрический разряд. Кто-то фыркнул в кулак, кто-то спрятал улыбку за тетрадью. Ли Джунхо тихо хрюкнул и тут же сделал вид, что закашлялся. Чимин не улыбнулся. Он просто продолжал смотреть. Госпожа Пак поджала губы — её рот превратился в тонкую нитку, — и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, почти уязвимое. Усталость. Или разочарование. Или и то и другое. Она вздохнула и сказала: — Останешься после урока. Он пожал плечами — одним левым плечом, даже не двумя, — и снова отвернулся к окну. Цикады продолжали орать. Оставшиеся минуты тянулись, как разогретая карамель. Медленно, липко, бесконечно. Он не смотрел на часы — презирал людей, которые смотрят на часы, потому что это жест зависимости, признание, что время тебя контролирует, — но каждой клеткой чувствовал приближение спасительного звука. И когда звонок наконец разорвал духоту — механический, резкий, похожий на крик потревоженной птицы, — Чимин уже стоял на ногах. Он не остался после урока. Он просто вышел — растворился в толпе учеников, выплеснувшейся в коридор одновременно из всех дверей, и госпожа Пак что-то крикнула ему в спину, но её голос утонул в общем шуме, как камень в мутной реке.

***

Место за спортзалом было культовым. Неофициально, конечно. Никто не объявлял об этом по школьному радио. Но каждый ученик, который хотя бы раз пробовал курить на территории школы, знал: задняя стена спортзала, та, что выходит на хозяйственный двор, — единственное место, куда не долетают взгляды из окон учительской. Старая кирпичная кладка, увитая засохшим плющом, ржавый пожарный щит с одиноким огнетушителем, который не проверяли года три, и узкая полоска тени от козырька крыши — этого хватало. Когда Чимин вышел, братья уже были там. Юнги стоял, прислонившись спиной к кирпичной стене, — одна нога в высоком чёрном кеде упиралась в стену, другая твёрдо стояла на потрескавшемся асфальте. В зубах у него была зажата незажжённая сигарета. Он не курил пока — просто держал её, и это было его обычное состояние: пауза перед действием, момент до того, как что-то произойдёт. Мятные волосы в этом свете — резком, полуденном, бьющем наискосок из-за угла — казались почти белыми, выгоревшими, как старая полынь на обочине. Толстовка с капюшоном была надета, капюшон откинут, руки скрещены на груди. Рядом с ним, как всегда в контрасте, стоял Хосок. Если Юнги был тенью, то Хосок был солнцем, которое эту тень отбрасывало. Ярко-жёлтая футболка горела пятном даже в полутени — он, видимо, переоделся в свой обычный стиль, забив на дресс-код, который и так никто особенно не соблюдал после первой недели. Школьные брюки сидели на нём криво, ремень болтался, а на ногах были те же стоптанные кроссовки, что и вчера, и неделю назад. Он что-то рассказывал — Чимин услышал его голос ещё до того, как вышел из-за угла, — и активно жестикулировал: руки взлетали, рисовали в воздухе фигуры, и даже тень его на стене двигалась оживлённо, как в немом кино. — ...И я ей говорю: «Ну вы даёте, конечно, женщина, десятый этаж без лифта, а у меня тут рамён на две тысячи вон, вы чего». А она мне: «Молодой человек, вы должны были доставить до двери». До двери! У меня руки отваливаются, а она про дверь! — О, наш главный прогульщик, — Хосок заметил Чимина и тут же переключился, как будто предыдущая история мгновенно потеряла значение. Его лицо расплылось в улыбке, и на щеках проступили ямочки — левая глубже правой, как всегда, когда он улыбался по-настоящему, а не по долгу службы. — Тебя Пак опять хотела оставить? — Хотела, — Чимин подошёл и встал рядом, доставая из кармана смятую пачку сигарет. Пачка была с помятым углом, и он выудил из неё предпоследнюю сигарету. — Но я передумал. — Ты передумал или она передумала? — Юнги даже не посмотрел на него, просто вынул сигарету изо рта и повертел её между пальцев. Голос у него был низкий, с ленцой, слова он цедил так, будто каждое предварительно взвешивал на невидимых весах. — Я передумал оставаться, — Чимин сунул сигарету в рот и жестом поманил зажигалку. Юнги молча выудил из кармана толстовки дешёвый пластиковый «крикет» и бросил ему. Чимин поймал одной рукой — получилось не сразу, пальцы скользнули по пластику, но он удержал. Щелчок. Вспышка. Пламя лизнуло кончик сигареты, и первая затяжка обожгла горло приятной, знакомой горечью. Дым — серый, слоистый — поплыл вверх, и Чимин выдохнул его через нос, глядя куда-то поверх школьного забора. За забором, за ржавой сеткой, начинался частный сектор. Крыши, крытые старым шифером, спутниковые тарелки под разными углами, бельё на верёвках — застывшее в безветренном воздухе, как декорация. Где-то лаяла собака — монотонно и безнадёжно, как метроном. Пахло разогретым асфальтом, пылью и чем-то сладковатым — то ли цветами из чьего-то палисадника, то ли жвачкой, которую Хосок жевал почти постоянно. Хосок не курил. Он никогда не курил. Когда-то, класса с седьмого, они втроём попробовали первую сигарету — стащенную из пачки матери, которую она забыла на кухонном столе. Юнги затянулся и сказал: «Говно», но продолжил курить. Чимина стошнило за гаражом, и он потом час сидел на корточках, отплёвываясь и клянясь, что больше никогда. Хосок просто сделал одну затяжку, поморщился и заявил, что у него от этого голос садится, а ему, видите ли, петь нравится. С тех пор так и повелось: двое курят, один стоит за компанию. — Кто сегодня с Бомгю? — спросил Хосок. Вопрос повис в воздухе, и на секунду стало тихо — только собака лаяла где-то вдалеке да цикады звенели, как натянутая проволока. Чимин стряхнул пепел на землю. Юнги задумчиво повертел сигарету — он ещё не прикурил её, просто держал. — Не я, — сказали они одновременно. Это вышло до смешного синхронно — одно слово, одна интонация, та же скорость произнесения, как будто они репетировали. Чимин и Юнги переглянулись поверх головы Хосока, и между ними пробежало что-то вроде безмолвного признания: да, мы сволочи, но мы хотя бы честные сволочи. — Ну почему постоянно я? — Хосок всплеснул руками, и его голос подскочил на пол-октавы. Он посмотрел на одного, на другого, и в глазах его читалась искренняя, почти детская обида. — Я работаю вообще-то! У меня после школы доставка! Я на скутере по всему району мотаюсь, пока вы тут... курите! — У меня дела, — отрезал Юнги. Даже не объяснил. Просто сказал — и точка. Так он умел: короткими фразами, после которых не хотелось спрашивать дальше. Хосок перевёл взгляд на Чимина, и тот буквально физически ощутил, как в него ввинчиваются эти большие, полные надежды глаза. — А ты? — Планы, — Чимин выдохнул дым в сторону, стараясь не попасть на Хосока. — Серьёзные. Не отменяются. — Какие планы? — Такие. — Чимин. — Хосок. — Вы серьёзно? — Хосок посмотрел на них, и в его голосе зазвучало что-то между смехом и отчаянием. — Я же тоже хочу... просто... ну, ничего не делать. Хотя бы раз. Хотя бы один вечер. — Понимаем, — сказал Юнги. Он наконец прикурил, коротко затянулся и выдохнул дым уголком рта. — Поэтому и не спорим, когда ты соглашаешься. — Я ещё не согласился! — Согласишься. Хосок открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потом издал короткий смешок — уже не злой, а какой-то обречённый. Его лицо смягчилось, ямочки вернулись — одна глубже другой, — и он махнул рукой. — Ладно. Я посижу с Бомгю. Но с вас — кофе. Оба. Завтра. Холодный американо, большой. — Договорились, — сказал Чимин, хотя знал, что завтра у него не будет денег на кофе. Юнги просто кивнул. Звонок разорвал тишину — такой же резкий, как и до этого, — и они двинулись обратно. Юнги и Хосок в сторону главного входа: у них ещё была химия, четвёртый урок, лабораторная работа. Чимин же пошёл в противоположную сторону — к задней лестнице, где можно было отсидеться в туалете. — Если что, я буду поздно, — бросил Юнги, не оборачиваясь. — Ты всегда поздно, — откликнулся Чимин. Юнги не ответил.

***

Дом встретил Чимина тишиной — не той гнетущей, которая предвещает беду, а обычной, послеобеденной, когда полуденная жара ещё висит в комнатах, и даже половицы не скрипят, потому что дерево разбухло от влажности. Снаружи их дом выглядел так же, как и все остальные на этой улице: облупившаяся краска на стенах, когда-то бывшая жёлтой, а теперь — цвета выцветшего лимона, покосившиеся ставни на окнах второго этажа, небольшая веранда с двумя пластиковыми стульями, на которых никто не сидел. В палисаднике рос куст гортензии — он был единственным, что Рюджин посадила здесь много лет назад, в один из своих редких периодов трезвости и материнского энтузиазма, и с тех пор он выживал сам, без полива, без ухода, упрямо выпуская бледно-голубые соцветия каждое лето. Чимин проходил мимо этого куста каждый день и каждый день думал, что они с этим кустом чем-то похожи. Внутри пахло рисом и соевым соусом — ужин, который Сокджин приготовил, кажется, ещё утром, потому что вечером у него были смены. Запах был слабый, едва уловимый, но родной. В гостиной работал телевизор — мультики, яркие цвета, писклявые голоса, преувеличенно-весёлая музыкальная тема, которая въедалась в мозг и потом крутилась в голове до самой ночи. Чимин скинул кеды в прихожей, не развязывая шнурков, — один, другой, — и они приземлились у порога с глухим стуком. Прошёл по коридору, заглянул в гостиную. На старом пледе, расстеленном прямо на полу перед диваном, сидела Хёджин. Перед ней, полулёжа-полусидя, опираясь спиной на диванную подушку, устроился Бомгю. Ему было полтора года, но выглядел он младше — мелкий, пухлый, с огромными круглыми глазами, которые сейчас были прикованы к экрану телевизора. Одет он был в растянутую футболку с динозавром, такие продавались в супермаркете пачками по три штуки, и подгузник. В руках он сжимал резинового жирафа, которого сосредоточенно жевал, пуская слюни на игрушку, на футболку и заодно на плед. Его щёки блестели в свете телевизора — то ли от слюны, то ли от пота, то ли от того и другого. Хёджин сидела в своей излюбленной позе — ноги скрещены калачиком, спина неестественно прямая для десятилетнего ребёнка, — и одной рукой придерживала брата, чтобы не завалился на бок. В другой она держала цветной карандаш и сосредоточенно водила им по листу бумаги, лежащему на журнальном столике. Её хвостики — один завязан выше, другой ниже, — слегка подрагивали, когда она наклоняла голову, разглядывая свой рисунок. Она не заметила Чимина сразу, и у него было несколько секунд, чтобы просто посмотреть на них. В этой картине было что-то неправильное — десятилетняя девочка, сидящая с ребёнком, пока никого из взрослых нет дома, — но для их семьи это было нормой. Так было всегда. Чимин сам сидел с кем-то из младших, когда ему было десять. И в восемь сидел. И в шесть, наверное, тоже, просто он этого не помнил. — Привет, — сказал он. Хёджин подняла голову, и её лицо осветилось улыбкой — не дежурной, которую она использовала для соседей, когда те спрашивали «как мама?», а настоящей, тёплой, от которой глаза превращались в щёлочки. — О, ты пришёл! — она сказала это с такой искренней радостью, будто он был не братом, который живёт в соседней комнате, а дорогим гостем, которого ждали месяц. Чимин подошёл и опустился на корточки перед Бомгю. Тот заметил его, выронил жирафа и издал звук — что-то среднее между смехом и утиным кряканьем, — и потянулся короткими пальцами к лицу брата. Чимин наклонился и мягко прижался губами к его пухлой, тёплой щеке. Кожа была немного липкой и пахла детским шампунем — ромашкой, кажется, — и чем-то молочным. — Бу, — сказал Бомгю. — Ага, бу, — согласился Чимин. — Не слюнявь меня. Я сегодня красивый. — Ты всегда красивый, — сказала Хёджин, не отрываясь от рисования. Это прозвучало так буднично, так без тени лести или насмешки, что Чимин на секунду замер. Он открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов и просто фыркнул. В этот момент со второго этажа раздался грохот — как будто кто-то уронил что-то тяжёлое, — а затем звук шагов. Тяжёлых, быстрых, узнаваемых из тысячи. Сокджин. — Джин собирается на работу, — сообщила Хёджин, не меняя интонации. — Он уже кричал. — Про холодильник? — Ага. Сверху донеслось: — В ХОЛОДИЛЬНИКЕ УЖИН! ВСЕМ! И СКАЖИТЕ ЧОНГУКУ, ЧТОБ ОН НЕ ЖРАЛ МОЛОКО ПРЯМО ИЗ ПАКЕТА, ЭТО ДЛЯ ВСЕХ! Чимин хмыкнул, выпрямился и направился к лестнице. Пора переодеваться.

***

Их с Чонгуком комната была самой маленькой в доме — бывшая кладовая, которую переделали под жильё, когда количество детей перевалило за пять, и распределять спальни стало некуда. Двухъярусная кровать — Чимин наверху, Чонгук внизу, — письменный стол, заваленный учебниками, которые никто не открывал, и один шкаф на двоих. Дверца шкафа не закрывалась до конца — петля была сорвана ещё в прошлом году, когда Хосок пытался повесить на неё турник для подтягиваний, — и теперь шкаф всегда был приоткрыт, как рот спящего человека. На стенах не было ни плакатов, ни рисунков, ни граффити — только обои, которые отслаивались в углу, и пятно от раздавленного комара над столом. Чимин закрыл дверь — просто притворил, замка не было, — и подошёл к шкафу. С нижней полки, из-под стопки футболок, он достал свой «парадный выход». Кожаные брюки — чёрные, блестящие, достаточно узкие, чтобы сидеть как вторая кожа, но не настолько, чтобы треснуть при резком движении. Кожаная куртка с камнями на вороте и плечах — дешёвые стразы, но в темноте вечеринки они горели, как настоящее сокровище. Он купил этот комплект в августе, когда месяц вкалывал на разгрузке в порту вместе с мужиками, которые не знали, что ему семнадцать, и называли его просто «эй, пацан». Он откладывал деньги, не тратил ни на что — ни на сигареты, ни на выпивку, ни на новую пару кроссовок, которые были ему нужны куда больше, чем кожаный костюм. Но когда он увидел его на витрине, он понял: это не одежда. Это броня. В этом костюме он переставал быть старшеклассником из бедного квартала. Становился кем-то, на кого оборачиваются. Кем-то, кто знает, чего хочет, и берёт это. Переоделся он быстро, по-армейски, натянул брюки, застегнул молнию, влез в куртку. Подошёл к мутному зеркалу на внутренней стороне шкафа. Отражение показало ему парня с блондинистым малетом, волосы откинуты назад, в чёрной коже, бледного, с острыми скулами и взглядом, в котором читалась готовность к приключениям. Чимин провёл пятернёй по волосам — чёлка упала обратно на лоб, и он оставил её как есть. Небрежно. Круто. Снизу снова донёсся голос Сокджина — теперь ближе, в коридоре: — Я ухожу! Бомгю покормить в семь! И проверьте, сделала ли Хёджин уроки! Хёджин, ты меня слышишь? — Слышу! — донеслось из гостиной. Чимин сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вошёл в гостиную. Там всё было по-прежнему: мультики, Хёджин, Бомгю. Он сел в кресло — старое, продавленное, с подлокотником, обитым тканью, которая когда-то была зелёной, а теперь стала серо-зелёной от времени и пролитых жидкостей. Кресло приняло его тело с жалобным скрипом пружин, и Чимин вытянул ноги, скрестив их в лодыжках. Ждать. Он начал думать. Вечеринка была у Джинхо — его друга из другой школы, парня, с которым они познакомились прошлым летом на каких-то уличных посиделках и с тех пор держались вместе. Джинхо жил в доме получше их — не сильно, но достаточно, чтобы родители не появлялись там неделями, оставляя сыну полное распоряжение. Двухэтажный дом на другом конце района, где собирались люди, которые не знали фамилии Чимина и не спрашивали о ней. Там он был просто Чимином. Парнем, который умеет пить, не теряя лица, который всегда в центре танцпола, который может зажать в углу любую девушку и получить то, что хочет. Он мысленно прокручивал варианты вечера. Выпить — это обязательно. Может, пиво для начала, а потом что-то покрепче: соджу из горла, как они делали в тот раз, когда Сонхва проиграл спор и должен был выпить залпом полбутылки. Может, нюхнуть — если предложат, если будет что, если момент будет правильным. Чимин не считал себя наркоманом. Наркоманы — это люди, которые не могут без дозы. Он мог. Он просто... не хотел отказываться, когда жизнь подкидывала возможность стать чуть свободнее, чуть легче, чуть дальше от этого кресла, этого дома, этой духоты. А после — кто знает. Может, кто-то окажется доступным. Не в смысле денег, а в смысле — доступным. Готовым. Таким же пьяным и таким же голодным до прикосновений. Чимин знал несколько комнат наверху, где можно было запереться. Дверь в хозяйской спальне не запиралась, но туда всё равно никто не ходил, потому что кровать была двуспальная и ужасно скрипучая. Он представил себе это — руки на чьей-то талии, дыхание в шею, темнота и ритм, не требующий слов, — и почувствовал, как внутри разливается знакомое тепло, смесь предвкушения и адреналина. Свобода. Грязноватая, быстрая, без обязательств. Именно такая, какую он любил. Скрипнула входная дверь. Чимин поднял голову. Чонгук стоял в проёме — мелкий, щуплый, более похожий на тень, чем на тринадцатилетнего мальчика. На нём была школьная форма — мятая, с расстёгнутым воротником, — и серая толстовка поверх, капюшон снят. Сначала Чимин не понял, что не так. Освещение в коридоре было тусклым — лампочка сорок ватт, грязная, — и он просто отметил, что на лице брата есть что-то тёмное. Грязь, подумал он. Или тень. А потом Чонгук шагнул вперёд, в свет гостиной, и Чимин увидел. Разводы. Тёмно-бурые, подсыхающие. На левой щеке — длинная полоса, доходящая почти до уха. На подбородке — пятно, размазанное, как будто он вытирался рукавом и только размазал. На вороте толстовки — несколько капель, уже впитавшихся в ткань. И ещё — на костяшках пальцев, сбитых, ободранных. Чимин выпрямился мгновенно. Ноги сами опустились на пол, спина оторвалась от спинки кресла. — Что случилось? — голос прозвучал резче, чем он хотел, но он не контролировал его сейчас. — Откуда кровь? Чонгук остановился. Посмотрел на Чимина — спокойно, даже лениво, как будто вопрос был пустяковым. Как будто это не его лицо было в крови. Как будто он пришёл не из школы, а с прогулки в парке. — Это не вся моя, — сказал он ровным голосом. Таким же ровным, как когда он говорил «нормально» на вопрос о том, как прошёл день. — Это ещё хуже! — Чимин встал, сделал шаг к нему, потом другой. — Что. Случилось. Чонгук сунул руки в карманы толстовки — жест, который делал его ещё более похожим на уменьшенную копию Юнги, — и пожал плечами. Плечи поднялись и опустились, как будто речь шла о погоде. — Пришлось ударить головой одного ублюдка, — сказал он. — Разбил ему нос. Кровь — его. Чимин смотрел на брата и молчал. В голове у него что-то перещёлкивало, как тумблер, и он пытался понять, что именно. Страх? Нет. Злость? Нет. Это было... признание. Понимание. Чонгук был странным, пугающим, и Чимин знал это давно. Но он был их. Братом. И если он разбил кому-то нос, значит, этот кто-то заслужил. — Нос? — Чимин переспросил, и уголок его рта дёрнулся. — Головой? — Ага. — Чонгук чуть склонил голову набок, и на его губах появилась тень улыбки. — Он не ожидал. Чимин вдруг понял, что ухмыляется. Ухмылка была нехорошая, хищная, но он не мог её убрать. — За что ты его? — Заслужил, — сказал Чонгук просто. — Он там про мать что-то сказал. Я не слушал. — Про мать? — Угу. Чимин понимающе кивнул. Рюджин была запретной темой не только внутри семьи, но и снаружи — во всяком случае, между собой они это так установили. Кто-то в школе что-то узнал, что-то сказал — и получил. По законам их семьи, Чонгук был прав. Чимин положил руку брату на плечо, слегка сжал — плечо было костлявым, острым, — и сказал: — Иди умойся. Ты выглядишь как сцена из хоррора. — Это не страшно, — ответил Чонгук. — Я знаю, что тебе не страшно. Но Хёджин может испугаться. Иди. Чонгук посмотрел на него ещё секунду — длинный, нечитаемый взгляд, — и кивнул. Прошёл мимо, открыл холодильник, заглянул внутрь и выудил упаковку молока. Потом скрылся в коридоре, и через полминуты Чимин услышал, как в ванной на втором этаже зашумела вода. Он вернулся в кресло. Сердце всё ещё колотилось чуть быстрее обычного.

***

Через полчаса, когда солнце уже начало клониться к закату и в гостиной зажёгся оранжевый свет — длинные лучи пробивались сквозь грязные окна и рисовали на полу золотые прямоугольники, — входная дверь хлопнула снова, и на пороге возник Хосок. Он вошёл шумно — не специально, просто не умел иначе. Его рюкзак ударился о стену прихожей, скутерный шлем глухо стукнулся о полку для обуви, а сам он издал протяжный стон, который, казалось, шёл откуда-то из самых пяток. — Я здесь! — объявил он на всю гостиную. — Ваш любимый нянька на вечер. Аплодисменты. Бомгю проснулся и захныкал. Хёджин, не оборачиваясь, шикнула на брата и приложила палец к губам. Чимин вскочил с кресла — пружины скрипнули, кожа куртки зашуршала, — и в три шага оказался рядом с Хосоком. Хлопнул его по плечу ладонью, сильно, но без враждебности, и улыбнулся открыто, почти по-настоящему. — Ну, удачи. Хосок посмотрел на него — у него было лицо человека, который проехал на скутере двенадцать километров по пробкам, поднял шесть заказов на пятый этаж без лифта и теперь должен сидеть с двухлетним ребёнком, — и тяжело, театрально вздохнул. — Ненавижу вас. Обоих. И Юнги особенно. — Знаю, — Чимин уже наклонился за кедами. — Мы тебя тоже. — Куда хоть идёшь-то? — К Джинхо. — А. — Хосок скинул рюкзак на пол и потянулся к пульту от телевизора. — Ну передавай ему привет. И не вздумай там сдохнуть, Сокджин меня убьёт. — Не дождётесь. Чимин толкнул дверь плечом и вышел в вечер.

***

K.Flay - HIGH ENOUGH.

На улице было то самое время, которое Чимин любил больше всего. Короткий промежуток между днём и ночью, когда жара спадает, и город начинает дышать. Сентябрьский вечер в Пусане — это запах моря, долетающий с залива даже сюда, в частный сектор, вдалеке от набережной. Запах соли и водорослей, смешанный с выхлопными газами, с дымом из чьей-то жаровни, с ароматом жареного мяса и кимчи, доносящимся из открытых окон. Небо над крышами было ещё светлым, но уже начинало темнеть с востока — густая синева наползала медленно и неотвратимо, как чернильное пятно на промокашке. Чимин зашагал по улице — руки в карманах куртки, кеды мягко шлёпают по потрескавшемуся асфальту. В кармане приятно позвякивали монеты и пара смятых купюр — не много, но на пиво хватит. Настроение, сбитое школой и разговором с Хосоком, понемногу выправлялось, как антенна, которую настраиваешь на нужную волну. Шаг становился легче, плечи расправлялись. В конце квартала, на углу, прямо перед мостом через сухое русло, стоял магазин. Круглосуточный, с облупившейся вывеской «24/7», с продавцом за стойкой, который знал Чимина в лицо и никогда не спрашивал документы, потому что Чимин всегда брал самое дешёвое пиво и никогда не создавал проблем. Звякнул дверной колокольчик. Внутри пахло лапшой быстрого приготовления и старым холодильником. Чимин, не задерживаясь, прошёл к полке с алкоголем, взял две банки самого дешёвого лагера — холодные, влажные, приятно тяжелящие руку, — и бросил купюры на прилавок. Продавец, пожилой мужчина в вязаной жилетке поверх футболки, молча кивнул, отсчитал сдачу и подвинул её через стойку. Чимин сгрёб монеты в карман, взял банки и вышел. Первый глоток он сделал прямо на улице, оттянув колечко и услышав знакомое «пшшш». Пиво было ледяным — холодильник в магазине работал исправно, — и горечь ударила в горло, прокатилась по пищеводу и разлилась теплом где-то в животе. Он сделал ещё глоток, уже на ходу, и к тому моменту, когда перешёл мост, первая банка почти опустела. Вторая банка открылась уже ближе к дому Джинхо — на соседней улице, где заканчивался частный сектор и начинались старые двухэтажные дома побогаче. Он шёл и пил, и с каждым глотком мир становился чуть более сносным. Цвета — чуть ярче. Мысли — чуть спокойнее. Тело — чуть легче. Дом Джинхо был слышен за квартал. Буквально. Сначала Чимин услышал басы. Глухие, ритмичные удары, которые резонировали не в ушах, а где-то в груди, как второе сердцебиение. Они проходили сквозь стены домов, сквозь заборы и живые изгороди, сквозь сам воздух, делая его плотным и вибрирующим. Чем ближе он подходил, тем больше звуков добавлялось к басам: верхние частоты, синтезаторные партии, чей-то голос — не пел, а скорее выкрикивал слова в микрофон, — и ритмичное «унц-унц-унц», которое пульсировало, как неоновая вывеска. Улица перед домом была заставлена машинами. Старые «Хёндэ» и «Киа», несколько скутеров, чей-то пикап с ржавыми бортами. На газоне валялась пустая пивная бутылка, и свет от уличного фонаря проходил сквозь зелёное стекло, делая его похожим на драгоценный камень. Кто-то сидел на капоте машины и курил, и огонёк сигареты плавал в темноте, как светлячок. Дверь дома была открыта нараспашку. Из дверного проёма вырывался свет и шум и запах — густая смесь алкоголя, табака, разогретых тел и чего-то сладкого, приторного, как дешёвый ликёр. Чимин зашёл. Внутри было жарко. Не сентябрьской жарой — другой, рукотворной, созданной тремя десятками танцующих людей в замкнутом пространстве. Воздух был влажным от пота и дыхания, и даже открытые окна не спасали — шторы шевелились от сквозняка, но этого было недостаточно. Лампы под потолком не горели, их заменили на цветные лампочки, ввинченные в патроны: красная, синяя, фиолетовая. Свет переливался, делая всё вокруг похожим на подводный мир, на ночной клуб, на чей-то лихорадочный сон. От стен отражались цветные пятна, и лица людей в этом освещении были незнакомыми, чужими, как маски. Гостиная превратилась в танцпол. Диван сдвинули к стене — подушки валялись на полу, кто-то сидел на них, свесив голову, — а журнальный столик перекочевал в угол и теперь служил барной стойкой: на нём теснились бутылки, пластиковые стаканчики, начатая упаковка пива и чей-то телефон, забытый и никем не охраняемый. В центре комнаты танцевали человек пятнадцать-двадцать — тела двигались в такт музыке, и в цветном свете они казались одним большим организмом, колышущимся, пульсирующим, многоруким. Кто-то танцевал с бокалом в руке, кто-то просто закрыл глаза и отдался ритму. Одна девушка с ярко-розовыми волосами залезла на подлокотник дивана и танцевала там, балансируя, как канатоходец, и размахивая сорванной с кого-то бейсболкой. На кухне было немногим тише. Там галдели, смеялись, звенели бутылками. Парень в рубашке, расстёгнутой до пупа, пытался открыть пиво зажигалкой и проигрывал — пиво пенилось и выплёскивалось на пол, а его друзья ржали в голос. Девушка с короткой стрижкой сидела на столешнице, болтая ногами, и ела чипсы прямо из пакета, не глядя на происходящее вокруг. Запах на кухне был свой — жареное масло от доставленной пиццы, горький аромат соджу, табачный дым, который затягивало с улицы через открытую форточку. На лестнице, ведущей на второй этаж, сидели двое. Парень — в клетчатой рубашке, с пирсингом в брови — что-то шептал девушке на ухо, а она зажимала рот ладошкой, чтобы не рассмеяться слишком громко, и её плечи тряслись от сдерживаемого хохота. Её туфли валялись на ступеньку ниже — одна, вторая лежала на боку. Чимин стоял в дверном проёме, и на него постепенно опускалось это чувство — чувство принадлежности. Здесь его не знали. Здесь ему не задавали вопросов. Здесь он не был старшим братом, не был сыном проститутки-наркоманки, не был учеником, которому плевать на проценты. Здесь он был просто телом среди тел, свободным, лёгким, готовым к приключениям. Он улыбнулся — широкой, настоящей улыбкой, которая меняла всё лицо и делала его моложе, — и шагнул в гущу. Своих он нашёл в дальнем углу гостиной, у окна, где стоял старый диван. Вернее, не сам диван, а пространство вокруг него — диван был занят какой-то парочкой, которая целовалась с таким энтузиазмом, будто завтра не наступит. Компания Чимина расположилась рядом: кто на полу, кто на придвинутом пуфике, кто просто стоял. Джинхо — хозяин вечеринки, высокий и худой, как жердь, с выбритой полоской на виске и татуировкой в виде крыла, выглядывающей из-под рукава футболки. Он стоял, скрестив руки, и обозревал свои владения с гордостью полководца. Минсо — коренастый, широкоплечий, в своей вечной бейсболке козырьком назад, — сидел на пуфике и барабанил пальцами по колену в такт музыке. Сонхва — самый младший в компании, с детским лицом и вечно стеклянными глазами, — полулежал в кресле, и его голова была запрокинута назад, как у человека, который уже достиг нужной кондиции и теперь просто наслаждается. — Опа! — Джинхо заметил Чимина первым и вскинул руку для приветствия. — Кто пришёл! Их ритуал был отработан до автоматизма: хлопок ладонью, удар кулаком, снова хлопок, и короткое «йоу» — у каждого своя вариация, но общий рисунок один. Чимин проделал это с каждым по очереди, и когда дошёл до Сонхвы, тот даже не поднялся, просто слабо махнул рукой и пробормотал что-то неразборчивое. — Ты рано сегодня, — заметил Минсо, когда ритуал был завершён. — Мы думали, ты опять с мелочью возишься. — Сегодня свободен, — ответил Чимин, и это слово — «свободен» — прозвучало в его устах как заклинание. — Хоть до утра. — О-о-о, — протянул Джинхо, и его лицо озарилось хитрой улыбкой. — Слышали? Свободен. Ну, тогда... — он сунул руку в карман джинсов и выудил маленький пластиковый пакетик. Внутри был белый порошок. — Угощаем. Не чистый кокс, конечно, такое нам не по карману, но по ощущениям — огонь. Сонхва уже оценил. — Оценил, — подтвердил Сонхва с закрытыми глазами. — Оценил очень. Чимин посмотрел на пакетик. Пластик был мутный, порошок внутри — мелкий, похожий на сахарную пудру, но пахнуть сахарной пудрой он точно не будет. На секунду в голове что-то мелькнуло: лицо Сокджина, как он кричит про ужин в холодильнике, руки Ирэн в мыльной воде, большие глаза Бомгю. Но это «что-то» длилось ровно один удар сердца, а потом было смыто ритмом басов и вкусом пива на языке. — Давай, — сказал он. Джинхо кивнул с видом церемониймейстера. Он расчистил угол журнального столика — сдвинул бутылки, чей-то стакан, — и достал из кармана пластиковую карту, старую, с облупившимся краем. Высыпал на стеклянную поверхность немного порошка, разровнял картой, сформировал две полоски. Потом достал из бумажника свёрнутую купюру — тысяча вон, старая и мятая, — и протянул Чимину. — Гость дорогой — первый. Чимин взял купюру. Наклонился. Зажал одну ноздрю пальцем. Вдох — резкий, быстрый, до жжения в носоглотке. Первые секунды — ничего. Только горечь в горле и лёгкое онемение в носу. А потом — потом оно ударило. Мир начал раскрываться, как цветок, ускоренный в тысячу раз. Звуки стали объёмными — каждый бас теперь ощущался как удар мягкого молотка по позвоночнику, каждый смех в комнате был слышен отдельно от остальных, и можно было разобрать, кто смеётся и где именно. Цвета — до этого просто красный, синий, фиолетовый — теперь сияли, пульсировали, жили своей жизнью. Он перевёл взгляд на Джинхо и увидел каждую пору на его носу, каждую ворсинку на его футболке, каждую царапину на пряжке его ремня. Ощущение было такое, будто с его глаз сняли мутную плёнку, будто он всю жизнь смотрел на мир через грязное окно, а теперь кто-то его протёр. — Ну как? — спросил Минсо, наблюдая за его реакцией с видом знатока. — Хорошо, — ответил Чимин, и его голос прозвучал как-то неожиданно громко, даже для него самого. — Очень хорошо. — Вот и я про то! — Джинхо хлопнул его по спине. — А ты боялся. Давай, иди танцуй. На танцполе сейчас самое мясо. Мы закинемся и тоже подойдем. Чимин не нужно было приглашать дважды. Он ввинтился в толпу танцующих, и толпа приняла его, как волна принимает пловца — без вопросов, без условий. Тела вокруг двигались в одном ритме, и этот ритм был древним, базовым, чем-то, что предшествовало словам и мыслям. Басы лупили по рёбрам, как сердце великана, и Чимин закрыл глаза и дал телу делать то, что оно хочет. Его плечи двигались сами. Бёдра качались в такт. Ноги — он не знал, что делают его ноги, но всё получалось как надо. Музыка была не мелодией, а состоянием: громкий, агрессивный бит, поверх которого женский голос повторял одну и ту же строчку раз за разом, гипнотически, как мантра. Чимин не понимал слов — кажется, они были на английском, — но это было неважно. Кто-то прижался к нему. Девушка. Она возникла из ниоткуда — из моря плеч и рук, — и её тело прижалось к его телу в танце. У неё были длинные тёмные волосы, мокрые от пота у висков, и яркий топ — кислотно-зелёный, — который слегка задрался, открывая полоску живота. Она улыбалась — ярко, открыто, — и глаза её блестели. Может, от выпивки. Может, от того же, что принял Чимин. Может, просто от музыки. — Привет! — прокричала она, перекрикивая басы, и её голос был сиплым, прокуренным. — Привет! — ответил Чимин. Этого было достаточно. Они не обменялись именами, не спросили друг друга ни о чём. Они просто танцевали — близко, тесно, в одном ритме. Её руки легли на его плечи, его — на её талию. Ткань её топа была скользкой под пальцами. От неё пахло каким-то сладким дезодорантом и сигаретами, и этот запах смешивался с общим запахом комнаты в единый коктейль. Чимин двигался с ней, а потом — с кем-то ещё. Всё смешалось. Лица мелькали перед глазами, как кадры из фильма, прокрученного на быстрой перемотке. Девушка в топе исчезла, её место заняла другая — повыше, с короткой стрижкой, в футболке с логотипом какой-то группы. Потом рядом оказался какой-то парень, который танцевал с закрытыми глазами и размахивал руками так, что Чимину пришлось отодвинуться. Потом снова девушка — теперь та самая, с розовыми волосами, что танцевала на подлокотнике, — и она потянула Чимина за руку куда-то в центр. И всё это было неважно. Неважно — кто. Неважно — как зовут. Неважно — будут ли они помнить друг друга завтра. Важен был танец, ритм, движение, ощущение собственного тела, которое больше не было уставшим, больше не было чужим — оно было послушным, сильным, заряженным, как аккумулятор. Чимин не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Время в этом состоянии текло иначе — оно то растягивалось, как резина, то схлопывалось в точку. Он знал только, что ему хорошо. Что он свободен. Что никто не говорит ему, что делать. Что завтра — школа, дом, обязанности, — этого «завтра» не существует. Есть только сейчас. Пот катился по его вискам. Футболка прилипла к спине. Кожаная куртка, которую он так и не снял, стала тяжёлой и жаркой, но он не чувствовал дискомфорта — только энергию, огонь, электричество, бегущее по венам вместо крови. А потом он повернул голову и увидел её.

Rihanna Ft. Future - 𝑳𝒐𝒗𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆 𝒔𝒐𝒏𝒈 (𝒔𝒍𝒐𝒘𝒆𝒅 + 𝒓𝒆𝒗𝒆𝒓𝒃)

Девушка стояла на кухне, отделённая от танцпола полуостровом барной стойки. Вокруг неё было пространство — не физически, физически вокруг неё толпились люди, брали напитки из холодильника, смеялись, разговаривали, кто-то задевал её локтем. Но пространство было — невидимое, как силовое поле. Она стояла одна, не в компании, не с кем-то под ручку, и её поза говорила: «Я здесь, но не с вами». Она держала в руке пластиковый стаканчик — красный, стандартный, из пачки, купленной в супермаркете, — и медленно пила, глядя куда-то в стену. Не на стену — сквозь неё. Как будто музыка, шум, крики, смех — всё это был просто шум на частоте, которую она не настраивала. У неё были каштановые волосы, почти натуральный оттенок, тёмный, с рыжеватыми проблесками в этом красном и синем свете. Длинные, ниже плеч, аккуратно лежащие на теле, приглаженные — и в то же время небрежные, как будто она провела по ним расчёской один раз и забыла. Никаких ярких топов, никакой косметики, бросающейся в глаза. Простая одежда — кажется, тёмная футболка или лонгслив с длинными рукавами, хотя в такой духоте все давно разделись до маек и топов. Джинсы. И что-то в том, как она стояла, как смотрела, как держала этот стаканчик — пальцы длинные, тонкие, обхватывают пластик осторожно, почти невесомо, — заставило Чимина замереть посреди танцпола. Остановиться. Прямо в толпе. Кто-то задел его плечом — он не заметил. Кто-то окликнул по имени — он не услышал. В голове, всё ещё шумящей от алкоголя и порошка, что-то щёлкнуло. Сфокусировалось. Как будто весь этот хаос — цветной, громкий, быстрый — вдруг сузился до одной точки. И этой точкой была она. Он не думал. В такие моменты он никогда не думал. Просто отлепился от танцующих, прошёл мимо Джинхо, который что-то говорил ему вслед, обогнул барную стойку и через три секунды уже стоял рядом. Близко. Очень близко. Ближе, чем прилично для незнакомцев. Но Чимину было плевать на приличия — алкоголь и наркотик смыли их, как волна смывает надписи на песке. Она не посмотрела на него. Даже не шевельнулась. Просто продолжала смотреть в стену и медленно подносить стаканчик к губам — губы были бледно-розовые, суховатые, как будто она их кусала. Он наклонился к её уху, чтобы сказать что-то — что угодно, — и именно в этот момент она повернулась. Их лица оказались так близко, что он мог разглядеть всё. Каждую деталь. Её лицо было тонким, с нежной линией челюсти, с высокими скулами и бледной — очень бледной — кожей. Никакой косметики. Тени под глазами — голубоватые, глубокие, не зависящие от освещения. Брови тёмные, прямые, не выщипанные. И глаза — большие, тёмно-карие, с тяжёлыми веками и длинными ресницами. В этих глазах сейчас не было ни страха, ни смущения, ни кокетства. Просто спокойный, оценивающий взгляд. Как будто она смотрела на интересный экспонат в музее. — Тебе чего? — спросила она. Голос был ровный, низковатый для девушки, и в нём не было вопроса. Скорее констатация факта: «Ты пришёл, я тебя заметила, говори быстро и не трать моё время». Чимин открыл рот. И сказал первое, что пришло в голову: — Я Чимин. Она моргнула. Медленно. Как будто переваривала эту информацию, взвешивала на невидимых весах, оценивала — и нашла её удручающе незначительной. — Классно, — сказала она, и в этом слове было столько сарказма, что его можно было намазывать на хлеб. — Я очень рада. — Она сделала паузу ровно в полсекунды, достаточно, чтобы сарказм просочился в каждую букву, и добавила: — Что тебе надо, Чимин? — Познакомиться, — он постарался улыбнуться уголком рта, что всегда срабатывало с другими девушками. Она посмотрела на его улыбку, и её собственные губы не дрогнули. Вместо этого её взгляд скользнул вниз — к его глазам, — и задержался там. Она слегка наклонила голову вбок, как птица, изучающая незнакомый предмет. — С торчками не знакомлюсь, — сказала она. Спокойно. Без осуждения. Просто — факт. — Я заметила твои зрачки. — Она сделала глоток из стаканчика, не отводя взгляда. — Что принял? Чимин мог соврать. Мог сказать «ничего», мог возмутиться, мог изобразить оскорблённое достоинство. Всё это были проверенные тактики, которые он использовал с учителями, с Сокджином, с кем угодно. Вместо этого он услышал собственный голос, произносящий: — Нюхал что-то. Правда. Просто правда. С чего бы? Она не отвернулась. Не фыркнула. Не закатила глаза. Она всё так же смотрела на него — прямо, спокойно, и в этом взгляде было что-то, чего Чимин не мог распознать. Любопытство? Оценка? Вызов? Она ждала, когда он отведёт глаза. Он это понял. Ждала, когда он смутится, сделает шаг назад, признает, что она победила в этом раунде негласной игры. Но Чимину не хотелось отводить глаза. Ему хотелось смотреть. Потому что вблизи, в этом пляшущем свете, её лицо было... интересным. Не просто красивым — красивых он видел много, и они сливались в одно пятно. Интересным. Как головоломка, которую хочется разгадать. И пока длилась пауза, он увидел то, что заставило его забыть обо всём. Три родинки. Маленькие, тёмно-коричневые, почти точки. Под левым глазом, чуть ниже, на скуле. Они образовывали треугольник — почти идеальный, равносторонний, как будто кто-то поставил их специально, измерив расстояние линейкой. Три крошечные метки на бледной коже. Созвездие. Чимин смотрел на этот треугольник и чувствовал себя идиотом, потому что не мог отвести взгляд. Это было глупо. Это было нелепо. Он стоял на вечеринке, принявший дозу, с красивой и интересной девушкой, и пялился на три родинки под её глазом, как будто они были ответом на какой-то вопрос, который он ещё не сформулировал. Девушка подняла руку, чтобы сделать ещё глоток. Чимин, совершенно машинально, тоже поднял руку — поправить волосы, откинуть чёлку назад, старый жест, который он делал сотни раз, не задумываясь. Их движения совпали в пространстве. Его локоть ударил по донышку её стаканчика — сильно, резко, идеально прицельно, хотя он не целился. Содержимое — что-то тёмное, кола, может, с чем-то — выплеснулось прямо на неё. На футболку. На грудь. На шею. Часть на джинсы. Капли разлетелись в стороны и попали на пол. — Блядь! — это слово она произнесла громко, чётко, с выражением, и оно прозвучало настолько искренне, что Чимин вздрогнул. — Ты совсем?.. — Чёрт! — он дёрнул руки вверх. — Прости! Прости, прости! Я не специально, я просто... волосы... — Волосы, — повторила она ледяным тоном. — Ты поправил волосы и облил меня колой. Классно. — Я дурак. Я знаю. Прости, — Чимин говорил быстро, перекрикивая музыку, и его руки всё ещё висели в воздухе. — Давай... давай я помогу. У тебя футболка теперь вся... — Я в курсе, — она опустила взгляд на мокрую ткань и вздохнула. Глубоко, тяжело, как человек, который привык, что всё идёт не по плану. Чимин, действуя быстрее, чем думал, взял её за руку. Ладонь была прохладной, тонкой, с выступающими костяшками, и он почувствовал, какая она лёгкая — почти невесомая. Она не вырвала руку. Просто посмотрела на то место, где его пальцы сомкнулись на её запястье, и перевела взгляд на его лицо. — Пошли, — сказал он. — В ванную. Надо сразу застирать, если не замочить — пятно останется навсегда. — Откуда ты знаешь? — У меня много братьев и сестёр, — ответил он, не вдаваясь в подробности. — Я знаю о пятнах всё. Она хмыкнула — коротко, без улыбки, — но пошла за ним. Он потянул её через толпу, лавируя между танцующими, мимо кухни, в коридор, на второй этаж. Мимо того самого парня с пирсингом, который теперь уже не шептал, а просто сидел молча, обняв свою девушку. Дверь в ванную была приоткрыта, и Чимин толкнул её плечом. Ванная была маленькой. Тесной. Стиральная машина у стены — старая, гудящая, — раковина с разводами от зубной пасты, зеркало в треснутой раме, тусклая лампочка под потолком. Пол был холодным, выложенным белым кафелем, кое-где сбитым. Пахло хлоркой и влажными полотенцами. Чимин втянул девушку внутрь и прикрыл дверь. Не запер — оставил щель, чтобы она не подумала ничего такого, — но звуки вечеринки сразу стихли. Глухой ритм басов превратился в что-то отдалённое, как сердцебиение спящего зверя. — Снимай футболку, — сказал он, поворачиваясь к раковине и включая воду. — Что? — Снимай футболку, — повторил Чимин, не оборачиваясь. Он уже схватил с края раковины кусок мыла и теперь разминал его в ладонях под струёй воды. — Надо сразу застирать пятно. Пока не впиталось. Снимай. Она молчала. Чимин обернулся и встретился с её взглядом. Она стояла у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрела на него со смесью недоверия и любопытства. Её левая бровь — та самая, под которой был треугольник родинок, — приподнялась. — Ты извращенец? — спросила она ровно. Без страха. Без кокетства. Просто уточняла. — Нет! — Чимин почувствовал, как краска приливает к щекам. — Я просто... пятно. Футболка. Ты потом не отстираешь. Я серьёзно. Снимай. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом — он увидел это скорее боковым зрением — её плечи чуть опустились, она вздохнула и взялась за край футболки. Шелест ткани. Чимин отвернулся к раковине, стиснув зубы, и сосредоточился на воде, на мыле, на чём угодно, кроме того, что происходило в двух шагах за его спиной. Вода была холодной — трубы ещё не прогрелись, — и это помогало думать. Немного. — Держи, — раздался её голос. Он обернулся. Она протягивала ему скомканную футболку — тёмную, хлопковую, — и стояла, опираясь бедром о стиральную машину. В одном лифчике. Простом, чёрном, без кружев. Ключицы выпирали резко, как крылья птицы. Плечи — бледные, с выступающими косточками. Руки прижаты к бокам. На внутренней стороне предплечий виднелись полосы — старые шрамы, выбеленные временем, но всё ещё заметные, — но Чимин не успел их разглядеть, потому что отвёл взгляд. Слишком быстро. Слишком резко. Слишком поздно — кровь уже прилила к паху. «Дурак, — сказал он себе. — Она тебя извращенцем назвала, не оправдай хотя бы это звание». Он взял футболку, развернул её и нашёл пятно. Тёмное, расплывчатое, пахнущее колой и чем-то спиртным. Подставил под струю воды, потёр мылом. Ткань быстро намокла, стала холодной и скользкой. Он тёр и тёр, и этот процесс — простой, механический, знакомый с детства — помогал не думать о девушке в лифчике, сидящей на стиральной машине позади него. Почти помогал. — Так сколько у тебя братьев и сестёр? — спросила она. Чимин чуть не выронил мыло — он не ожидал, что она заговорит. — Семеро. — Семеро, — повторила она. — И ты про пятна всё знаешь. — Приходится. — Кто ты там? Старший? — Четвертый. Или пятый. Смотря как считать. — А как можно считать по-разному? — У нас двое старших, — сказал Чимин, продолжая тереть пятно, — потом двойняшки. Потом я. Потом младшие. Если не считать двойняшек за двоих, то я четвёртый. Если считать — пятый. — Сложная математика. — Сложная семья. Она замолчала. Чимин тёр пятно, и оно постепенно сходило — тёмный цвет вымывался, уступая место чистому хлопку. Вода стекала в раковину, и она была бурой от колы. — Готово, — сказал он, выключая воду. Выжал футболку — вода потекла сквозь пальцы, холодная. — Но она мокрая. И холодная. — Я заметила. Чимин подумал секунду. Потом снял с себя куртку — кожаную, с камнями, свою гордость, — и стянул через голову футболку, оставшись в простой белой майке. — Надень. Она сухая. Не сильно стильная, но... Он протянул ей футболку. Она посмотрела на неё, потом на него. Потом на футболку. И что-то в её взгляде изменилось — на секунду, на долю секунды, она перестала быть отстранённой и колючей. Просто девушка, которой протягивают сухую футболку в чужой ванной. — Спасибо, — сказала она и взяла футболку. Надела через голову. Та была великовата — рукава свисали почти до локтей, а ворот сползал на одно плечо, — но ей, кажется, было всё равно. Чимину не было всё равно. Он заметил, как ткань легла на её плечи, как скрыла ключицы и шрамы на руках, и почувствовал странное облегчение. Как будто она стала чуть менее уязвимой. — Я... ну, — она показала на дверь. — Спасибо. За футболку. И за... стирку. Он кивнул. Она взялась за ручку двери, приоткрыла её, и в ванную снова ворвались звуки вечеринки — басы, крики, чей-то смех. Потом остановилась. Не оборачиваясь. Её спина была напряжена, и Чимин видел, как проступают лопатки под его футболкой. — Меня зовут Союн, — сказала она. И вышла. Чимин остался один. В одной майке. С мокрой чужой футболкой в руках, она её то ли забыла, то ли специально оставила. И с именем. Союн. Созвездие под глазом. Союн. Он постоял так ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом провёл ладонью по лицу, выдохнул и толкнул дверь. Вечеринка продолжалась. Басы всё так же били по рёбрам, люди всё так же танцевали, пили, смеялись, целовались на лестнице. Но для Чимина что-то изменилось. Он вышел из ванной, и мир вокруг был уже не таким ярким. Или, наоборот, слишком ярким. Он не мог понять. Спустился на первый этаж, перешагнув через пару, которая целовалась на ступеньках. Затем обошёл гостиную. Заглянул на кухню. Союн нигде не было. Она исчезла. Как будто её никогда и не было. Как будто весь их разговор, вся эта сцена в ванной, её лицо, её ироничный голос, её тонкое запястье в его пальцах — всё это было галлюцинацией. Но чужая футболка — мокрая, холодная — всё ещё была зажата в его руке. И его собственная футболка, надетая на неё, исчезла вместе с ней. Значит, она была реальна. Чимин спустился обратно в гостиную. Джинхо махал ему от дивана, предлагая выпить ещё, но Чимин покачал головой. Он хотел найти её. И это желание было странным, чужим, незнакомым. Он пришёл сюда за другим. За свободой, за лёгкостью, за тем, чтобы ни о чём не думать. А теперь он думал только об одном. О трёх родинках под левым глазом. О голосе, который назвал его торчком без тени осуждения. О том, как она не отодвинулась, когда их лица оказались впритык. Союн. Он не знал её фамилии. Не знал, из какой она школы, она явно не из его и не из школы Джинхо. Не знал, где она живёт и с кем пришла. Он не знал о ней ничего, кроме имени и того, что у неё есть три родинки под глазом. Того, что у неё были шрамы на внутренней стороне рук. И она не постеснялась снять футболку перед незнакомым парнем, но при этом смотрела на него так, будто ожидала подвоха каждую секунду. Он хотел узнать больше. И это пугало его сильнее, чем что-либо за весь вечер. Вечеринка продолжалась, но Чимин больше не танцевал. Он просто стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и смотрел на толпу.