Ключи от рая

Что получится, если будущую монархиню, растить в атмосфере тотального контроля, полностью игнорируя особенности её личности, жёстко пресекая перемены настроения, естественные желания обыкновенного живого человека, что приносит с собой взросление? Какие внутренние регуляторы и самопоощрения, выработает загнанный в угол организм, когда жестокосердные наставники, в лице амбициозного Джона Конроя и родной матери — метящей не меньше как в Королевы-консорты при своей выгодной малютке — видят в последней, лишь средство к достижению личной власти, желая полностью подчинить себе её волю, требующих придерживаться невероятной дисциплины и покорности, как дрессировщики от пойманного в капкан детеныша. И даже разрабатывают для этого, целый свод правил! Где несчастная жертва череды психологических и физических экзекуций, полностью изолировалась, парадоксально не оставаясь при этом одна ни на минуту, окружённая шпионами, даже совершая визит в отхожее место. Где после ночи сна, неизменно в одной комнате с матерью до самой юности, её ждало чёткое расписание дня, без какой-либо свободы выбора как провести хотя бы полчаса вне обязательств. К счастью для самой жертвы — которой внушали слабость и зависимость от довлеющего окружения — система дала обратный эффект: Виктория, сформировалась в очень упрямую и решительную молодую леди. Но уподобившись мифологическому герою Кадму, после убийства дракона Ареса —  обратившегося затем в дракона сам —  избавившись от своих угнетателей, стала угнитательницей для своих подданных. Воспитанная по так называемой «Кенсингтонской системе», Королева Виктория не то из мести, не то из фанатичных чувств невольного её адепта  — требовала от них неукоснительно следовать, её чëрствым заветам. Убежденная, что самоконтроль есть добродетель, как и высокая дисциплина, и чувство долга, она возвела их в абсолют. И ревностно навязала это неимоверному числу людей, без того проживающих в суровых условиях вечной промозглой сырости и туманов, терзаемых чахоткой и подагрой, не доживающих порой и до тридцати. Её не менее чопорный супруг Альберт, либо подвергся похожему насилию, оставляющему на личности неприятный след излишнего морализма и влечения к протоколу, либо уподобившись в свою очередь Гармонии — жене упомянутого Кадма — обратился в дракона добровольно и нёс неусыпную стражу чужой нравственности, рядом с Королевой.  От такого давления сверху, подданные снизу, стали горазды на изобретательность в вопросах межличностного общения. В особенности романтических знакомств! Таким образом, сухая эпоха Королевы Виктории, полная формализма, при ближайшем рассмотрении через лупу, становилась изысканным столетием романтических Викторианских ухаживаний! — искусства шифровки чувств и их дешифрования. Где всё и вся, служило выражению сердечных тайн: от изобилия трактовок значения полевых и садовых цветов в отправленном букете, до формы почерка в записке и длительности поклона при встрече. Требования строгости, лишь разжигали выдумки в стремлении её обойти! Сложная социальная игра — с правилами, намёками и множеством «невинных» способов выразить интерес, не нарушая приличий и не накладывая ни на кого обязательств, быстро перекочевала из городских гостиных знатных господ, в бальные залы, гостиные и приходы сельских графств. Взаимодействия здесь, были насыщены значением! Обменяться взглядами на службе — настоящее событие, пища для дневных размышлений и ночных мечтаний. Ярмарка и деревенские праздники вроде свадеб — подарок, где можно даже обменяться фразами: пустяковыми для чужого уха и бесценными для адресата. Выдуманная флориография, как «наука» гадания на цветах, превращала букет в письмо без слов. Засушеный цветок меж страниц в посланной как подарок книге, говорил: «я помню о тебе!» Красная роза означала любовь, жёлтая — ревность, ландыш служил символом вернувшегося счастья. А скромная фиалка, небрежно приколотая на лацкан сюртука, говорила о тайном чувстве, что невозможно выразить… Скрыть  флирт, позволяли «случайно» открытые книги, на странице со стихотворением или строкой с намёком. Если адресат «понимал» содержание, это считалось, почти признанием взаимности. И хотя предосудительным было оставаться наедине без повода, оброненная перчатка или оставленный на скамье веер, давали законный повод задержаться мгновение возле предмета обожания и заглянуть в глаза, возвращяя вещь. Более бойкая девица, могла удачно лишиться чувств, или подвернуть ногу близ мужчины, что вызывал интерес. Для остальных, оставались наблюдение из окна, что превращалось в целый ритуал: кто, как, сколько раз и как именно прошёл мимо дома. Да ещё письма, хотя и строго цензурировавшиеся бдительной родней, содержащие двойные послания, почерком специально выбранным для конкретного человека, что расскажет ему даже больше содержания. Акростих, пропущенные слова дающие небольшое поле для манёвра додумывания и язык Эзопа — интимная связь на уровне умов! У девушек, разговаривал даже самый скромный наряд: через цвет ленты, через аксессуар, который предназначался для глаз «того самого» — на прогулке по привычному маршруту, или элемент одежды не по моде, позволяющий выделить себя для определённого человека. В такой атмосфере, Сирил мог бы инспирировать переписку с видом ухаживаний например, отправляя что-то сам себе, затем сам же их обличить, потребовав виновника к ответу в виде предложения руки и сердца. Мог бы попробовать запустить слух, используя страсть местных кумушек к сплетням и драмам подобного рода. В конце концов Ковеленд не захолустье, здесь много уважаемых фамилий, которые пожалуй не допустили бы дурного обращения с кем - то из них в данном вопросе, ведь это бросило бы тень и на всех остальных. И устроили громкий скандал, что будет слышен лондонской семье бесстыдного фата, что сделался брачной целью! Но он не желал для сестер жестокой доли навязанных жён и уповал лишь на то, что с его небольшой помощью, сердца отыщут дорогу друг к другу. А если нет, так ничего значит не поделать! Три старые девы, должны будут надеяться на его ловкость в ведении переговоров по минералам с Уитменом, или может с тем, кто заинтересуется помимо. Пока он управлялся с перспективами Сибиллы как невесты, сама судьба пришла ему на помощь, представив Лавинию на глаза холостяка викария. Оба сделали немыслимое! А именно, пропустили службу в местном приходе по причине тривиальной, имеющей понимания, разве что у детворы. Дело в том, что иногда, пароходы привозили к илистым берегам Ковеленда гастролирующих кондитеров, французов и итальянцев из Уэльса, с десертами, способными прожить лишь малую часть утра. Воскресная служба — священая часть жизненного ритма — была пропущена старшей из сестёр, оставив близнеца и двух других с братом на скамьях, внимать душеспасительной проповеди. Это было той ещё задачкой, ведь прихожане бдят друг за другом с таким усердием, будто каждому на выходе, будет заплачено по пять фартингов. Но ароматный «сумеречный крем» с клубникой, в корзинах выстланных папоротником — очень нежный десерт, который быстро «сворачивался», если солнце поднималось выше облаков и «яблочный снег» из взбитого пюре, сливок и ледяной крошки, который таял буквально за минуты, того уж точно стоили! На это, сестры экономили деньги месяцами и пропусть уж было никак нельзя. Раньше ехать и бежать было никуда не нужно — торговцы сами привозили лотки, размещая их близ церкви. Но в этом случае, у них был полный аншлаг, тогда как сторогие лаковые скамьи внутри прихода, оставались почти в девственном одиночестве. С сознательной частью прихожан, святые отцы стали прогонять наглецов, что открыли торговые ряды у дома Божьего — палками и розгами, заручившись поддержкой также местных бобби. Генри, откровенно спал на таких богоугодных воскресных собранниях, чем позорил остальных, как казалось викарию. И хорошо, когда он продолжал спать в своей кровати, а не у всех на виду! Хьюз, пропускал вовсе без объяснений. Зато Уитмен, проявлял невиданное доселе рвение, спеша на проповеди, будто там его ждала хорошенька мисс. Однако его стимул был вовсе странным: он бежал, чтобы увидеться с соседом и обменяться колкостями, дабы нехотя расстаться до следующего раза на тайм-аут и придумать новые: «Вижу, Вы продолжаете тратить всë до последнего пени, на ленты! — небрежно приветствовал он Сирила Флаэрти — упрямо уповаете на то, что приезжий граф или министр заглянет на проповедь, а уйдёт с женой из знатного рода?» «А Вы мистер Уитмен, верно уж больше ни на что не уповаете, в Ваши-то годы! Боитесь подпустить к себе дам, дабы не стать после героем позорящей мужчин истории, когда и тонические вина бессильны?», «Как будете в Лондоне, дайте мне знать! — я познакомилю Вас с массой дам, что не раздумывая, дадут мне самые лучшие рекомендации в этом вопросе!», «В Лондоне? Зачем ехать так далеко, когда я могу оформить Вам персональную кару египетскую, из нашествия саранчи в ленточках прямо на месте! Допустим одной из моих сестриц, сделается нехорошо, при прогулке на Ваших землях, совсем, совсем близ дома… А чтобы ей не было скучно в Вашей компании, отправлю следом и остальных! Неделя с ними, отучит Вас потешаться навсегда.» Веря, что безумец — каким он почитал Флаэрти — может запросто исполнить угрозу, Уитмен сворачивал войска и отсаживался на самую дальнюю лавку, сверля его затылок злобным взглядом.  А вот сегодня и викарий свернул с праведного пути, выбрав тропу к причалу, где вытянулись стройным рядом пансионы для курортников. Довольный «уловом» в виде «ледяных сливок» — а это охлажденный на льду, молочный крем с мёдом и ягодами. Скоропортящееся чудо, о котором люди говорили: «Бог простит за пропущенную проповедь, но не за растаявшие сливки!» Он едва не нырнул в кусты, обнаружив как поблизости от него, одна из сестёр Флаэрти, складывает лакомства в корзину, таким образом, также отсутствуя на проповеди... Быть застуканым за делом чревоугодия, Реджинальд был не готов. Уминая «Пудинг на ветру» — чистый восторг из легко яичного крема с лимонной цедрой, запеченный в тончайшей корочке, что не терпел более часа, а после, опадал унылой сладкой лужицей! — он не мог оторваться. Но Лавиния — так звали одну из сестёр, если он верно запомнил — поступила с ним очень мило. Она сделала вид, что просто не заметила его, хотя оба прекрасно видели друг друга и могли бы обменяться впечатлениями... Но это было бы опрометчиво в данной ситуации. Зато когда она удалилась, викарий закупился едва не на год полосатыми мятными «humbugs», засахареными фруктами в бумажных пакетиках, шоколада и пастилы... Вовсе не для себя, потому что с того утра, преподобный Пьюрфой, что переводилось как «чистые намерения» боясь скомпрометировать мисс или свой сан, стал выбирать для прогулок один и тот же маршрут снова и снова. В рамках пуританского общества, важным было не то, что фактически произошло, а то, как это выглядело для всех!