Ключи от рая

«Примечательно устроен женский организм, он буквально подобие шляпы иллюзиониста! — говорил друзьям Пирсон, мечтательно вздыхая — можно стараться над будущим дитя до седьмого пота, а из шляпы на свет, явится настоящий бородавочник или выводок жабят… У меня самого масса кузин и любая могла бы  составить счастье, директора разъездного паноптикума! Он бы здорово заработал — и не только на демонстрации «внешних великолепий». Уитмен со всеми знаком и я подозреваю, это обстоятельство внесло существенную лепту в укрепление его холостяцкой позиции, даже если иной раз и возникали отступнические мысли. А вот у четы Флаэрти получились нежнейшие перлы, как на подбор и без промаха все пять раз! Заметили? Такое вобще-то редкость, в больших семействах. Кроме того, не мрачные, не чопорные, и не придурковатые! При более благоприятных финансовых условиях, сестрицы с их неунывающим братом — которого я ей-богу обожаю — сделались бы самыми желанными на брачном рынке предметами...»  «С благоприятными финансовыми условиями и выводок жабят, сделается желанным предметом... » — замечал ему Хьюз сардонически посмеиваясь и выпуская над головой сизоватый дым сигары.  Это обнадеживающее и безусловно лестное реноме, не достигло ушей никого из Флаэрти и было выведено в тесном кругу среди своих. Но в самом деле, слишком сетовать на провидение и угрюмо думать о том, по каким законам распределяется справедливость в этом мире, особых причин у них пожалуй что не было. Рано лишившись матери, семья сумела выстоять против вспышек брюшного тифа, чахотки и холеры, не потеряв больше ни одного своего солдата. Их совсем ещё юный брат, часто находился в разъездах и конечно подвергался опасностям, что таят слабо освещённые закоулки городов и привокзальные аллеи с битыми газовыми фонарями. По таким — на обратный поезд домой — может спешить одинокий господин, с деньгами в саквояже или за пазухой. Несколько раз и Сирил не миновал налетчиков, но счастливо отделываясь лишь тумаками и порванным сюртуком, возвращался в Клеведон. Деньги по научению своей портнихи — владелицы магазина готового платья «Бертен», он никогда при себе не носил, а получал переводы в местном банке. Тем самым рискуя, лишь ребрами да зубами, а не отсутствием у семейства средств на пропитание, ближайший месяц. Хвала небесам, в его лице им не был послан пьяница, он обходил буйных приятелей стороной, его минули путы «долгов чести» — неизменных спутников расточительного азарта. Хотя… быть может не связывай его обязательства — под руку с осторожностью и недоверчивостью — и имей он денег на игру, возможно умер бы за карточным столом или у конторки букмекеров ипподрома потому, что его темперамент иной раз, был самым угрожающим, а вдохновенные надежды слишком пугающе цветисты, при их зачастую абсолютной беспочвенности. Быть может непостижимым образом, некие силы хранят человека от него же самого, помещая в условия кажущиеся чрезмерно несправедливыми, но зато отлично справляющимися со своей главной функцией стражей.  Кроме того, эти самые силы, или провидение, поместило сестёр в благословенный уголок в яблочных садах у приморского залива, а не чахоточные рабочие кварталы промышленных городов, где тяготы будней влачили свои обноски на застиранном фоне мрачных закопченных кирпичей фабрик, «террасных домов» рабочих и трущоб без канализации. Где кроме легочных инфекций, лишь холера чувствовала себя как дома. Столько людей, стонали под гнётом земной юдоли в Старой доброй Англии и смотрели на приход смерти, как на единственное утоление всех печалей, часто призывая поторопиться мрачную желанную гостью. В Клеведоне же, сама жизнь казалось ласково останавливала за плечо, предлагая оглядеться и подождать воплощения своих же добрых посулов, оставив раздумья о жизни загробной — почтенной старости. Но… поскольку главная и деятельная роль на сцене жизни, а значит право на мечты о будущих энергичных достижениях, признания в обществе, синдбадовых путешествиях — отдавались мужскому полу, для женского, оставалось не так много возможностей реализовать свои природные способности. Зачастую, сводились они к пресловутой роли стражницы очага: «ангела в доме». В своём трактате «Комментарии к законам Англии», сэр Уильям Блэкстоун описывал собственно все основания, почему главной заботой здравомыслящей девицы и её родителей, оставался вопрос замужества. А вернее удачного союза, где муж не установит тиранию или деспотию, как только закроются двери, не объявит военное положение меж ним и супругой, что пришлась не по сердцу, а была навязана. Достигнув осени своих лет, сама Королева Виктория напишет в дневнике: «Все браки — это лотерея, хотя среди них встречаются и счастливые, до сих пор бедная женщина духовно и физически является рабыней своего мужа». Сей печальный вывод, подтверждал и упомянутый трактат, что гласил: «Состоящие в браке супруги с точки зрения закона являются одним лицом: это значит, что правовое существование женщины в браке прекращается и сливается с существованием её мужа, под чьим крылом, опекой и защитой она осуществляет все свои поступки». С точки зрения материализма, самым огорчительным здесь было пожалуй то обстоятельство, что вся добрачная собственность девицы, отправлялась в полновластное владение мужа и могла быть пущена по ветру, за одну ночь в Faro, Vingt-et-un или кости! На то, что бедняжка могла заработать будучи в браке, или получить в дар — также накладывалась длань супруга. Подписывать бумаги, получить ссуду или сделать покупку — было невозможно для подданной-островитянки, находившейся парадоксально под владычеством Королевы и стало быть женщины. Но то, что тревожило сестёр Флаэрти, заставляло их отчасти радоваться безбрачию и злило брата, лежало в пределах вовсе не вещественного: «муж имеет полное право не только на собственность, но и на личность жены» — говорилось в том же трактате. И действительно, круг интересов жены, как и общения — если она умудрилась обзавестись таковым, минуя все искусственно воздвигнутые препятствия и даже сами её перемещения по Земле — контролировало заботливое око её господина. Это было нестерпимо для того, кто не успел ещё окаменеть душой! И если брат, испытывая склонность к публичности, театральщине и позициям в переднем ряду крикунов из городских собраний (а в мечтах и палаты общин!) — раздобыл место клерка, при мистере Грандисоне из Корнуолла, записывая его мысли, как следует увитые повиликой из собственных аналогий, красочных эпитетов и суждений — то и сёстры при нём, имели возможность, предаваться занятия в соответствии со своей натурой. Сибилла к примеру, одними своими огненными локонами кричащая об их непокорном ирландском происхождении — посвящала свободные часы письму. Из под её руки, выходили вполне удачные — как им всем казалось — вещицы! Сирил, даже умел пристроить некоторые и выручать небольшие вознаграждения. Лавиния, любившая книги даже больше сладостей, лучше прочих знающая притчи из Писания, мифы и сюжеты старых романов — была первой ступенью редактуры и фантазии сестры, обретали полноту мысли. Констанс, пребывающая с детских лет в дружбе с карандашом и красками, создавала теперь иллюстрации мастерски и отец ещё будучи в памяти, утверждал, будто верная рука у неё от батюшки! Вместе, они занимались переводами на заказ, так как мать аристократка, успела преподать старшим азы французского и немецкого, а позже, они восполнили пробелы с помощью приезжего молодого учителя местной школы, уроки у которого, Сирил каким-то таинственным образом выменивал для них. Да теперь уж вся таинственность слетела… Вернее, завесу — пока для одной только Эффи — сбросила рука их соседа Джеймса Уитмена, обнажив неприглядный вид мутного источника, из которого приходилось черпать ради жизни. Старше своего близнеца на несколько минут и остальных на несколько лет, она верно природой была задумана серьёзней. Предаваясь мыслям на прогулках, она пожалуй могла пойти по воде их эстуария, забывшись и уйдя в себя. Уединяясь в заброшенном пристрое их усадьбы, еле дождавшись когда зима наконец отступит и позволит не тратиться слишком на обогрев, Эффи принеся глины с холмов, задумчиво лепила фигуры в танце, и профили, что являлись ей в воображении, жалея иной раз, что не может вдохнуть в глину жизнь, подобно малышу Иисусу. А с того времени, как мистер Уитмен, загадочный их кредитор, о котором они все часто думали, оживил пустующее имение своим приездом… из-под пальцев её, выходила аккуратная шевелюра в вощëных каштановых прядях, стремящихся скрутить виток, да будто бросавших это занятие на полпути, потеряв интерес завершить дело; прямой профиль патриция, никогда бы не украсивший лицо мерзавца и полноватый гордый подбородок, указывающий на твёрдую волю, а вовсе не на то, что хозяин самодур или упрямец. Эта работа, сделалась наконец секретом сердца и пряталась в расщелину ствола груши, что стояла в их саду и стала однажды в грозу, жертвой небесного огня, образовав с землëй тайник. Беседуя с Уитменом время от времени на званых вечерах у соседей, а особенно в приезды на угольный рудник, она всё больше укреплялась в изначальном своём ощущении: вот кого она желала бы встречать у камелька, вот кого сопровождали бы её истовые молитвы, чтобы дерзкий конь не сбросил седока, не перевернул коляски, чтобы ласковый взор цвета полированного ореха, смотрел с обожанием на неё одну и никогда не был обращён на неё полным разочарования, чтобы мысли его, текли для неё одной свободным потоком, всегда обнаруживая достойную и благодарную слушательницу… Нет, он не подпитывал напрасных иллюзий в ней. Более того, добровольно выступая брачным голубем от Хайда, обнаруживал тем самым, равнодушие пола к её персоне… И всё же, мечты не желают ютиться у холодных камней фактов и доводов! Они сами раскидывают над головой человека, невиданные по роскошеству волшебные шатры Маруфа-башмачника — увы, фальшивой работы Джина. Под печальным небом своих перспектив, Эффи Флаэрти полюбившая одинокие прогулки, более чем когда-либо, получила время передумать обо всём этом. Отдавая предпочтение дождливой погоде, она объясняла выбор необычайной свежестью воздуха, а покрасневшие и припухшие глаза после прогулки — ветром, что по мере приближения бредущего к побережью, бывало действительно начинал раздавать оплеухи путнику нещадно. Ни Констанс — ездившая теперь в школу как приходящая ученица, потому, что у семьи наконец-то появились настоящие деньги и кажется добрый покровитель, ни Сибилла с Лавинией, занятые мыслями о собственных романтических объектах, увлеченные глубочайшим анализом слов, взглядов, фраз и пожатий рук — не нуждались в её объяснениях. Она оставалась в отвратительном интимном единении, с грядущей бедой. Если бы не существование титулованной и алчной родни их матери, угрожающей — разведай они об угле — внезапным желанием опеки, Юфемия Флаэрти, согласилась бы прожить старой девой сколько Бог отмерит, чем отдать свою руку без любви в сердце или хотя бы самой малости — голой кости, брошенной девичьим грезам: заслуженного уважения к супругу. «Я вижу ясно, что поклонник мой избалован и пресыщен — делилась Сибилла, подкалывая свои золотые водопады то так, то эдак перед зеркалом и не ощущая гнетущего состояния сестры — но когда Он глядит на меня своими хитренькими серыми глазками, а им вторят тонкие хитренькие усики, под носом как у самого Бомарше, я чувствую как жизнь расцветает у меня перед глазами волшебным цветком в переливах! Краски ярче, звуки чище, простые блюда вкусны как никогда, даже чертовы наши милые вороны, поют нежно как райские птицы! И просыпаюсь я, разбуженная счастливой надеждой, увидеть этот взгляд на себе вновь. Мне хочется быть самой красивой в Клеведоне! Нет! Во всём Сомерсете.»