Петля

Луканис просыпается от боли. Не от резкой и острой, а от глухой и тупой. Его тело свинцовое. Он дышит с трудом, каждое движение отзывается тянущей болью в рёбрах. В глазах всё плывёт, и Луканису не сразу удаётся понять, где он, собственно, оказался. Когда знакомые очертания складываются в ладную картинку, он наконец понимает, что лежит в собственной постели. К тупой ноющей боли в груди добавляется резкая вспышка страха от мысли о том, что ему не удалось разорвать петлю и он снова оказался в самом начале. Но окружающее пространство упорно не вписывается в привычную картину. Вместо лунного света — яркий солнечный свет, надвое разделяющий пространство. Пыльная взвесь сверкает на свету, подобно золотому песку в часах. На прикроватной тумбочке — целебные припарки, небольшая чаша с водой и сложенное в несколько раз белое полотенце. Луканис оглядывает себя и понимает, что его привычная одежда, к которой он привык, заменена свободной пижамой из струящегося шёлка. Он медленно садится, морщась. Дрожащими пальцами неуклюже расстёгивает пуговицы рубашки, прилипшей к телу, и замирает, глядя на свою грудь. Прямо над сердцем — свежий, ещё красный, шов. То самое место, куда, как он помнит, пришёлся удар клинка. Луканис не понимает, что происходит. Какой сегодня день и число? Неужели ему не удалось разорвать петлю? Он до сих пор жив, хотя должен был умереть. Перед его глазами всё ещё стоит сцена: постепенное погружение мира во тьму, крик Джина, холод мраморного пола, который он ощущал спиной. И вот он снова здесь. Или не здесь, а там? Ему сложно понять. Однако он жив и, возможно, не в петле. В груди начинает нарастать тревога. Луканис резко поднимается с постели и едва не падает от головокружения. Ноги ватные, каждое движение выходит неуклюжим, рваным, но Луканис упрямо продолжает свой путь. Опираясь на мебель и стены, покрытые разогретыми на солнце деревянными панелями, Луканис не без труда достигает коридора. Перед его глазами — пустое свободное пространство, окна открыты нараспашку, впуская прохладный воздух Верименсиса. Прислонившись плечом к одной из стен, Луканис набирается сил и продолжает свой путь. Под его босыми ногами поскрипывает паркет пола, настенные часы тихо отмеряют время по секундам. Где-то вдали слышатся голоса слуг. Из-за угла, с лестничного пролёта, доносятся неторопливые шаги. Луканис замирает на месте, его сердце прекращает свой быстрый бег буквально на секунду, прежде чем сделать болезненный кувырок. Джин выходит из-за угла. Настоящий, живой. С печатью тревоги и ежедневных забот на лице. Их взгляды встречаются, и Луканис срывается с места. Его тело едва ли поспевает за его мыслями, и он падает в объятия Джина, прижимается к нему так крепко, будто боится, что тот исчезнет. Оседает с ним прямо на пол, не выпуская его из своих объятий. — Джин! Ты здесь! Какое сегодня число и месяц? — голос Луканиса дрожит от тревоги и радости одновременно. — Конец третьей декады Верименсиса, — хрипло отвечает Джин, хотя в его голосе слышится тревога. — Луканис, тебе нельзя вставать, швы могут разойтись! — Я думал… я думал, что опять застрял, что ничего не вышло, — Луканис зажмуривается, его дыхание сбивается от боли, накатывающей на него с каждым вдохом. — Я должен был умереть… а ты… — Ты и правда собирался умереть, идиот! — вспыхивает Джин, и слёзы гнева проступают в его глазах. — Ты думал, это что-то исправит? Что оставить меня одного — это выход?! — Джин… Я думал, это разорвёт петлю… — И разорвало! — Джин стирает ладонью слёзы. — Но ты чуть не умер. Ты был без сознания три недели. Я думал, ты не выкарабкаешься. — Три недели?.. — Луканис ошеломлён. — Я… я помню только бал. Поцелуй. Клинок. Боль. Всё. Джин кивает, прикусив губу. — Мы думали, ты не выживешь. Даже наши маги не могли ничего гарантировать. Но ты держался. Наверное, всё благодаря Злости. — Злость… — шепчет Луканис. — Наверное, он удержал меня. — Скорее всего, — кивает Джин. — Он появлялся пару раз, и, судя по тому, как он о тебе отзывался, ты его смертельно чем-то обидел. — Наверняка, — хмыкает Луканис и улыбается уголками губ. — Я был с ним не очень вежлив в тот день. Они сидят, прижавшись друг к другу, пока дыхание Луканиса не выравнивается. Затем Джин помогает ему подняться и ведёт в спальню. Там он раздевает Луканиса — медленно, бережно. Набирает полную ванну воды и помогает ему сесть. Моет его аккуратно, бережно, неторопливо. Луканис расслабляется, ощущая ловкие пальцы на коже своей головы. Зажмуривается и утомлённо вздыхает. Впервые за весь этот проклятый месяц. Всё позади. Ему всё же удалось спасти Джина и разорвать петлю, и теперь всё время мира снова принадлежит им двоим. Луканис наблюдает за тем, как Джин смачивает мочалку в воде, и замечает кольцо на его пальце. То самое, что он подарил ему перед их суицидальной миссией, то самое, что он носил на цепочке после смерти Джина, и то самое кольцо, которое послужило одним из ключевых элементов в ритуале. Луканис хватается за ладонь Джина и оставляет на ней свой поцелуй, касается кончиками пальцев кольца. Ловит заинтересованный взгляд Джина. Остаётся безмолвным, потому что его глаза говорят красноречивее слов. Он рад быть здесь вместе с Джином, быть снова вовлечённым в их отношения. Сердце согревается теплом. Дремлющие, замёрзшие до этого дня чувства возвращаются к Луканису сторицей. Ему нужно так много сказать Джину, так много дать ему — тепла, ласки, защиты. Обещание, которое он хочет держать, несмотря ни на что. Но пока он молчит, позволяя Джину делать своё дело. Джин поливает голову Луканиса водой, сушит его волосы полотенцем, втирает немного масла с ладаном и жасмином, помогает ему выбраться из ванны, подаёт чистую одежду и укладывает его в постель. — Отдыхай. Ты ещё не восстановился, — тихо говорит Джин и укрывает Луканиса воздушным пуховым одеялом. Садится на край кровати и сжимает её края пальцами. Опускает голову, погрузившись в свои мысли. Луканис просто наблюдает за ним, не смея прерывать эту тишину. Ему до сих пор кажется, что всё это часть его сна или предсмертной агонии. В голове мечутся один за другим вопросы, но он не знает, с чего ему начать. Вместе с радостью приходит и фантомная грусть от осознания того, что тот день останется с ними двумя навечно. Раной, которую не излечить никакими припарками и заклинаниями. Это воспоминание останется болезненным шрамом в их жизнях, и, очевидно, они оба теперь будут ненавидеть Сатиналью и всё, что с ней связано. Луканис не может больше справляться со своей болью один. Он хватается за руку Джина, привлекая его внимание к себе. — Джин, прости меня. Я знаю, что тебе пришлось нелегко. Нам обоим пришлось нелегко, но я… — Не говори так, — голос Джина дрожит. Он делает рваный вдох, чтобы подавить слёзы, но они переполняют его, изливаясь на его лицо, отмеченное тревогой и усталостью. — Ты пережил не меньше, а даже больше боли. Я не представляю, как ты справлялся все эти дни. Ты едва не умер, лежал без сознания три недели, и я чуть не сошёл с ума. Я боюсь даже думать, какой кошмар пришлось пережить тебе. Луканис молчит: воспоминания терзают его подобно стае волков — вгрызаются в его плоть, отрывают от него по куску. Все эти дни в бреду, пустота и тоска, кошмары, что преследовали его каждую ночь, травмировали его сильнее, чем он того бы хотел. — Всё позади… Позади… — повторяет Луканис одними губами, тянет Джина к себе, будто из последних сил, словно его собственное сердце может снова разбиться, если он отпустит его хоть на миг. Джин медлит. Он ощущает, как дрожат руки Луканиса — не от страсти, а от истощения. Он чувствует тяжесть того, что они пережили. И всё же он тянется к нему, прижимается щекой к виску Луканиса, замирает, улавливая биение его сердца — глухое, но живое. — Не стоит… — шепчет Джин, поглаживая его плечо. — Тебе нужен отдых. Швы могут разойтись. — Тогда двигайся осторожно, — отвечает Луканис, слабо усмехаясь, — но не уходи. Джин поднимает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Луканиса — не страсть, не вожделение, но открытая, ранимая жажда прикосновений, уверенности, любви. Он не просит тела — он просит жизни: той, которую так отчаянно боролся вернуть. — Хорошо, — отвечает Джин. Его голос хриплый, срывается. — Но я всё сделаю сам. Джин медленно скользит по кровати, ложится рядом, затем чуть выше — поверх Луканиса. Осторожно, опираясь локтями, словно боясь, что тот рассыплется от малейшего давления. Его ладони — тёплые, уверенные — гладят грудь, обходя линию свежих швов. Он касается губами его ключиц, лёгкими поцелуями — почти как дыхание. Тело Луканиса откликается судорожным вдохом. — Я с тобой. Ты здесь. Всё настоящее, — шепчет Джин. Он будто заново учит Луканиса любить. Ласково, почти молитвенно касается его кожи, целует шею, подбородок, щёки. Его губы скользят по рубцу, и каждый поцелуй — будто признание: «Я помню, что ты пережил. Я с тобой». Он не торопится, позволяя телу Луканиса привыкнуть к теплу, не нарушая ритм их общего дыхания. Луканис закрывает глаза. Он не двигается. Не может. Только дыхание и прикосновения, только трепет. Его сердце впервые не болит, а замирает от чего-то нежного. Когда Джин склоняется, чтобы поцеловать его, он делает это медленно, мягко, будто спрашивает разрешения. Их губы соприкасаются, и поцелуй выходит тихим, неуверенным, но настоящим. Луканис вздыхает сквозь него, словно возвращается в тело окончательно. — Ты дрожишь, — шепчет Джин, касаясь губами его виска. — Потому что ты рядом, — отвечает Луканис. И они снова целуются, уже глубже, чуть увереннее. Джин не даёт Луканису двигаться — сам ведёт, осторожно, ласково. Он касается его бёдер, живота. Всё, что он делает, — ради Луканиса. Ради того, чтобы он почувствовал себя снова собой. Снова живым. Снова желанным не потому, что умирает, а потому, что любим. Джин отстраняется от Луканиса. Его взгляд скользит за движением пальцев, пока он медленно расстёгивает свою рубашку. Пуговица за пуговицей, не спеша, как будто каждое движение должно быть прожито. Ткань соскальзывает с его плеч, оголяя кожу, светлую, живую, тёплую. Луканис не дышит. Джин бросает рубашку на пол. Его торс подрагивает от дыхания, ключицы напряжены. Он тянется к поясу, расстёгивает ремень, спускает ткань брюк — всё делает спокойно, осознанно, будто отдаёт не просто одежду, а слой за слоем: страх, упрёк, боль прошедших недель. Он остаётся обнажённым перед ним, уязвимым и прекрасным. Джин тянет одеяло вниз, обнажая Луканиса. Тот дрожит — от жара, от лихорадки, от желания. — Я сделаю это медленно, — шепчет Джин, садясь рядом. — Мне нравится, как это звучит, — говорит Луканис, ухмыляясь, довольный открывающейся перед ним картиной. Джин оставляет его комментарий без ответа, касается плеча Луканиса, проводит пальцами вдоль шеи, к вороту рубашки. Начинает расстёгивать её. Каждая пуговица будто открывает боль, но Джин целует кожу, скрывающуюся под ней. Он осторожно стягивает ткань, помогает Луканису снять пижамные штаны. Его пальцы трепетны, но уверены. Когда Луканис остаётся обнажённым, Джин замирает на миг, смотрит на него. Тело Луканиса осунулось, плечи чуть сгорблены. Весь его вид красноречиво говорит о том, сколько боли ему пришлось пережить. Каждая секунда прожитого кошмара отмечена на его теле. — Ты такой красивый, даже сейчас, — говорит Джин. — Эй, это мои слова, — шутит Луканис. За его шуткой утаено желание скрыть все свои шрамы, всю боль, но пока он обнажён, так открыт перед Джином, ему негде спрятаться. Джин ложится рядом, но не спешит. Тепло тела ощущается в каждом прикосновении. Он касается губами виска Луканиса, щеки, шеи. Его рука скользит по боку, чуть прижимаясь. Луканис выгибается навстречу, но Джин останавливает его. — Не надо. Позволь мне. Он целует его грудь, осторожно обходит рану. Его руки — лекарство. Его дыхание — успокоение. Он движется медленно, будто заново возвращает Луканиса к жизни. Его ладони скользят по животу, по бёдрам. Их тела соприкасаются — мягко, горячо, будто их кожа помнит эту близость даже после всей боли. Луканис закрывает глаза, растворяясь в этом дыхании, тепле, ритме движений Джина. Всё растворяется — прожитая петля времени, раны, страх. Осталось только здесь и сейчас. Когда Джин, наконец, соединяется с ним, Луканис замирает. Тепло его нутра обволакивает его плоть, напоминая лишний раз о том, что они живы. Джин замирает от боли, от полноты. Рвано дышит, хмурится, пытаясь привыкнуть к Луканису. Кажется, что они не занимались любовью вечность. Так давно, будто в прошлой жизни. Луканис протягивает руки к Джину, пытаясь удержать его на месте, не провоцируя новую волну боли, и Джин крепко прижимает его ладони к своей талии. — Джин… — шепчет Луканис, и тот поднимает голову, встречаясь с его глазами. Их взгляды — как замкнутый круг, полный всего, что они не успели сказать, всего, что пришлось пережить. В глазах Джина — тревога, глубокая, дрожащая, как поверхность воды. Он будто боится сделать лишнее движение, боится снова потерять. Джин кивает, опускаясь ниже, снова прижимаясь к Луканису. Каждое движение становится откровением, каждый выдох — клятвой молчаливой, что больше не будет расставаний. Луканис зарывается пальцами в волосы Джина, гладит его затылок, касаясь кожи подушечками, как будто запоминает на ощупь всё, что могло быть утеряно. Джин дышит неровно, но уверенно. Он ведёт, но не властно — мягко, как человек, знающий, как дорого даётся возвращение. — Не спеши, — выдыхает Луканис, и Джин целует его в висок, в щеку, в губы: будто благодарит за эти слова, за доверие, за право быть с ним сейчас, несмотря ни на что. Темп медленный, тягучий, как плавное течение времени. В этот миг всё существует только здесь: биение сердец, движение тел, вспышки боли, переплетённые с наслаждением. Их пальцы сцеплены, дыхание — горячее, прерывистое. Луканис чуть дрожит, тело даёт знать, что ещё не пришло в себя, но он не отстраняется. Не может. Не хочет. — Я люблю тебя, — слышит Луканис вдруг. Тихо. Как будто между вдохом и выдохом, между ударами сердца. — Я знаю, — отвечает Луканис, обнимая его крепче. — Я тоже тебя люблю. И в этих словах нет отчаянья, только тепло. Только принятие и долгожданный покой. Они достигают вершины, переплетаясь телами, слившись в единое целое, без границ, без боли. Только они. Только любовь. После они лежат, прижавшись друг к другу. Лоб ко лбу, дыхание неспешное. Джин проводит пальцами по груди Луканиса, вырисовывая невидимые круги. — Давай заключим паритет, — хрипло говорит Луканис. Его голос кажется ему чужим. Джин заинтересованно приподнимает голову. — Это мой договор. Моя клятва. Никто из нас больше не умрёт. Джин слабо улыбается. — Слишком смелое обещание. — Тогда, если снова всё рухнет, я вернусь… — Луканис чуть хмурится, глядя на Джина. — И найду тебя. Пока есть хоть один шанс. Я найду тебя и спасу. — Ты сумасшедший, — отвечает Джин, смеётся сквозь слёзы и снова целует его. И в этой тишине, согретой теплом их тел и дыхания, оба чувствуют: начинается что-то новое. В первый раз за долгие-долгие недели — без страха, без петли, без часов, которые отсчитывают остаток времени. Теперь не нужно больше бороться с прошлым. Теперь оно осталось позади.