Ключи от рая

Хотя на фермерский двор мистер Уитмен и младший Флаэрти пришли как пара приятелей, отобедать по крестьянски, официально заехал отдохнуть в комнату на несколько дней, один лишь Уитмен. Сирилу же, надлежало откланяться восвояси — запечатлев этот факт, в голове у любого свидетеля. А затем спешившись с повозки, отпустить возницу, воротиться и выбирая прикрытием высокие изгороди, да кустистые плетни, вновь вторгнуться в хозяйские пределы тайно. Дабы влезть в заднее окно, озелененное плетистой розой и распахнутое для него наготове, другим заговорщиком. Едва-ли какой жених или невеста, были вынуждены прибегать к подобным ухищрениям, чтобы снять комнату, в свой медовый месяц. Да и иные друзья, вполне могли себе подобное позволить, ведь романтически - сентиментальная дружба между мужчинами, как и промеж подруг, была в духе времени не вызывая недоумения и не навлекая нескромных подозрениий. Однако Уитмен, убеждавший не бояться ничего — казалось бы так недавно — и сам зашедший не просто далеко в их отношениях, а разместившийся зайдя как супруг, со всеми причитающимися правами последнего, теперь решил действовать осмотрительнее: «Простите Сай, что Вам приходится переносить неудобства из-за меня и притом столь неэлегантным образом — извинялся он — но как только мы будем далеко от знакомых глаз, все переменится, обещаю. У Вас не будет поводов, уличить меня в непочтительности или от нелепых капризах» Да тот и не думал возражать или оскорбляться. Отныне, чувствовавший некую сияющую и будто всем прекрасно видимую печать у себя на лбу, он сбрасывал на него вьющиеся пряди, держа голову низко и был только рад не выделяться, не обращать на себя заинтересованные или вопрошающие взгляды земляков. Зато единственный раз в жизни, он порадовался тихому безумию своего отца, который не осознает всей тяжести падения своего сына, даже если все обличители ворвутся к ним в дом и станут указывать перстами на Сирила и их богатого соседа. Кольцо Гигеса, очень было бы кстати при его теперешнем душевном настрое и новых обстоятельствах, да где взять! Пока добирался он заросшими тропинками поворотив, встретил казалось как назло наверное всех, с кем только был знаком! Вот бредут по дороге, мирно беседуя преподобные Сайкс и Мур. Они преодолевают многие мили пешком, в любую погоду до домов прихожан, несмотря на почтенный возраст. Оба знают его отца, сестёр, его самого едва не с момента первого крика Сирила-младенца. Им, он ни за что добровольно не покажется на глаза. Хотя бы потому, что никогда не считая себя образцовым христианином, сейчас всерьёз ожидал, что такого грешника, способна сразить молния на месте. Или бог умертвит его внезапно, как Онана..? — поразив смертью за то, что тот уклонялся от исполнения долга зачатия. Карающий всесильный ветхозаветный бог — а именно истории о мстительных его расправах над жалкими человеческими рабами — сохранялись в мозгу мальчишки лучше прочих, что слушал некогда библейские истории, которые будто состязались одна с другой в кровожадной жестокости и коварстве — непременно, непременно отомстит ему. Может через родных, наслав на них болезни и несчастья, заговори он с его ревностными служителями, как ни в чем не бывало, будто идёт себе по хозяйственным делам, а не сотрясать устройство мироздания, поправ своей грязной пятой заповеди. Нечестивец, поспешил скрыться за густым терном, пригнув голову и сняв шляпу. Но едва двинулся дальше, увидел, как по желтеющей дороге, катится коляска с девицами, мамашей и приживалками семейства, одного уважаемого местного фабриканта и помещика. Их языки, наверняка были физиологически вполне обычными, но смотреть на них следовало, как на раздвоенный язык аспида тайпана имея в виду урон, каковой он мог причинить жертве. Чтобы бы сказали они, будучи румяными, дородными и как гончии, что дрожат в нетерпении, ожидая команды, также ожидающие выгодного предложения от блестящего состоятельного джентльмена, вроде Джеймса Уитмена — узнай, что вожделенное обручальное кольцо (жаль не Гигеса), уже надето на палец. И чей! О-о-о... возможно, у кого-то не выдержало бы сердце... Хотя Сирил сомневался, что природная физиология в отношении женщин этого семейства, была внимательна также, как и в работе с прочими. Он бы не удивился, если при вскрытии — случись такая беда со всеми разом — сердец не было бы обнаружено и в помине. Как-то раз, они сдали его Фанни Адамс констеблю, ложно обвинив в воровстве какой-то безделушки, когда она помогала цирюльнику, укладывать их волосы на бал. А как безделушка нашлась у них же в подушках, вовсе не позаботились сообщить об ошибке. В то время как невезучий ребёнок, мог вот-вот отправиться в тюрьму, где содержался бы вместе со взрослыми, терпя от них насилие и угнетение, а семейство Флаэрти потерпело существенные финансовые потери, освободив её за солидный залог — он же именующийся словом взятка. Гувернантки у них и вовсе не держались, кажется одну даже душили! Это была побочная реакция одной из сестриц, на трудности французской грамматики. Молодые барышни, боялись их суждений и сплетен о чужой благонравности, ведь были случаи, когда некоторым приходилось бежать из города, сделавшись стараниями женской части семейства, презираемыми персонами из-за якобы фривольного поведения с мужчинам, или обманутых чувств — после которых, появляются на свет нежеланные дети. Они теперь зорко следили за Сибиллой Флаэрти — до которой раньше, им не было дела. А кроме того, это родня мирового судьи Клеведона... Одним словом, случись им хоть заподозрить, Сирил бы даже не успел пропеть псалом: «Избавь меня, Господи, от человека злого; сохрани меня от притеснителя: которые замышляют злые планы в сердцах своих и каждый день возбуждают брани, изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их...» Да и бог, наверное уже вычеркнул его, из списка опекаемый им паствы. Как бы там ни было, обливаясь стыдом, но ловко избежав крайне нежелательного внимания, он находился в спальне тайно, а Уитмен, чуть не на следующий день, стал то и дело подвергаться светским атакам: то преподобный зайдя на стаканчик молока, узнает, что видный промышленник гостит в доме, заняв спальни наверху и непременно захочет поздороваться, то кумушки с благотворительными корзинами подобно палестинской, займут столовую, то богатая вдовица, внезапно решила навестить знакомую фермершу и оказать почтение её скучающему гостю своей компанией — во имя учтивости разумеется и только. «Напомните мне Сай, почему я решил, что в деревне легче найти уединение?» — вопрошал он того вполголоса раздраженно, возвращаясь наверх. «Должно быть... Вас обмануло обилие естественного простора с зелёным ковром, что не требует щетки служанки, «природных отелей» из дубовых рощ, кустов ольхи, тенистых запруд в бальзамине недотроге и зарослей — всего, что только может восстать от земли, своей зелёной мощью по весне и лету, как магический шатер предоставляя приют или хоть ширму. Но, это не более чем пасторальная декорация в театре. Все мы здесь, как на ладони друг у друга. Во время праздничных шествий троицына дня, это будет Вам особенно очевидно — все знакомы со всеми, ведут учёт дел чужих, как собственных. Тем более сам Клеведон нынче приобрел большую популярность, как курортное местечко — совсем скоро, про уединение здесь можно будет забыть, уже скупаются земли и арендуются имения под летние дачи, сами знаете. Нет. Город, вроде Лондона — вот где можно затеряться без вести я уверен, хотя пока и не имел возможности посетить его лично, но некоторые из моих прежних приятелей, живших здесь и уехавших...» На что Уитмен, одаривал его ласковой понимающей улыбкой: «Ваше нетерпение и желание путешествий, мне близко, и мы конечно посетим Лондон deo volente (если бог позволит), завершим до середины лета здесь дела и двинемся наконец в места, где уважают частную жизнь человека с капиталом» Он конечно имел ввиду, одно из шейхств Договорного Омана, в дела которого, вложил достаточно своих средств. Сирил не излучал бурного энтузиазмом по поводу жизни в совершенно чуждых землях, пусть и под протекторатом Великобритании, и с таким количеством её подданных с острова, что переезд будет почти не ощутим по словам Уитмена. У него имелись честолюбивые мечты, относительно его личных завоеваний в пределах родных берегов. Занять своё место, среди значимых соотечественников, пользоваться уважением, преуспевая в каком-нибудь деле, а не мириться со странной едой, климатом, местной спецификой характеров зловещих арабов, пусть в Омане и предостаточно британцев высшего сословия — это всё же, не то... Но быть неблагодарным и отказываться от намеченного, раз согласившись — он не намеревался. Уитмен, решив, что задумчивость его вызвана неприязнью друга к его родным местам, поцеловал Сирила как следует и продекламировал слова, из поэмы Уильяма Купера «The Task» («Задача»): «Люблю я сельский путь, где вяз и ясень Склоняются над изгородью старой; Где медленно туман ложится в долы, И пахарь, задержав усталых лошадей, Домой бредёт сквозь влажный сумрак поля. Природа здесь не пышна, не сурова Она проста, приветлива и кротка; И тот мудрей, кто, оставляя шум, Учится у ручья неторопливой мысли. Город шумит о выгоде и славе, А дрозд в кустах рассудительнее многих: Он не берёт взаймы, не льстит, не спорит И всё же, каждым утром счастлив.» Однако, пришла пора покинуть их угол несостоявшегося покоя... Даже собственное имение Уитмена Brentwood, чей главный дом стоял выделяясь среди прочих — как исполинская египетская пирамида с различными пристроями — теперь казался ему beaucoup plus convenable (гораздо более подходящий), а гомон воронья, раздражал куда меньше, чем женская болтовня. Выехав церемонно, он отправился домой. Его молодой супруг — тем же путем, минуя главные двери — отправился следом, по короткой тропинке, через берёзовую рощицу, срезая путь. У края поля, где прогуливались праздные люди и проезжали двуколки и повозки полные дневных забот, произошла вновь их «случайная встреча» и в Brentwood с дремлющими в полуденное тепло слугами, они въехали вместе, тут же заняв дальнюю гостевую, в необжитом крыле. Хьюз, облюбовал Бристоль, в связи с имеющимся там ипподромом, да приехавшими на лето коллегами и теперь только его вещи, по-прежнему гостили в имении Клеведона. Пирсон пропадал с визитами, от которых верно отдохнул и успел соскучиться, раз решил возобновить! Компанию ему видимо составлял Пьюрфой, что заметно подтянулся с момента приезда — неизвестно чем, или кем мотивированный. А последнее время по совету всё того же Хьюза, заменял сытные ужины и даже обеды, порошком из толченой моринги. Это индийское чудо не то фрукт, не то овощ — мультивитаминный и питательный выбор тамошних йогов, что обожают держать аскезу, а чувствуют себя при этом так, будто подкрепились говяжьим бульоном с потрошками, ростбифом с «йоркширскими толстяками» в подливе и тонической настойкой — то есть весьма бодро и энергично, но без ощущения пудовой гири в желудке. Уитмен правда подозревал, что порошок тот подобен Кромвелевскому грюэлю — считавшемуся питательным, но напоминавшии бесцветную рвоту и вызывающий те же позывы, своим вкусом. Однако доказать не мог, поскольку не собирался пробовать! Кроме того, из своих собственных наблюдений и наблюдений своей недремлющей экономки — что теперь гостит у сестры, за два графства отсюда слава богам — прыть в отношении собственной фигуры, его друг викарий Реджи, проявил находясь под романтическим влиянием, одной из сестер Сирила и при некотором старании последнего. Не то, чтобы он был слишком рад происходящему. Пьюрфой, принадлежал фамилии духовников и законников, известной и имеющей вес в обществе. Ему давно приготовлена невеста по статусу, как было приготовлено место в семинарии, на кафедре юриспруденции, а затем, был приготовлен доходный церковный приход. Сам он принимал решения лишь по незначительным пунктам своей жизни, за остальными — зорко следили родственники. Скандал... совсем не на руку их собственным с Сирилом отношениям, думал Уитмен, не желая препятствий на пути к отъезду и делаясь эгоистом, когда дело касалось их двоих. «Ну вот! Мы надёжно отделены стенами Вашего замка, от злоумышляющего мира...» — объявил Сирил, почти испуганно рассматривая пыльные бюро, давно не видевшие восковой полировки, дубовые панели на стенах и громоздкую резную кровать с балдахином, словно из сказки про Спящую царевну, ведь под потолком, невзирая на грязное стекло окон, отчётливо виднелась широчайшая паутина, а сам балдахин — получи он взбучку на воздухе от чистоплотной служанки — поднял бы в Клеведоне пыльную бурю! «К чёрту такие предосторожности! — выдохнул и сам Уитмен, взяв того за руку и уводя за собой вон — оставим это заброшенное крыло и эти апартаменты привидениям, как раз в их вкусе, а сами займем комнаты живых...» Они переместились, в восточное крыло: совсем другое дело! В хозяйской спальне, царили чистота, уют и достоинство, которое разрешают большие деньги. Она была более просторной и светлой, на паркете, коврах и очевидно побывав на креслах и кровати, резвились несколько пойнтеров-подростков, выбежав наружу, по приказу законного владельца этого щенячьего плацдарма для развлечения. Высокий потолк с лепниной, всё ещё эхом отзывался на их взвизгивания и лай, бронзовая люстра, в сотнях чашечек которой, по вечерам должно быть дрожали огни свечей — оставалась царственно невозмутимой. Стены затягивал тёмно-малиновый шёлк с золотистым узором, широкие окона, окаймляли изумрудные портьеры с кистями. В длинноворсный ковёр с восточным орнаментом, запросто можно было погрузить раскрытую ладонь притом целиком, как в шерстяную траву, переходил в небольшие ступени и сменялся глянцевитыми шкурами на которых как попало лежали бархатные подушки. Ароматы самаркандского табака, кожи от книжных переплетов и масла для ружей, отчетливо угадывались в воздухе. Кровать имелась не хуже прежней, внушительней своей подруги в комнате-музее, но приветливее своей безукоризненной чистотой и вовсе без балдахина. По стенам мерцали картины с приглушенными южными закатами и пейзажами ... быть может итальянских земель и индийских... На мраморном пьедестале у камина, возвышалась статуя — копия бронзового Давида, Донателло, из одежды на котором, красовалась лишь пастушечья шляпа с венком из лавра, правое запястье небрежно удерживало меч, а нога в сандалии, покоилась на голове сраженного им Голиафа. Будучи верен своей несколько артистичной порывистой натуре, Сирил не смущаясь присутствующего, что давно составил, собственную карту всех ландшафтов его тела, быстро освободился ото всех одежд, оставшись нагим, как первый человек на Земле, считавший это состояние, единственно естественным должно быть. Он нахлобучил охотничью шляпу, найденную на крючке рядом с ружьем и принял позу, вместо меча, взяв с хозяйского стола, конторскую металлическую линейку в руку: «Так Вы расскажите мне, как же удрали из плена, разбогатели и стали настоящим торговцем? - спросил он с напускным достоинством победителя великана — и кто была та занимательная персона, сыгравшая ключевую роль во всем этом? Наверняка, китайская пери бану, блистательная красотка и владелица... всего запретного города! Или хотя бы этажа» Уитмен тихо рассмеялся, но не спешил начинать байку, медля подобно лукавой Шахерезаде. Его взгляд скользил по гладким сверкающим изгибам и темным таинственным ложбинкам, интимным тайникам прикрытым темно-золотистыми завитками... В мягком рассеянном свете, белая кожа казалось мраморной, предоставляя вниманию сразу два идеальных изваяния. Но первое из бронзы, можно было отнести на задний двор, так как оно меркло не выдерживая честного соперничества, с теплым кроветворным искусством самой природы. «Всем известно, я не словоохотлив и скрытен... Придется Вам как-то убедить меня, продолжить мой рассказ... — проговорил Уитмен, поднимая потемневшие от вожделения глаза, от безволосой груди к нижней припухлой губе над скульптурным подбородком без растительности — может, расскажите мне что-то взамен? Но не используя слова, пантомимы меня тоже не интересуют...» Намеков прозрачнее не потребовалось и пока часы на столике с репетиром не пробили время ужина, сельский эсквайр, рассказывал лондонскому коммерсанту о своих собственных открытиях, путешествуя по его разгоряченной плоти, ныряя в плавящиеся пустынные пески простыней египетского хлопка и скользя по шёлку живота губами. Последние, были поглощены интенсивнейшими занятиями во весь путь и ни единого слова, произнесено действительно не было, а треск кроватных ножек, молил о пощаде ещё час с четвертью назад. Была рассказана масса историй: о дружбе со сладкой улиткой, живущей меж бёдер, езде в дикий алюр по холмам и плоскогорьям из крепких звенящих мышц, погоня языка за каплей Шерри по бархатистой коже, по пылающим возвышенностям и перекатам. Даже один совсем экзальтированный рассказ, почти миф, про обмен душами через поцелуи и мост дыхания в дрожащих устах. Если бы у некоторых любопытных жителей Клеведона, гадающих, как проводит своё время мистер Джеймс Уитмен в часы отдыха, была волшебная труба Али (способная видеть сквозь преграды на самые дальние расстояния) или стены его дома вдруг пали, как картонная декорация, обнажив кулисы — этот день, стал бы достоянием местного темного фольклора на век вперёд, про пару адских демонов, что посетили райский уголок для осквернения! ___________________________________________ Кольцо Гига (также кольцо Ги́геса или Перстень Гигеса) — волшебный предмет, найденный в расщелине земли, упоминаемый в произведении Платона «Государство», который даёт своему владельцу возможность по желанию становиться невидимым.