Ключи от рая

На бал в Бат к Де Верам, знатнейшему из семейств туманного Альбиона, что в историческом справочнике была представлена: «самой длинной и самой славной линией дворянства, какую знала Англия!» — собрался весь свет Сомерсета. Съезжались даже гости из отдаленных графств, откуда приходилось добираться, сменив не одну упряжку лошадей, растеряв в дороге слуг по придорожным кабакам, успев занемочь и выздороветь, умереть и воскреснуть под стук копыт и бесконечную тряску. Потому, что такие собрания не пропускают! — особенно, если у вас имеются дочери, годами на выданье. Элегантный особняк из золотистого батского известняка, был освещен по старомодному свечами в тяжёлых канделябрах, но парадный вход и терраса с балконами — в промышленном духе эпохи — озаряла приезжающих, газовым светом лампионов окованных узорчатым чугуном. Этот свет, делал фасад дома, кусты цветов, конные экипажи, лица и платья гостей, несколько призрачными, почти бестелесными и нереальными. Тем не менее, по мраморным ступеням и плиточному полу салона, отчётливо слышались сотни ног, а бархатные диваны и кресла, испытывались на прочность вполне осязаемыми задами. Пространство наполняли разговоры и смех. Мужской: раскатистый и вальяжный, обстоятельный с непременным откашливанием, дающим время на анализ, заискивающе-осторожный перед важной фигурой — напоминая о море с его перекатами и нахлестами волн, рыбами крупными глубинными и помельче. Всё важно и весьма серьёзно. Смех дам, ловко и беспечно вплетался в его канву, навевая мысли о веселых холодных родниках в долинах и речушках, прокладывающих себе дорогу средь разноцветных камешков в потоке. Упругая светло-русая прядь крупными колечками, заправлена за ухо нервными пальцами, это ухо одного из приглашённых, оно чутко ловит обрывки фраз, шуток и обращений, боясь пропустить то, которое будет как он надеялся, адресовано ему. У чёрной атласной повязки, прижимающей как обручем остальные кудри и закрывающей подбитый в драке глаз, притаился глаз здоровый — с серой-зеленой радужкой, в россыпи медовых пятен и в ресницах, изогнутых совсем по девичьи. Он нёс дозор, задумчиво скользя по лицам: ещё довольно свежим и нарумяненным, обрюзгшим с сеткой сосудов от злоупотребления кларетом, бренди и тоническими винами «для крепости духа!», изрытых следами оспин, гладких как морская галька, с синяками бессонницы, выдающих карточных игроков, страстную читательницу новомодных новелл или мученика от зубной боли. Улыбки под жёсткими усами и аккуратно подстриженными бородами, обнажали «зубы Ватерлоо» — протезы из естественного материала мертвецов. Улыбки в обрамлении лоснящихся буклей, демонстрируют более изящные замены своих потерь — фарфоровые, хрупкие и с едва заметными сколами на самых кончиках, что издавали характерный стук при столкновении с краем бокалов или чайных чашек. Шиньоны, нашлëпки и пряди — волосы, колосящиеся когда-то на голове крестьянки, или служанки, или ребёнка, не то живых, не то мёртвых, тоже напоминали о забавном и одновременно жутком человеческом конструкторе, о всех тех, кто смог «посетить» высшее общество лишь по частям.  Этот здоровый внимательный глаз, принадлежал совсем юному молодому человеку, на вид не старше девятнадцати, а учитывая субтильное сложение и почти детскую пастель внешности — даже младше. Он выжидал, когда же остановится музыка и подвернется случай, чтобы ловко присоединиться к одному из мужских кружков, не будучи навязчивым, неуместным и сохраняя достоинство. Кроме того, он выгуливал своих незамужних сестёр, в тщетной надежде, что хотя бы одна из них, завладеет лестным вниманием, которое можно будет затем конвертировать в удачный брак. Он с трудом и путём череды приятельских спекуляций на родословной, раздобыл приглашения. По-крайней мере, так он рассказал им. Но старшая Эффи, застряла в плотном окружении матрон, требующих чтобы их развлекали разговором, её тылы прикрывала близнец Лавиния и излишняя вежливость с послушанием, мешала обеим вести собственную великосветскую игру, Сибилла — чуть младше, увлеченно кокетничала с каким-то явным прощелыгой, клерком с биржи, приехавшим сопроводить хозяина. Между прочим, именно из-за её легкомыслия, он сам теперь выглядит как Чёрная борода, когда защищая семейный интерес, получил в глаз от капрала из временно расквартированной в их краях гвардейской кавалерии. «Господь — пастырь наш, милостиво снабдил человека двумя органами зрения наверняка именно на такие случаи, ибо знает как тяжело уследить за стадом, которое норовит то прыгнуть к волку в пасть, то сделаться вдруг недвижимым под градом и молниями из туч» — размышлял он досадуя на сестёр, совершенно не приспособленных в обществе. Констанс же, девица пятнадцати лет и самая младшая, была — как не претило это её возрасту — более консервативной моралисткой, чем даже сама Королева Виктория и неодобрительно взирая на Сибиллу, тенью маячила у неё за спиной, сверля разъедающим взглядом презрения, всякого приближающегося. Она уж через чур усердствовала если честно… Но собственно благодаря её доносу, брат успел вовремя пресечь опасные ухаживания и спасти по видимому честь последней, пусть и ценой потери стопроцентной видимости. Ничего! Сегодня, они все выглядят пусть не роскошно, но вполне сносно: наделав очередных долгов в лавке готового платья, он обмундировал свою маленькую армию как следует. И если уж их приняли здесь в качестве приятной глазу массовки, то в этой роли, они органичны вполне и служат украшением вечера, как дамасские розы в кадках у парадного входа.  Отпрыски мелкопоместного сквайра, происходившего из ирландского рода, а теперь выживающего из ума от подступившей старости в прискорбной финансовой стиснëнности, ограниченных средствах или попросту нищете — не были желанной партией, ни для кого из здравомыслящих людей. Не повезло даже с поместьем, носившем название Ravenscroft — «вороний утёс» и в полной мере ему отвечавшим. Чего у них действительно вдоволь, так это вороньих гнезд, а теперь из-за преследования фермерами, популяции крупных воронов прочно обосновались в их местности. Как жаль, что их нельзя отнести в банк и положить под хороший процент! Но даже такое незавидное наследство, как разваливающийся дом и земля непригодная ни к земледелию, ни под пастбище, оглашаемая несносным вороньим ором — привлекли внимание их соседа, землевладельца и промышленника Джеймса Уитмена. Его финансовый управляющий, скупал все долговые расписки, в том числе и их отца, сделав своего хозяина его главным кредитором. Правда кажется под влиянием ещё оставшихся друзей их почившей матери, он не оказывал сильного давления, жил между Лондоном и Манчестером, годами не показываясь в их графство. Дело они имели исключительно с управляющим, который чувствовал себя по-хозяйски не видя разницы между ними в положении и ощущая свою важность.  Он даже позволил себе намекать, что в случае смерти их отца, с радостью стал бы опекуном, над её ещё не достигшими совершеннолетия и вероятно, помог бы быстро отыскать достойного жениха для тех, кто уже засиделся в девичестве! Ведь у него, есть все средства к этому и он очень к ним ко всем расположен сердечно. Наследник долгов кипел от негодования, отец блаженно улыбался, словно взирая на священные дары, сестры прятались по комнатам и тем всякий раз и кончалось. К несчастью, их дела и впрямь не сулили ничего хорошего. Гувернанток из них не выйдет — нет образования, для компаньонок обеспеченных леди — нет нужного шарма и умения развлечь, родственники не балуют вниманием к их проблемам, а женихи не толпятся у двери, наступая друг другу на ноги. Остаётся брат, как единственный оплот и надежда. Но на что надеяться ему самому, если и сам ушёл недалеко?  Арифметику, чтение и письмо, он освоил при помощи матери — единственного репетитора в их доме, что не имел претензий на жалованье, или иное вознаграждение, кроме внимания и прилежания своих учеников. Затем, она умерла от модной в те годы чахотки и до современных языков, наук, латыни, а также формирования «джентльменского характера», дело так и не дошло. Бедность, не позволяла отправить его как прочих мальчиков того же возраста в школу, вроде Итона или Харроу, не позволяла нанять образованного тьютора и не позволяла мечтать дальше судьбы управляющего чужими землями, если за долги сгонят с собственной. Чёрная мысль о работном доме, шла чередой за другими и воспринималась воображением не иначе, как одна из казней египетских.  Искать невесту с выгодой, полагаясь лишь на своё очарование и её способность уговорить отца на такой мезальянс — ему претило. Он искренне полагал, что только женское сердце в материнстве, заботах по хозяйству и простых житейских радостях вроде встреч с соседями за пикетом или вистом, да сельских балов-смотрин, где можно вдоволь посплетничать, способно смириться с постылостью союза без любви и в подчинении. Также стараясь смотреть на самого себя здраво, он приходил к выводу, что его собственная фантазия — увы! — не столь цветиста, чтобы выручать его в постели, когда несносный тесть богатой уродицы, станет требовать производить ему наследников как на станке, ставя планы и наведываясь с суровой инспекцией. Нет уж! Женщинам их природой уготовано нести стражу у семейного очага, мужчинам же — творить свою судьбу и историю! Таков путь полов и не им это придумано. Пухлая Летти Вильярс — дочь банкира, держалась сегодня близ него, как впрочем и всегда, с самого детства. Годовой доход отца, от тридцати тысяч фунтов стерлингов… Невзрачная бедняга, на которой любой дорогой наряд оставался бессилен, не знала куда себя деть на таких демонстрациях невест… Он покосился на неё, почти с жалостью. Про богатых уродиц, это он конечно погорячился… Многие из них наивны очень обывательски, вполне милы и наверняка втайне мечтают, о ком-то из своих романов, да и что для одного уродица, для другого «и лошадь — красотка!». Что ж, давало о себе знать его гнусное настроение. Стоя на довольно низкой социальной ступени, будучи почти в униженном положении и находясь в таком блестящем обществе умопомрачительных перспектив, он и сам был не в своей тарелке. Он пригласил её, смирившись и заранее справив скорбь по новым ботинкам, что вот-вот будут истоптаны туфлями его партнёрши. Полонез наконец стих и пара оказалась возле её отца, а также других мужчин из местного джентльменского клуба: — Вы читали о последних дебатах? — вопрошал его один — вновь обсуждают новые ограничения для шахт. Сначала парламент вмешался в шахты с помощью акта 1842, запретив трудится женщинам и детям младше десяти лет, теперь же они, похоже, намерены учить нас, как вести дела на нашей земле. — Газеты пишут о каждом несчастном случае так, будто вся промышленность это преступление против человечества — вторил другой — а Лондон между тем, требует всё больше угля! Железные дороги и фабрики, буквально пожирают его плоть.  — Джеймс Уитмен, сидит тем не менее в своём Лондоне и не намерен возвращаться, чтобы проложить одну из артерий индустриализации здесь, у нас. Хотя железные дороги…  — Железные дороги… — повторил один из землевладельцев поморщившись — когда двадцать лет назад компания пыталась провести линию через мои луга, они уверяли, что это принесёт процветание. Я до сих пор не вижу его. — Процветание есть —  возразил ему владелец доли, в шахтах Редсток — только не всегда там, где привыкли его искать. — Вы хотите сказать, оно в городах? — Вот именно. Возьмите Бат или Бристоль. Торговля увеличивается, новые фабрики строятся, уголь из Сомерсета теперь уходит туда быстрее, чем когда-либо. — И вместе с ним, туда уходит добрая половина трудоспособных деревенских парней — послышался молодой голос — разрешите представиться, Сирил Флаэрти из поместья Ravenscroft… Ближайший сосед Джеймса Уитмена. Я сопровождаю своих сестёр.  — Вот именно! — посмотрели на него несколько человек, воскликнув едва ли не хором — Вся эта промышленная горячка вытягивает людей из деревни. Работники уходят в шахты, в мастерские… а сельское хозяйство остаётся без рук. — Это цена прогресса — философски изрек кто-то, выпустив и повесив в воздухе, седые клубы от вонючей сигары.  — Прогресса — повторили голоса в унисон — сначала нам навязали отмену   пошлины на импорт зерна и цены пошли вниз. Теперь промышленники требуют политического веса. — Милорды, новые реформы неизбежны, рано или поздно парламент расширит представительство. И однажды, шахтёры например из Радстока, будут голосовать за людей, которые захотят управлять нашими шахтами.  Объявили кадриль, с призывом разбиться на пары. Дружески увлекаемый кем-то из мужчин в недра библиотеки, когда последовательность фигур переходила к Été, Сирил всё же укрепился на позиции около входа, удобной для наблюдения за сёстрами.  Кажется из этого вечера, для него снова не вышло ничего толкового, кроме пустопорожней болтовни, может хоть кому-то из старших сестёр назавтра придет «тусси-мусси» в золотой букетнице или хотя бы из слоновой кости? Ведь и красота своего рода инвестиция в экстерьер породы, должны же деловые люди это понимать!  «Вы мне очень нравитесь молодой человек! Ну вот просто очень! — в который раз говорил ему управляющий Уитмена, насмешливо наблюдающий за его потугами быть принятым всерьёз в обществе и собственно раздобывший приглашение — я бы пошёл на уступки, разорвал старые долговые обязательства, словно их и не было, ссудил ещё и без всяких расписок! Как подарок. Будь Ваша светлость добра к проявлениям моей симпатии, прояви она сочувствие к холостяцкому одиночеству. Раз Ваши сестёры, не способны разглядеть во мне спасение. Приходите в любой из вечеров ей-богу! Стучите и отворят вам — не раз цитировал он.»  Меньше ста фунтов на жизнь, для довольно большого семейства gentry, основная часть которого, состояла из молодых особ — была катастрофой! В холодном доме, распродано давно всё, что только было возможно… В очередной раз, не получив ответа на письмо самому мистеру Уитмену, не имея возможности найти места, посчитав расходы — соотнеся с почти отсутствующими доходами и долгами наделанными им самим по более удачливым приятелям и даже покинувшим их слугам — Сирил впал в отчаяние. Оглядев скудный гонорар из одной городской газеты, за заказные статьи, небольшие деньги за работу от друга — студента в Харроу и не видя иного выхода, младший представитель славного рода неудачников, процветавших некогда на ирландской земле, но забывших оставить потомкам крепкий капитал или клад, способный перекрыть долги если его отнести в банк, Сирил Флаэрти, решился постучать в двери соседнего поместья. И зайти так далеко, как только ему позволят — еле убаюканные отчаянием — чувства брезгливости и стыда. ___________________________________________ «Зубы Ватерлоо» — это историческое название зубных протезов, связанное с Битва при Ватерлоо. После этой битвы (где армия Наполеон Бонапарт потерпела поражение) на поле осталось огромное количество погибших солдат. В XIX веке существовал большой спрос на зубные протезы, и настоящие человеческие зубы считались лучшим материалом. Мародёры и местные жители собирали зубы с тел погибших солдат, эти зубы продавались стоматологам. Из них делали зубные протезы, которые называли «зубы Ватерлоо». Такие протезы были популярны в Европе, особенно в Великобритания, потому что считались качественными.