Петля

Луканис снова просыпается в тишине. Лунный луч, словно насмехаясь над его жалкими попытками, проскальзывает через плотную портьеру и стелется вдоль комнаты, которую Луканис видел уже множество раз. Высвечивает спокойное, отмеченное сном лицо Джина. Он здесь, рядом. Всё такой же безмятежный, ни о чём не подозревающий. В отличие от Луканиса. Его сердце сжимается, а голова идёт кругом от того, что ему внезапно начинает казаться, будто он в настоящем аду. Он смотрит в потолок, не двигаясь. Ком в горле, глаза сухие. Слёзы давно не идут. Он снова в этом дне. Снова в начале. Луканис поворачивает голову и смотрит на Джина, на мягкую линию его челюсти, на чуть подрагивающие ресницы. Рука сама тянется к нему, касается его щеки. — Джин, что же мне делать? — шепчет он почти неслышно. Джин шевелится, заворачиваясь в одеяло, тихо вздыхает во сне. Луканис не двигается. Он знает каждое движение этого сна, каждый вдох. Время остановилось в этом моменте, в их мире, где всё повторяется, как капля, вечно падающая с потолка в пустую чашу. Он не пытается суетиться. Он уже прожил слишком много таких ночей. Стараясь не потревожить Джина, Луканис выбирается из постели. Его движения медленные, затарможенные. Он уже не ощущает времени, только холод пола под ногами, когда идёт к двери. Злость материализуется тихо, внезапно, следует по пятам за Луканисом, подобно тени. Всей своей сущностью духа он уверен в том, что они направляются в библиотеку. Так просто. Не сговариваясь. Но Луканис заворачивает в другую сторону, по направлению к кухне. — Луканис? Куда ты? — Злость не может осознать, что это значит — сдаться, оставить надежду и попытки добиться результата, несмотря ни на что. Луканис не дух, и он просто устал, измучен бессмысленностью происходящего. Он больше не может видеть безжизненное тело Джина, сражаться с неизбежным течением времени, для которого человеческие жизни, — ничто. Луканис истощён бессонными ночами, тревогой и своей болью, простым человеческим бессилием перед вечностью. Луканис садится на высокий стул за кухонным островом, наливает себе вина. Из той самой бутылки, которую Джин так любит. Пьёт медленно, в тишине. Взгляд его пуст, лицо застывшее. Пальцы дрожат. — Луканис! Мы должны быть не здесь! — Злость всё больше закипает от того, что Луканис не реагирует на его появление, как раньше. Вместо обсуждения дальнейших планов и возможных путей — полное игнорирование самого факта присутствия духа. Но Луканис слишком зол и разочарован, чтобы объяснять смысл своих поступков демону в своей голове. Вместо этого он продолжает налегать на вино до тех самых пор, пока голос Злости не начинает резонировать в его черепной коробке. Луканис медленно, с тяжёлым вздохом оборачивается к Злости и несколько секунд неподвижно смотрит на лицо, одновременно так похожее и непохожее на его собственное. В чертах лица Луканиса слишком много человечности, боли и изнеможения. Однако, даже если бы Луканис взглянул на себя сейчас в зеркало — он бы не узнал в отражении себя. Слишком много дней и ночей он провёл в этом бесконечном проклятом цикле, чтобы капля за каплей, песчинка за песчинкой терять себя. По кусочку. Незаметно. Медленно, как течение времени в его песочных часах. Его время уже на исходе — он чувствует это так же явно, как и разочарование самим собой, как свою боль, что лениво ворочается у него в груди, пронзает острыми осколками стекла его сердце — измученное бесплодными попытками спасти свою любовь. Но что в итоге? Как бы он ни пытался, он всё равно оказывался здесь, и рядом нет никого, кто мог бы помочь ему, направить, утешить, кроме демона в его теле, упрямо твердящего одно и то же. Словно Злость сам зациклился в петле, повторяя бесчисленное количество раз свои бессмысленные попытки подмять реальность под себя. — Мы попробовали всё, что могли, — говорит бесцветным голосом Луканис и припадает к бокалу, боковым зрением глядя на то, как Злость упрямо не желает признавать их поражение. — Нет! Ты просто сдался, Луканис! Как и всегда. Ты просто прячешься в своём внутреннем тесном мирке и жалеешь себя, вместо того чтобы работать! Луканис ставит бокал на стол с такой силой, что хрупкое стекло протяжно звенит в тишине, окружающей их. Его взгляд наполняется огнём, таким похожим на огонь Злости. Словно они — два отражения одного существа. — Что ты можешь знать обо мне? Ты никогда не любил и не терял. Ты всего лишь дух из Тени, застрявший со мной в этой проклятой петле! Уж не тебе говорить о том, кому сдаваться и жалеть себя! Ты даже не знаешь, что это такое! Кажется, будто Злость на секунду отшатывается от слов Луканиса, разящих точно наточенные острые клинки. Окружающая его тело тонкая пелена магии колышется, словно на ветру. — Ты прав. Не знаю. Но я, в отличие от тебя, никогда не сдавался. Не отказывался ни от тебя. Ни от Джина. Я застрял тут с вами навечно. Вынужден проживать все твои эмоции, названия которых я не знаю. Они отрезают от меня по куску. Я чувствую это, даже не имея смертного тела. Так что не тебе одному тут плохо! Не дожидаясь ответа от Луканиса, Злость испаряется в пространстве так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя лишь звенящую от напряжения тишину. Луканис неподвижно смотрит в одну точку несколько секунд, моргает, словно проверяет, не показалось ли ему, но Злость действительно ушёл. Оставил его здесь одного. Внутри Луканиса — чувства противоречивые, яркие, острые. С одной стороны, его наконец-то оставили в покое; с другой — теперь, после того как Злость ушёл, он чувствует себя как никогда одиноко. Будто его покинул единственный союзник. Пусть даже и ему не под силу помочь исправить всё то, во что Луканис ввязался. Луканис продолжает сидеть на кухне, погрузившись в свои мысли. В этот раз он не может сосредоточиться на каком-то одном чувстве. Месть не поможет ему победить время, изменить его природу. Остаётся лишь ощущение безысходности, сплетающееся вокруг шеи Луканиса, подобно удавке. Когда его находит Джин, Луканис уже изрядно пьян. Джин появляется в дверях кухни, растрёпанный, в тонкой ночной рубашке, с сонной складкой на щеке. — Луканис? Ты чего не спишь?.. — голос его мягкий, настороженный. — А зачем? — Луканис не поднимает глаз. — Всё, что я ни делаю, повторяется сотни раз. Каждый проклятый раз. Сон — такая же пустая трата времени, как и всё остальное. Джин медленно подходит ближе, садится напротив. — Это не похоже на тебя… — тихо говорит он. — Что тебя так измотало? Джин встревожен — и не только тем, что рано утром Луканис в скверном расположении духа и пьян едва ли не в усмерть, а тем, что его слова звучат до боли странно. Он касается его руки, смотрит на него внимательно, изучающе — и замечает то, как тот ужасно выглядит. Щетина покрывает его щёки, под потухшими глазами залегают синюшные круги, тело исхудало. Он выглядит так, будто не спал вечность и не ел столько же. Луканис поднимает на Джина взгляд, и в этом взгляде — вечность. Молчание затягивается. Потом он вздыхает. — Я прожил этот день, — он стучит пальцами по столу, — бесчисленное количество раз. Каждый. Его. Чёртов. Момент. — Что?.. Луканис, ты… — Мы в петле. Я в петле. Я пытался всё изменить. Я дрался. Менял ход событий. Умолял. Оберегал. Но ты всё равно умирал. Везде. Всегда. Я… я застрял. В этом дне. В твоём последнем дне. Джин молчит. Его дыхание сбивается. Он медленно поднимается со стула и делает шаг назад, будто Луканис только что ударил его. В глазах — не гнев, а оцепенение, шок, как у человека, стоящего на краю пропасти и вдруг осознавшего, что она под ним всегда и была. — Ты… ты знал всё это время? — голос его дрожит. — И ничего не сказал? Луканис поднимает на него глаза. Пустой взгляд, сухой. Он выжат. Он не может больше врать — ни себе, ни Джину. Он хочет сказать что-то, оправдаться, но в груди всё сжимается, и слова тонут в горле. — Я… не знал как, — хрипло произносит он. — Как сказать тебе… что ты умираешь. Каждый день. Что я… бессилен. Что всё рушится, сколько бы я ни пытался. Луканис говорит и не может остановиться. Словно слова рвутся из него, как кровь из загноившейся раны, которую слишком долго никто не лечил. Он дышит неровно, тяжело, будто с каждым признанием в его грудь вонзается новый клинок. — Я сражался. Я клялся, что найду путь. Я разговаривал с магами, духами и книгами, — голос срывается. — Но всё возвращается. Всегда. В ту ночь. В оперный зал Делламорте. К твоей крови на холодном мраморе. Джин закрывает глаза. Ладони сжимаются в кулаки. Тишина между ними звенит, как натянутая струна. — Почему ты обрёк себя на это?.. — голос Джина срывается, он снова садится на высокий стул напротив Луканиса, будто ноги больше не держат. — Ты должен был жить, Луканис. Жить дальше, а не умирать со мной снова и снова. — Потому что не мог, — отвечает Луканис тихо. — Не мог жить, зная, что не спас, не уберёг. Не мог смотреть в глаза будущему, в котором нет тебя. Луканис тянется, чтобы коснуться руки Джина, но замирает на полпути. Он не смеет. — Я думал, что справлюсь. Что смогу всё изменить. Но… всё, чего я добился, — это то, что теперь ты сидишь передо мной, живой… но обречённый умирать во временной петле, которую создал я. Молчание снова. Джин смотрит на него. В его глазах — буря. — Ты идиот, — говорит он наконец. Тихо, почти нежно. — Упрямый, благородный идиот. Джин берёт руку Луканиса, сжимает её. — Но теперь ты не один. Мы найдём выход. Вместе. И ты, ради всего святого, перестанешь пить, потому что если уж ты застрял здесь со мной, я хочу, чтобы ты хотя бы жил, пока мы ищем путь. А не умирал медленно на этой кухне. Луканис смотрит на него, не веря. Не смея дышать. А потом просто кивает. Пальцы у него по-прежнему дрожат, но в груди начинает теплеть. Совсем немного. Едва заметно. В первый раз за долгое время он не один. И оказывается, единственное чего ему не хватало всё это время с самых истоков и до очередного цикла — утешения Джина. Молчание. И в этой тишине — не холод, а нечто иное. Почти покой. Джин смотрит на него внимательно, ища в чертах его лица остатки прежнего Луканиса — того, кого он знает. И он находит их. Спрятанные глубоко, под слоями боли и усталости, но всё ещё живые. — Иди сюда, — шепчет Джин. Он подходит к Луканису и, не дожидаясь разрешения, обнимает его. Крепко, надёжно, по-настоящему. Его руки тёплые, сердце стучит в груди ровно. Он дышит — живой, реальный. И это становится якорем для Луканиса, который столько раз терял это прикосновение, видел, как оно ускользает из его пальцев, исчезает в крови и суматохе. — Всё хорошо, я здесь, — шепчет Джин, гладя Луканиса по волосам. — Я никуда не ухожу. Пока мы вместе, у нас есть шанс. Мы что-нибудь придумаем. Луканис зарывается лицом в его плечо. Он не плачет — слёзы давно иссякли, — но ему вдруг становится легче дышать. И впервые за сотни повторов он позволяет себе — хоть на минуту — отпустить всё. Пусть мир рухнет завтра. Пусть время снова перемотается. Сейчас он просто сидит в объятиях Джина. И этого достаточно. — Надо тебя покормить, а то ты скоро умрёшь от истощения, — сетует Джин и, отметив поцелуем колючую щёку Луканиса, отстраняется, чтобы заняться готовкой. — Ты будешь готовить сам? — Луканис остаётся на месте, только изумлённо смотрит на то, как Джин начинает суетиться, подготавливая посуду. — Да, а что? — Джин оборачивается и замирает на мгновение с таким же удивлением на лице. — А ты посиди пока, я позабочусь о тебе. Луканис невольно улыбается. Сердце внезапно согревает жаркая вспышка знакомого ему чувства. Любовь. Он и позабыл о том, как это происходило между ними раньше. Обычная рутина, шутливые ссоры, забота и нежность. Всё это, казалось, потонуло в ледяном омуте его боли. — Джин?.. — Пока Луканис предавался своей мрачной обречённости, у Джина, кажется, возникают некоторые трудности. — Всё под контролем! — бодро отвечает тот, хотя сковородка уже дымится, а яйцо соскальзывает на пол. Луканис поднимается со своего насиженного места. Его немного штормит от выпитого вина, но когда дело касается готовки, он мгновенно приобретает собранный вид. — Пахнет как начало пожара, — Луканис подходит ближе к Джину и в молчании наблюдает за тем, как тот пытается уничтожить усадьбу. — Это… ароматная карамелизация! — Джин поспешно отставляет сковородку, оборачивается к нему, но с кофейной гущей на скуле. — Отойди, — мягко оттесняет его в сторону Луканис. — Садись. Я всё сделаю. — Не доверяешь моей кулинарии? — Не после того раза, когда ты решил поджечь Маяк, — отвечает Луканис и начинает ловко орудовать кухонной лопаткой и сковородой. — Я просто засмотрелся на тебя! Тот раз не считается! — восклицает обиженно Джин. Тем не менее, он сдаётся без боя и садится на стул. Луканис привычно ловко двигается по кухне, как будто делает это каждый день. И правда — делал. Сотни раз. Только теперь рядом снова Джин, живой, тёплый, и это меняет всё. Они завтракают — скромно, но вкусно. Потом долго пьют кофе. Медленно, лениво. Никуда не спешат. Джин наблюдает за Луканисом. — Расскажи мне, — тихо говорит он. — Что было… до петли? Луканис замирает. Затем осторожно ставит чашку. Его голос звучит спокойно: — Всё началось на праздновании Сатинальи. Внезапное покушение и ты, который решил пожертвовать собой ради моего спасения. А потом… самые худшие дни в моей жизни. Твоё тело на погребальном костре, голос Злости, упрямо твердящий, что я должен всё исправить. Затем помощь Нэв, переговоры с Драконами Тени, зал Архонта. Ритуал, отчаяние, выбор… Я знал, что могу потерять всё, но не мог не попробовать, даже если это слишком опасно. Луканис говорит долго. Джин не перебивает. Только слушает, ловя каждое слово. Они перемещаются в спальню, садятся рядом на диван. Луканис рассказывает всё. Честно. Без утаек. Про попытки, про провалы, про каждый из циклов, где он терял Джина на балу или дома, в ванной. И когда кажется, что у него больше нет сил говорить, Джин касается его плеча. — А теперь позволь мне помочь тебе, — говорит он мягко. Джин ведёт Луканиса в ванную. Бреет его осторожно, с бережностью, будто боится задеть не кожу, а раненую душу. Моет ему голову, втирает парфюмерное масло, укладывает волосы. Всё это — молча, но с теплотой в каждом движении. Луканис позволяет. И в этих простых жестах — столько любви, что он чувствует: этого ему не хватало все эти циклы. По-настоящему нежное тепло, забота, понимание. Даже если день кончится и всё начнётся сначала, а Джин всё забудет. Этого будет достаточно. Хотя бы на краткий миг — немного утешения и правды. Принятие того, что и Луканис не всесилен. Даже когда ему удалось пройти сквозь потоки времени — он остался тем же. Не Первым Когтем, не героем, не избранным. Просто человеком. Тем, кто любит, боится и ошибается. И в этом весь он — обычный смертный со своим простым желанием исправить ошибку, которой не должно было никогда случиться. Когда волосы высыхают, Джин бережно приглаживает их ладонью, осматривает Луканиса с ног до головы и, хмыкнув, говорит: — Так. Теперь давай переодеваться. У нас праздник, если ты вдруг забыл. Джин отходит от Луканиса, достаёт из шкафа вещи. Всё по местам, всё знакомо: тёмно-синий дублет с серебряной вышивкой, тонкая рубашка, застёжки в виде черепов воронов на запястьях. Луканис смотрит на них — и замирает. — Опять он, — глухо произносит он. — Я ненавижу этот костюм. Джин оборачивается. — Что? Луканис прикасается к дублету кончиками пальцев — медленно, будто ткань может обжечь. — Я надевал его множество раз, Джин. Раз за разом. В этот день, в эту ночь. Всё начиналось с него. С этой ткани, с этих узоров. Я видел, как она впитывала твою кровь. Каждый раз — один и тот же костюм, одна и та же смерть. Он как оковы. Как напоминание, — он говорит спокойно, но голос дрожит. Руки сжаты в кулаки. Джин берёт его за локоть. Молча. Потом берёт другой костюм — простой, тёмный, без лишней роскоши — и подаёт Луканису. — Тогда надень этот. Никто не запретит тебе быть другим. Луканис смотрит на одежду. Медленно кивает. — Спасибо. Луканис начинает переодеваться. Не спеша, словно заново обретает самого себя, шаг за шагом отказываясь от напоминаний. Джин тоже собирается — легко, привычно. В его движениях есть живость, лёгкая радость. Он то и дело оглядывается на Луканиса, и взгляд его — внимательный, мягкий. Никакой жалости. Только забота. — Знаешь, — говорит Джин, надевая перчатки, — мы пойдём туда, как будто всё в порядке. И, может, это и будет шагом вперёд. Пусть даже всё повторится снова. Пусть… Но хотя бы сегодня ты будешь не один. Луканис поправляет воротник, вдыхает глубоко. Он чувствует ткань на теле иначе — не как знак поражения, а как возможность. Пока Джин рядом, даже в пределах петли, есть шанс. Он смотрит на Джина — одетого, улыбающегося, настоящего — и впервые за множество итераций чувствует, что, возможно, этот вечер действительно будет другим. Они стоят в прихожей. Джин застёгивает последнюю пуговицу на своём камзоле, бросая на Луканиса быстрый взгляд: — Ну как я? Луканис смотрит на него чуть дольше, чем следовало бы. Потом качает головой с лёгкой улыбкой: — Слишком хорошо для смертного. Джин усмехается. — Спасибо, что напомнил, — говорит он, поправляя воротник. — Хотя, если всё повторяется, как ты говорил, может, мне пора удивить судьбу и надеть что-нибудь абсолютно безвкусное? — Поверь, если бы это хоть как-то помогло исправить ситуацию, я одел бы тебя в костюм шута, — с кривой усмешкой отвечает Луканис. — Прекрасно. Надеюсь, если всё повторится вновь, ты сожжёшь все доказательства. — Клянусь. — Луканис смотрит на него чуть серьёзнее. — Я бы сжёг весь цикл, если бы мог. Оперный зал Делламорте встречает Луканиса всё тем же блеском, который когда-то завораживал. Теперь — лишь раздражает. Золотая лепнина на арках, бархат портьер, переливающиеся канделябры, зачарованные разноцветные шары — всё это он видел десятки, может, сотни раз. До отвращения. До онемения. Музыка, как всегда, начинается с той же увертюры. Скрипки и флейты издают изящные звуки. Но в ушах Луканиса они звучат механически. Как заведённая шкатулка, раз за разом воспроизводящая один и тот же мотив. Как насмешка. Он идёт по мраморному полу — гладкому, отполированному до зеркального блеска — и мысленно отмечает: справа будет мужчина в маске ворона; у колонны — пара в костюмах зеркальных близнецов; дальше — дама в маске из павлиньих перьев, которую кто-то непременно обольёт вином. Луканис больше не удивляется. Первые разы он искал отличия. Малейшие перемены. Кто-то стоял на полшага левее, кто-то засмеялся на секунду раньше, и Луканис хватался за это, как за спасительный круг. Теперь же нет. Все фразы произносятся с той же интонацией. Все взгляды брошены по привычной траектории. Мир разыгрывает перед ним театральную постановку, и он — заложник, зритель и актёр одновременно. Джин рядом. Прекрасный, живой, блистающий в тёмно-синем, с маской, скрывающей пол-лица. Луканис знает, как закончится этот вечер. Знает, что красота Джина — как свеча перед порывом ветра. Яркая, трепещущая, обречённая. — Всё выглядит как в сказке, — говорит Джин, оборачиваясь к нему. — Почти нереально, да? «Нереально, — думает Луканис. — Да. Потому что это уже не жизнь. Это ловушка. Декорации в комнате без выхода». Он кивает, потому что не может — не хочет — рушить иллюзию раньше времени. Пусть Джин верит. Хотя бы сейчас. Музыка усиливается. Кто-то смеётся, кто-то приглашает на танец. Маски сверкают, пары кружатся, воздух насыщен искренним весельем. Луканис смотрит на всё это, как смотрят на картину, висящую в доме слишком давно: сначала она поражает, потом надоедает, теперь просто вызывает скуку. И всё. — Ты не танцуешь? — спрашивает Джин. — Я уже танцевал, — отвечает Луканис тихо. — Слишком много раз. Он говорит это, не глядя на него. Потому что если посмотреть, увидит тепло, жизнь, дыхание. То, что всё равно исчезнет в финале этого акта. И всё, что остаётся, — стоять в этом залитом светом театре, окружённом тенями, и ждать, когда всё пойдёт по кругу. В который раз. Музыка, маски, свечи, смех. Всё сияет, пульсирует, кружится, будто и впрямь существует только этот миг. Каждый раз. Как всегда. Луканис чувствует, как в нём поднимается тошнота — от приторной сладости, от изысканной роскоши, от предсказуемости. Танцующие пары словно движутся по заранее проложенному маршруту, повторяя шаги, которых он уже насмотрелся вдоволь. Смешки, бокалы, флирт под масками — блестящая иллюзия жизни, умирающей заново. И только Джин рядом кажется настоящим. Смеётся, держа его за руку. Смотрит так, будто всё в порядке. И это самое страшное. Луканис тянет его за собой в танец. Струны играют лёгкое аллегро, пары скользят по залу, словно по льду. Он ведёт Джина, крепко держит за талию, почти не отрывая взгляда. Движения плавные, отточенные. Он знал, как всё будет — потому что всё уже было. Но на этот раз… На этот раз он делает шаг в сторону от сценария. Музыка ещё звучит, когда Луканис внезапно останавливается посреди зала. Маски вокруг замирают, но не сразу. Кто-то продолжает кружиться, кто-то оборачивается с удивлением. Луканис берёт лицо Джина в ладони. Его глаза — полны странной, глубокой нежности. — Луканис? — Джин сбит с толку. — Что ты..? — Я просто должен это сказать, — голос Луканиса звучит негромко, так чтобы его слышал только Джин. — Я всегда буду тебя любить. Во всех жизнях. Луканис склоняется и целует его — медленно, открыто, на глазах у всего зала. В поцелуе — прощание, боль и смирение. Джин поражён. Ему кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из его груди, и он едва поспевает за происходящим. И именно в этот момент всё начинается. Крик. Мелькание стали. Фигура в тёмно-синем бросается вперёд — точно как раньше. Но теперь всё иначе. Луканис резко поворачивается, заслоняя Джина собой. Удар. Острый всплеск боли. Клинок вонзается глубже, чем он ожидал. Кто-то закричал. Наверное, Джин. Или он сам. Луканис падает, словно подкошенный. Всё обрушивается. Маски, свет, звуки — искажённые, смазываются в единый калейдоскоп. Где-то на периферии — громкие голоса Тейи, Виаго. Движение теней. Вороны и Когти врываются в толпу, бросаются в погоню. Охота началась. Всё как всегда. Всё как в первый раз. Но всё по-другому. Луканис лежит на холодном мраморе. Под головой скользит тёплая рука, приподнимает его повыше, перед глазами яркие отблески света, акварельные разводы украшенного потолка. Слёзы катятся по его щекам. Он не знает от чего: от облегчения, боли или от тоски. — Зачем ты так?.. Луканис… мы должны были… Мы должны были справиться с этим вместе! — голос Джина срывается на крик. Он зажмуривается. Крепко, чтобы не расплескать слёзы. Его волосы из аккуратной причёски ниспадают со лба. Он беззвучно сотрясается от рыданий. — Тише… — Луканис слабо улыбается. Его кровь, горячая и липкая, пропитывает его одежду. — Это единственный выход… Джин… Только так… Только жизнью можно оборвать этот проклятый круг. Кровь за кровь. Луканис цепляется пальцами за ладонь Джина. Хочет запомнить его тепло. — Пусть моя жизнь… и жизнь Злости… станут ценой… ради твоей. Губы его дрожат, но глаза — ясные. Он уходит — наконец-то по-настоящему. Всё вокруг растворяется в шуме, панике, свете и криках. Но Джин больше не слышит ничего, кроме дыхания Луканиса, что замирает у него на руках.