Ключи от рая

St Andrew's Church, огласил наступление вечера сложным перезвоном, нескольких бронзовых литых колоколов. Их нестройные глубокие звуки, повисали длинным эхом над морем и холмами Сомерсета, а в самом Клеведоне — из-за близости Бристольского залива — были особенно ощутимы, поскольку влажный морской воздух отлично переносит низкие частоты. Curfew bell - размеренные вечерние удары, пели на разные голоса: BONG... густой гул низких колоколов bong-bong... BANG... ting... bong... BONG... вторили средние, перемежаясь с первыми И более ясно: ting-ting-ting... догоняли малые, серебристо и резко. Все вместе, создавали довольно мелодичный каскад звуков, хотя слегка и расходились по ритму, то ускоряясь, то замедляясь, побуждаемые к движению человеческими руками — в колокольной над звонницей, а не механикой. Через час, оканчивалась смена на шахте, глухой скрип подъемника, доставит на поверхность тех, кто разбредется по пабам, каменным коттеджам или устремится пешком через туманные поля, к своим домам в деревнях. А поверх затихающего шума шахты, будут звучать сурово и примиряюще колокола St Andrew's Church. Оба партнёра по добыче, не явились с обеда, пользуясь преимуществом тех, кому нет нужды гнуть спину в найме. Вникая в техническую часть дела, также как в торговую и видя изнуренных рабочих каждый день, мистер Флаэрти младший ликовал, как милостиво им самим распорядилось — наконец -то ставшее дружелюбным — провидение! Кажется деньги Уитмена, были созданы сложнее, если внимать его рассказу: «так вот значит, как Вы преуспели Джеймс!» — говорил поспешный Сирил, исправляя в который раз,  пустоту их стаканов и прислушиваясь, к звукам за распахнутыми ставнями. Уитмен принял свой стакан, усмехнувшись этому скороспелому выводу, природно легковесного юноши и рассматривая, как покачивается в стеклянных границах, янтарно-коричневая мадера. Один из весенне-летних напитков бомонда — напоминавших о поре скачек, партиях крикета на траве и вальяжного времени «для себя» после изысканного ужина — теперь всколыхнул у него иные ассоциации... Сейчас, пьянящая жидкость напоминала ему грязные воды в дельте Жемчужной реки... тёплые, тяжёлые, как расплавленная бронза и закисшие во влажном зное, под низким небом Южно-Китайского моря. Во времена его юности, река — внешне, ничем не оправдывающая своего названия — распадалась на сотни рукавов, протоков и заболоченных каналов. Солёная морская вода в них, мешалась с илом, гниениями от водорослей и зловонных отбросов жизнедеятельности, обитателей бесчисленных плавучих деревень. Дневной воздух был влажный, липкий и недвижимый, как стоячая вода — рай для мух и всевозможных насекомых, несущих болезнетворную заразу животному и человеку. Сладковато-тухлый запах рыбы, дыма и тины, висел над тенистыми запрудами. Узкие джонки с потемневшими парусами, скользили между мангровыми зарослями, растворяясь в тумане и магически пропадая из виду так же внезапно, как появлялись. Вода казалась статичной, словно бы её высекли из куска нефрита низкого качества с превеликой примесью железа, но её поверхность, скрывала быстрые течения и илистые отмели, губившие неосторожные суда. Ночами, дельта скидывала простое платье, превращаясь в пёстрое королевство пиратов. На чёрной воде мерцали огни фонарей и факелов, отражаясь в её ряби, как глаза хищников в зарослях темных джунглей. В лабиринте каналов, идеально прятались морские разбойники, ведь там не могли пройти тяжёлые имперские корабли. Базами первых, становились плавучие деревни и обжитые секретные островки, скрытые за высокими стеблями тростниковых зарослей. Там чинили оружие, паруса, сушили сети, делили добычу — шёлк, чай, серебро, пряности и пленников... Шторма Южно-Китайского моря, были похожи на пиратов — они объявлялись без предварительного уведомления. Официального приглашения, им также не требовалось. Порывы стихии гнули бамбук, поднимая мутные волны и вся дельта, закипала как адские потоки под котлами с грешниками. В такое время, пиратские джонки проворно забивались в укрытия, а торговые суда, не успевшие найти безопасный проход, терпели крушение на скрытых отмелях или становились лёгкой добычей, даже продолжая свой путь. Имперские чиновники в своих разговорах, нарекли эти воды «гнилым краем» — пристанищем беглецов, контрабандистов, наёмников и целых пиратских кланов, признававших лишь силу и удачу. Состояние и смерть, тут плыли в одной лодке, наплевав на законы империй. Всё это, Уитмену только предстояло узреть, собственными глазами. И видеть довольно долгое время, вопреки собственному желанию. А пока, окрыленный несколькими самостоятельными удачными сделками в Кантоне и отправив домой деньги, он решился расширить деятельность, наняв небольшое торговое судно с многонациональной командой — китайскими моряками, португальским штурманом и несколькими европейцами, приобретя дешёвый груз шелка, для перепродажи, через Макао и Манилу. Они потерпели неудачу, пытаясь проскочить район морской дороги, контролируемый пиратскими флотилиями, судно Уитмена было перехвачено. Правда оказав сопротивление, но уступив в итоге своим вооружением, разбойничьей артиллерии. «Черт побери! — яростно возмущался Сирил, натянув одеяло на свою макушку — отчего судьба всегда упрямо вставляет палки в колеса достойным людям, когда те, прилагают честные усилия в борьбе с роком, в своих попытках встать на ноги?!» «Быть может затем, что у тех хватает наглости сопротивляться, вместо того, чтобы выбрать смиренную покорность высшему плану... или же, проверяет таким образом на крепость, как греческих героев — достойны ли они будущей славы и милостей?» — задумчиво говорил Уитмен. «Как бы там ни было, меня она трепала в течении года, в качестве раба — проверяя на физическую выносливость, наличие характера и терпения. Первая — пошла трещать по швам в первые же месяцы, а ведь я-то, считал себя неуязвимым для каких бы то ни было хворей. Второй — то и дело желал сделаться дезертиром, оставив меня одного.  А вот последним, без ложной скромности, я овладел в совершенстве! И хотя иной раз впадал в настоящее отчаяние, твердо пообещал себе вернуться к отцу не в бочке с бренди, привязанной в трюме — как некогда изволил «путешествовать» адмирал Нельсон — а будучи на палубе и вновь свободным человеком.» Он вздохнул и опрокинул в себя остатки мадейры: «между прочим, уверен, то бренди не пропало даром и его счастливо реализовали в ближайшем кабаке на пристани. Возможно даже задрав цену, в связи с тем, что оно настоялось на герое и заимело в своём букете нотки патриотизма и доблести.» Он рассмеялся, как ребенок и посмотрел на затаившегося Сирила, ожидающего продолжения повествования: «говоря о моих пиратах, следует отбросить романтические образы, усвоенные из приключенческих романов. Кодекс чести, велеречивые диалоги, где мы оспариваем свои права в изящных выражениях, вступая в поединки на шпагах и пистолетах, полные достоинства и отваги. Вобщем, любая подобная чепуха, будет стоять очень и очень далеко от реалий, в какие было уготовано окунуться мне и мне подобным неудачникам. Поклонники френологии, были бы рады узреть моих мучителей. Ведь хотя пиратами были и китайцы хань, и хакка, и тanka, и малайцы, и вьетнамцы, даже порой дезертиры-европейцы  —  объединяло черты этих варваров,  живое доказательство утверждений, из сомнительной методички по френологии: узкий прищур глаз от солнца и морских ветров; зачастую низкие лбы, высокие скулы; резкие морщины и «хищное» выражение на лицах. Одним словом портрет mauvaise tête! (недоброжелательный человек).» Он погладил Сирила по щеке, глядя любовно: «людей Вашего типа, дорогой Сай, среди них не было и в помине. Если поверить всё той же науке, что добросердечие, благородство и отвага, выражаются в виде больших ясных глаз, мягко очерченного овала лица, классически выраженной линии подбородка и прямого носа, полными губами и чёткой осанкой, посадки головы на шею...». Сирил смутился, как дебютантка на первом балу, принимая приглашение на танец. Вобщем-то, по части выслушивания приятных вещей о себе, он ею и был. «На эти представления я полагаю, сильно повлияли идеалы античной скульптуры и идеализированные умозрительные образы нашей аристократии, направленные на подкуп её симпатии, к данной сомнительной науке» — скромно отозвался он, не претендуя чересчур на обладание отвагой как минимум, не гарантируя постоянство добросердечия и чувствуя себя отчасти самозванцем, среди полноправных благородных фамилий, поскольку лишь его мать была аристократкой с титулом виконтессы. А матери как известно, не могут передать его своим детям, подобно титулованным отцам. «Как бы там ни было, милосердия было ожидать не от кого — вздохнул Уитмен — в старшей школе Итона и Оксфорде, как и остальные, я занимался академической греблей, но если бы только мог допустить, как злодеи используют сей навык, немедленно взял уроки боя веслом, преподавай их некий мастер! Вобщем... меня с прочими «покупками» пока крепкими и молодым, пригласили в плавание, в качестве живых механизмов, приводящих судно в движение. В штиль, мы были прикованы к лавкам и в такие дни, гребли в духоте часами напролет, а наши человеческие нужды, исправно игнорировались. Да ещё протечки, возникающие в старых деревянных судах, требовали внимания: приходилось вручную черпать воду, латать корпус, таскать мокрые канаты, смолу и доски. Во время штормов, эта деятельность становилась основной и непрерывной, оставляя без вожделенного сна надолго и тренируя покорное отупение. Кроме того, мы были уборщиками, отскабливая заскорузлый от гнили и плесени трюм, приобретая болезни в ослабевшие организмы, и грузчиками наворованного: от древесины, тюков с рисом, солью до ящиков оружия. Да, да! — держу пари, я знаю о чем Вы подумали: оружие, в благословенной близости от угнетенного?! Должно же оно было, воспламенить сердца на восстание! Но сами подумайте, всю дорогу, нам платили пустым рисом, количество которого за весь день, могло уместиться в малой половине кокосового ореха, или помоями на рыбьей требухе и овощных очистках, да грязной водой. Зато палочные удары и плеть, мы получали с избытком. И оплата была столь щедрой, что никто и не помышлял просить о прибавке. Все были истощены дизентерией, тропическими инфекциями, привыкали к тепловым ударам и ударам свистящего в воздухе кнута — мы еле волокли ноги по земле, а на восстание всё же нужны силы, хотя бы, чтобы по ней бежать рысцой.» Он пожал плечами: «хотя... выпивай я рюмку каждый раз, как мне мерещилась такая возможность, умер бы от пьянства скорее, чем от голода, болезней, побоев и почти смертельной усталости. Последняя, была верной подругой, в этом мучительно влажном, удушающем проклятом климате, который всё делал тяжелее во сто крат. Больные скелеты, неизвестной силой удерживаемые одну ногу на этом свете, пиратским флотам удавалось использовать ещё и на рытье укреплений, строительстве складов, заготовке леса и бог знает где ещё. Я выяснил на собственной шкуре, что человек — возможно единственное живое существо, способное оказаться полезным,  буквально везде! Даже когда раб больше не мог работать, у него всё ещё оставалась его живая плоть, которую успешно использовали в качестве «живого щита» и в случае чего, она принимала первые недружественные залпы, получая также в итоге и желаемое освобождение, правда разом ото всех земных забот навечно. Ведь пираты Южно-Китайского моря, часто насчитывали сотни судов и десятки тысяч людей, уже этим были ближе к полувоенным морским государствам, чем к неграмотной шайке, от которой легко удрать смышленному ловкачу, коим уверен Вы сейчас себя воображаете Сай...» Тот улыбнулся покачав головой, Уитмен, действительно видел его сейчас насквозь. Сирил и правда воображал, слушая о заключениях друга, как скоро отыскал бы лазейку и не задержался «в гостях» более, чем на неделю, не говоря о годах! Он даже мимоходом, успел обвинить его природное спокойствие, а значит нерасторопность, привычку долго раздумывать там, где требуются энергичные действия. Эх... ему бы каплю ирландской крови! «Нас конечно тасовали, как карты в колоде, во избежании восстания — я больше не видел никого из своей команды. Да и белые рабы быстро заканчивались, неприспособленные природой, выдержать тропические болезни. Новые, появлялись без заминки. Один рослый шотландец, немногим старше меня и попавший в плен из-за карточного долга, не оставлял попыток бежать. Он отправлялся вплавь глубокой ночью, рассчитывая, что мощные лёгкие и крепкие мускулы, доставят его до суши и без лодки — которую конечно, быстро бы заметили. В следующий раз, он пытался дать дёру, зарывшись в бочку с солью, как образцовая макрель. В другой —  поместив себя в корзину для ловли крабов, что выбрасывают в море надолго. Изображал сошедшего с ума, одержимого пением оперных арий и страхом перед связкой бананов — второе было довольно комично, но вот первое, могло бы стать причиной незамедлительной пули в лоб. Но он вовремя «пришел в себя». Как Вы поняли, его ловили и надо сказать, почти мгновенно — столь неуклюжими, были эти предприятия. А не казнили, лишь ценя, как вьючное сильное животное. Я ухаживал за ним, когда ему позволяли отлежаться в очередной раз от жестокой порки — другому бы, раскрошившей кости в аптечный порошок — менял импровизированные компрессы из мха и ветоши, обменяв вторично или скорее многократно ворованное серебро, у жительниц плавучей деревни, на заживляющую мазь. И всё уговаривал дождаться,  по-настоящему удачного момента. Он рассказывал о красавице-невесте в деревеньке Фортроуз, что не станет долго скучать в одиночестве. Правда описание красавицы, часто менялись, в итоге я думаю, это был или бред или фантазия. Но о своих стариках, он грустил по-настоящему и кажется, им-то и обещал утешение, в виде послушной снохи в дом. Он конечно, собирался начать жизнь сызнова —  как младенец — едва только выберется: бросить бражничать и играть, перестать искать веселье в потасовках, посещать церковные собрания и щедро жертвовать в память об избавлении.» Сирил закусил костяшки пальцев: «такой непримиримый с роком человек, не мог не быть вознагражден фортуной! Пожалуйста, скажите что ему удалось бежать-таки и он теперь живёт в своей деревне, щедро жертвует в копилку церковного вспомоществования, рассказывает байки про пиратов своим односельчанам, да повзрослевшим уже детям» Уитмен, удивлённо взглянул на него: «Извольте услышать успокоительную сказку, если желаете враньё...» Он поднялся и затворил окно потому, что по черепице и подоконнику, застучали крупные капли, а ветер, растревожил ветки груши и она пыталась проникнуть в комнату со всей своей мокрой листвой, как нижним юбками. Щегол в клетке, мирно дремал, не помышляя о побеге, хотя они распахнули ему дверцу, как только оказались в этой комнате. Сирил представил, как этот обнаженный, статный и хорошо сложенный мужчина, мог выглядеть во время своей вынужденной рабской диеты и принудительного труда до изнеможения, удивляясь на что способно тело, если дать ему шанс восстановить утраченные силы. «Ни его, ни меня выкупать было некому — продолжал Уитмен, оставшись стоять как натурщик на художественном сеансе, не испытывающий судя по всему робости от собственной наготы и зная, что выглядит хорошо — шотландец был попросту нищим, не удерживаясь долго ни на одном месте и не имевшим состоятельной родни или щедрых друзей. Я последними на тот момент, тоже не успел разжиться. По совету врача и друга, оказывающая моему отцу уход его сестра - старая дева и моя тётя, сама писала и читала ему письма, от моего имени. Известие о том, что единственный сын сгинул где-то на чужбине, стало бы фатальным для его сердца. Поэтому, его держали в неведении относительно реального положения дел. Да и я своим захватчикам, назвался другим именем, потому что вел нечестную торговлю и взял себе документы, одного почившего джентльмена. Вобщем, рассчитывать на избавление извне нам не приходилось, оттого жажда избавления своими силами — становилась едва переносимой.» «Жаль, но мой шотландец пренебрег держать совет с соотечественником, когда решился бежать в свой последний раз — проговорил Уитмен — ведь я бы обязательно постарался его отговорить, именно от этого шага. Вобщем как я уже сказал, наша невольничья братия, несла потери  в своих печальных рядах. Трупы, увозили в море и отправляли за борт, когда в импровизированном могильнике, набиралось достаточно. Рыбы, довольствующиеся падалью и птицы, быстро расправились с теми, кто всплывал, поэтому не было нужды, уходить в воды слишком далеко. Если бы мертвец был способен ожить и обладал средними навыками пловца — добраться до суши, было бы вопросом желания. Поэтому, беглец на этот раз, сделался хворым — что не составляло труда как Вы понимаете, при наших условиях существования и оказался выброшен в могильник, как труп, невнимательными стражами. Для того, чтобы убедительно исполнить роль последнего, он прибег к опасному средству, раздобытому тем же способом, что и простая заживляющая мазь — мной. Некое снадобье, было способно погрузить тело в летаргию, без внешних признаков жизни, а после, сулило счастливое пробуждение, спустя несколько часов, так как всё же не было сильнодействующим ядом. Но дело в том, что бедняга не стал первооткрывателем данного способа. До него, некоторые пытались бежать тем же путём, чему он не был свидетелем, как новичок. А я — был. Поймав самых первых на вранье, наши стражи в дальнейшем проверяли палкой со стальной пикой на конце, степень омертвения всех последующих, пронзая ею сердца пленников и из полуживых, и живы на одну треть — делая стопроцентные трупы. «О нет! — восклицал Сирил закусив губу, с досады от чужой фатальной неудачи — однако стоило догадаться, что этих бесчувственных бандитов, так легко не провести...» «Увы! Его отправили на встречу с Господом скорее, чем он сам её планировал... Однако, может я дам Вам повод для гордости Вашим другом, если сообщу, что невзирая на то, что мысли о свободе также и меня не оставляли ни на мгновение, концентрировал я остатки сил на поиске возможностей, улучшить своё положение от едва переносимого до сносного. Я не был опрометчив в своих действиях и вспоминал, что говорится в руководствах по этикету и морали для подданных её Величества: «терпение — одна из главных добродетелей настоящего джентльмена.» Он сделал глоток и продолжил: «пусть джентльменом я и не был по происхождению, да и отец мой ещё не приобрёл поместье рядом с Вашей землёй, что дало мне в итоге право, таковым считаться — я повторял себе: «терпение — душа мира; из всех добродетелей оно ближе всего к небу. Оно делает людей похожими на богов... первый истинный джентльмен был кротким, спокойным и терпеливым». Должен настать удобный момент для меня и уж я, ни за что не собирался его упускать!» Сирил перевернулся на спину, рассматривать лицо Уитмена и удивляясь изменениям его черт при этих словах: они расправились, смягчились и даже будто, внутри его головы, некто зажёг лампаду. «Последующие события, приоткрыли для меня двери узилища, я наконец поднял голову — как полезный соратник, а не раб —  а одно единственное важное знакомство с весьма примечательным субъектом, распахнуло их окончательно, сделав Вашего друга, свободным и богатым человеком. Домой, я вернулся как и мечтал: на палубе собственного судна и с настоящей прибылью, удачливого дельца. Долги были закрыты, точки для торговли налажены и склады, исправно наполнялись товарами. Но это случилось не вдруг, поэтому наберитесь терпения Сай — первый год моего заключения, ещё не минул.» ___________________________________________ Френология (Phrenology) — это псевдонаучная теория XIX века, выдвинутая австрийским врачом и анатомом Францем Йозефом Галлем, согласно которой черты характера, интеллект и склонности человека (в том числе преступные), якобы можно определить по форме черепа и «шишкам» на голове, в также костно-мышечной структуре лица. Была очень популярна в первой половине XIX века и полностью опровергнута, на сегодняшний день.