Петля

Луканис просыпается в тишине. Тело Джина рядом — тёплое, живое. Но его собственное сердце тяжёлое, как камень. Он смотрит в потолок, не смея пошевелиться. В горле — ком. Он снова здесь. Снова в самом начале. Время не сдвинулось с места. — Ничего не изменилось, — шепчет Луканис в полумрак комнаты, и этот шёпот звучит почти как молитва. Он не плачет. Уже нет. Он поворачивает голову, смотрит на Джина, на то, какое невинное выражение на его лице. Пальцы нежно касаются его щёк, как будто Луканис проверяет, что тот действительно здесь. — Привет… — почти неслышно, потому что боится разбудить его. — Прости, mi amor, я не смог, но я попытаюсь снова. Джин от прикосновений и шёпота ворочается, по привычке заворачивается в одеяло, как в кокон, и глубоко вздыхает. Его лицо не омрачено грядущим, он медленно тонет в облаках из мягкого одеяла и пуховых подушек. Луканис решает не будить его, чтобы не пугать своим странным поведением. Пусть поспит, неспешно качается на сладостных волнах сна. Луканис откидывает одеяло и поднимается на ноги. Одного раза ему достаточно, чтобы запомнить, где лежит его одежда. Он торопливо одевается и зовёт Злость, обращаясь в пустоту, в глубины своего разума, где демон часто любит дремать. — Злость. Ты нужен мне, — шепчет он в темноту. Терпеливо ждёт, когда демон материализуется, но в этот раз он не спешит почтить Луканиса своим присутствием. Он оборачивается к самому тёмному углу комнаты и видит, как из темноты проступают два горящих глаза, полыхающих лиловым огнём. Злость идёт неспешно, словно соткан из тьмы и мрачных мыслей Луканиса, смотрит на него немигающим взглядом. Любой другой мог бы испугаться его тихого присутствия, но не Луканис. Старая привычка плюс неведомое тепло от присутствия живого существа рядом, которое разгоняет мрак его одиночества. Он не один. Их двое, и они должны справиться. Луканис хочет верить в это, потому что его прежняя надежда разорвать петлю одним днём с треском провалилась. Новая надежда и новая цель ведут его вперёд. — Ты зовёшь. Значит, не получилось, — утверждает, нежели спрашивает, Злость с сухой насмешкой. — Я не могу порвать петлю, просто изменяя события, — Луканис говорит медленно, с усилием, словно проглатывая обиду. — Я пытался. Но она сжимается, как удавка. В каком бы порядке я ни двигался — результат один и тот же. Джин умирает. Злость молчит, скрестив руки. Потом кивком указывает в сторону двери: — Пошли. Нам нужно в библиотеку. Они идут вместе по пустым коридорам усадьбы, едва освещённым светом лунных пятен. Библиотека встречает их запахом старой бумаги, воска и пыли. Луканис зажигает канделябр и оборачивается к Злости, занятому поиском подсказки, которая могла бы в теории помочь им разорвать петлю и изменить ход времени. Луканис оглядывает своего тёмного близнеца — тот сосредоточенно проходится эфемерным пальцем по корешкам старых, пыльных книг. Оборачивается к Луканису и говорит: — Вот он. Corpus Temporum. Ритуал Путешественника во времени, — голос Злости скрипучий, лишённый человечности, в котором сквозит воля, заострённая до грани. Он одержим тем, чтобы вырвать победу у судьбы, и это роднит его с Луканисом. — Откуда он только тут взялся? — риторически вопрошает Луканис и подходит к полке, на которую указывает Злость. — Тебе виднее. Быть может, это трофей твоих предков. Или книга, затерянная во времени, — Злость издаёт хриплый смешок. — Как мы с тобой. — Не смешно, — укоризненным тоном замечает Луканис. Он берёт книгу в руки. Ощущение старой кожи под пальцами, сухого пергамента кажутся странными. Будто эта книга лишь зеркальное отражение той, которую он держал в руках в прошлом — или будущем, — теперь уже сложно сказать. Потоки времени сплелись в тугой узел, не позволяющий отделить зёрна от плевел, не распутать, как не отделить песок времени прошлого и настоящего. — Мы должны найти способ, — начинает Луканис, забирая фолиант с собой и кладя его на пустой рабочий стол у окна. — Да. Но я не знаю, куда нам двигаться дальше, — признаётся Злость впервые с неохотой. — Все законы магии говорят: то, что должно случиться — случится. Мы можем изменить дорогу, но не конечную точку. — Тогда мы найдём другой закон, — отрезает Луканис. Он подходит к очередной высокой книжной полке, очерченной бледным сиянием лунного света, и достаёт наугад очередной том, бросает его небрежно на пол. — Всё это полная чушь! Эти книги, эти формулы — они не работают! Джин всё равно умирает! Дома, на приёме, один, со мной — каждый раз! — Но ты ведь не сдался. Даже сейчас. Это и есть путь. Мы не отступим. Злость указывает рукой Луканису на выпавший из тома пергамент. Тот, что они прежде не заметили. Луканис смотрит на него, всё ещё дрожа от напряжения, и осторожно берёт его в руки. — Lex Aequilibrium Temporis, — медленно по слогам читает Луканис и склоняет голову вниз на том, из которого выпал пергамент. — Что всё это значит? — Не знаю. Но мы выясним. Любой ценой, — отвечает с мрачной обречённостью Злость, так похожей на самого Луканиса. Кажется, за всё то время, что они провели вместе, деля одно смертное тело на двоих, Злость приобретает черты Луканиса, словно родителя, под опекой которого растёт и познаёт мир. Горе объединяет, и это позволяет Луканису чуть больше доверять Злости, чаще делегировать ему простые задачи, которые экономят время, которого у них в запасе не так много. — Можешь найти переводчик с тевинтерского? — Луканис торопливо листает страницы алхимического фолианта, но не понимает ни слова. Он чувствует — именно здесь, на старых пыльных страницах этого трактата содержится ответ на их вопрос, ключ к разгадке. — Вот здесь. — Луканис оборачивается на звук голоса Злости. Тот указывает на нужный ему справочник. Его рука медленно плывёт в воздухе, цепляясь за корешки книг. Оказывается, пока Луканис тонул в своём горе и тоске, Злость неплохо поднаторел в магии и алхимии и стал неплохо ориентироваться в семейной библиотеке Луканиса, что как нельзя кстати, учитывая их положение. Луканис стремительным шагом пересекает библиотеку и берёт в руки одну за другой книги, несёт их обратно, кладёт на край стола. Он торопится, мысленно ругая себя за то, что не уделил изучению магии времени раньше. И теперь он пытается нагнать упущенное время. Злость помогает, указывает ему на недочёты в переводе, обращает внимание Луканиса на те детали, которые он мог упустить. Луканис сидит за грубым дубовым столом. Тусклый свет канделябра выхватывает чернильные символы, диаграммы, магические формулы. Переводы идут медленно: латинская алхимическая речь капризна и часто искажена временем. Злость работает точно, его движения резки, но выверены, он лишь изредка бросает на Луканиса взгляд, следя, не начинает ли тот снова закипать. «Пожертвование должно быть равно тому, что требует Вселенная. Время не терпит пустоты. Отказавшись от одного конца нити, ты должен взяться за другой. Но будь готов — Вселенная просит воспоминаний, чувств, тел, судеб». — Это как договор, — бормочет Луканис, роняя голову в ладони. Его голос становится приглушённым. — Вселенная ничего не даёт просто так. Он отодвигает фолиант, с шумом встаёт, подходит к окну и смотрит на бледнеющее ночное небо. На востоке брезжит первый свет. — Может быть, я просто… должен смириться? — Нет, — отзывается Злость резко. — Ещё рано. Луканис слабо усмехается. Подходит обратно. Облокачивается на стол. Его голос хриплый: — Тогда продолжаем. Они работают до самого рассвета. Бумаги покрываются заметками. Заклинания разбираются по слоям. Луканис чертит магические круги, пробует связать алхимические принципы с магией крови. Где-то между строк — ключ. Он почти уверен. Почти… И именно в этот момент, когда перо в руке Луканиса дрожит от усталости, слышится лёгкий скрип шагов. — Луканис..? Ты здесь? Джин стоит в проёме библиотеки, зевая и потягиваясь. Его волосы растрёпаны, глаза подёрнуты сонной поволокой. — Ты что здесь делаешь? Луканис резко выпрямляется. Его взгляд встречается с Джином — и на мгновение в нём всё замирает. Он жив. Ещё жив. Этот цикл — ещё не окончен. Он бросает быстрый взгляд на Злость, который исчезает в темноту без слов. — Я не мог уснуть, — мягко говорит Луканис, подходя ближе и целуя Джина в висок. — И решил поработать немного. — В библиотеке? В первый день Сатинальи? — Джин с подозрением сощуривается. Он хочет докопаться до правды, но Луканис с мягкой настойчивостью выталкивает его за двери библиотеки. — Решил сменить обстановку, — со словами Луканис обнимает Джина и с упоением вдыхает его запах. — А ты чего так рано подскочил? Поспи ещё пару часов. Уверяю тебя, ты не пропустишь ничего важного. — Проснулся, а тебя нет, — говорит сонным голосом Джин. — Чем ты там занимаешься в библиотеке? Джин пытается заглянуть в полуприкрытые двери, но Луканис смещает его фокус на себя. — Ничем, о чём тебе следует беспокоиться, — говорит Луканис и продолжает толкать Джина назад в коридор. — Поспи, mi amor, а когда проснёшься, мы вместе позавтракаем и попьём кофе, идёт? — Раз уж ты так просишь… — странная реакция оставляет Джина в смятении, но он слишком сонный, чтобы пытаться и дальше давить на Луканиса. Он уходит обратно под внимательный взгляд другого. Убедившись в том, что Джин ушёл, Луканис разворачивается и стремительным шагом идёт обратно в библиотеку. Зовёт Злость, и тот появляется так же стремительно, как и захлопываются двери. Ещё пару драгоценных часов они тратят на расшифровку текста, пока не наступает время завтрака. Луканис не хочет отрываться от своих исследований, но не может нарушить обещание, данное Джину — тот не должен ни о чём заподозрить. Поведение Луканиса и так показалось ему странным, не хватало ещё, чтобы тот начал задавать ненужные вопросы. Он может пожертвовать часом времени, чтобы провести время с Джином и снять с себя лишние подозрения. Луканис торопливо собирает бумаги, складывает пергаменты в старый том и прячет фолиант обратно на полку, предварительно вложив между страницами свои заметки. Гасит огонь свечей и покидает библиотеку, возвращаясь в спальню, где слышен плеск воды — Джин уже в ванной. Луканис переодевается и проходит на кухню, привычно разогревая сковороду. Его движения — быстрые, выверенные. На столе появляются яйца с ароматными травами, обжаренные ломтики хлеба, дольки запечённой тыквы с мёдом и специями. Он готовит на автопилоте, но аккуратно — будто именно завтрак может удержать мир от распада. Когда Джин появляется в проёме, всё уже почти готово. Волосы у него ещё взъерошенные, на лице — сонная мягкость. — У меня, признаться, случилось странное пробуждение, — говорит Джин, потирая затылок. — Не расскажешь, чем ты занимался всю ночь в библиотеке? Неужели колдовал? — Нет, — отвечает Луканис с мягкой улыбкой, подавая Джину тарелку с едой. — На этот раз я колдовал завтрак. Садись. Ешь, пока тёплое. Они едят молча, но в этой тишине — уют. Поскрипывает стул, булькает кофе в турке, ложки цокают о фарфор. Джин жмурится от удовольствия, пробуя жареную тыкву, и Луканис невольно улыбается. — Ты готовишь лучше, чем любой наёмный повар в Антиве, — наконец говорит Джин. — Я бы даже простил тебе ночной побег из нашей постели, если ты продолжишь меня так кормить. — А я надеюсь, что ты не допросишь меня насчёт этого побега, — сухо замечает Луканис и наполняет их чашки горячим кофе. — Пока что. Но ты сам понимаешь, amore mio, я — человек подозрительный. — Я тебя за это и люблю, — отвечает Луканис, накрывая его ладонь своей. Луканис не думает о том, что будет через несколько часов. Не сейчас. Сейчас они живы, вместе, и их утро наполнено ароматом кофе и тыквы с мёдом. Пока Джин жив — есть за что бороться. Когда завтрак окончен, Джин, лениво потягиваясь, поднимается из-за стола. — Я пойду полежу ещё немного, пока ты не решил озадачить меня очередным поручением, — шутит он, обнимая Луканиса и целуя его в висок. — Но мы всё же поговорим о твоей ночной одержимости, не сомневайся. — Разумеется, — кивает Луканис, пряча улыбку. — Потом. Луканис провожает Джина взглядом, пока тот не скрывается за дверью. И когда шаги затихают, лицо Луканиса словно тускнеет. Он быстро убирает со стола, оставляет грязную посуду в раковине — слуги займутся этим за него. Сейчас у него есть цель. В библиотеке всё ещё пахнет свечным воском, пергаментной пылью, сухими чернилами. Окно распахнуто настежь — ночной воздух выветрил тепло, и на полу лежат прохладные полосы утреннего света. Луканис закрывает за собой дверь и снова садится за стол. Его пальцы уже машинально расправляют страницы «Corpus Temporum», взгляду не нужно время, чтобы найти закладку. Он возвращается к тому самому месту, где они со Злостью остановились. — Lex Aequilibrium Temporis — Закон Равноденствия Времени, — тихо читает Луканис. Злость стоит за его спиной, его глаза мерцают лиловым огнём. — Если нужно заплатить, я заплачу. Сколько угодно. Только бы знать, чем именно. Злость смотрит на текст из-за плеча Луканиса, взгляд его лиловых глаз скользит по странице, затем медленно поднимается на Луканиса. Он не моргает, но выражение его лица становится чуть более… человеческим. И в этом — тревожное предчувствие. — Возможно, плата — это мы, — его голос хриплый, словно горькая правда царапает горло. — Думаю, ты уже знаешь, о чём речь. Луканис отводит взгляд, но молчит. Злость качает головой. Его силуэт будто колеблется, как пламя, не способное определиться — согреть или сжечь. — Мне это не нравится, — резко бросает он. — Если мы пожертвуем собой ради спасения Джина, то какой во всём этом смысл? Это тупик, Луканис. Так не пойдёт. Мы должны выбраться все вместе. Без жертв. — Мне тоже это не по душе… — тихо говорит Луканис. Его голос дрожит. — Но если выбора нет? Что, если цена уже названа? Он сжимает перо в пальцах, словно это клинок. Его движения становятся угловатыми, взгляд — тяжёлым. Он не готов. Пока нет. — Ладно… — вздыхает Луканис. — Попробуем ещё раз. Вдруг нам удастся… В его голосе сквозит неуверенность, и Злости это не нравится. Луканис аккуратно закрывает алхимический трактат, вкладывает закладки внутрь, словно это имеет какое-то значение. Ведь если им со Злостью не удастся, они исчезнут среди песков времени — так же, как и очередной шанс исправить грядущее. — Мне нужно вернуться к Джину, скоро начало празднования Сатинальи. Не хочу, чтобы он что-нибудь заподозрил, — говорит Луканис больше себе, чем Злости. Тот не говорит ни слова, растворяется в воздухе, принимая слова Луканиса всерьёз. Луканис выходит за двери библиотеки и быстрым шагом направляется в спальню. Рывком открывает дверь и застаёт служанку, виновато застывшую у изголовья дивана. Всё — как в одном из прошлых циклов. Он уже знает: Джин в ванной и намеренно тянет время. Не хочет идти на праздник. Но в этот раз Луканис не настаивает: он просто мягко, с едва уловимым надломом в голосе, уговаривает: — Джин, пожалуйста… — голос Луканиса пропитан нежностью и тревогой, — я не хочу, чтобы ты напился вина в одиночестве и… убился, поскользнувшись на мокром мраморе. — С чего бы мне это делать? — Джин усмехается, осторожно ступая на холодный пол ванной комнаты. Его шаги лёгкие, небрежные — но Луканис смотрит на него так, будто готов подхватить в любую секунду. — Хотя, спасибо за идею. Наверное, я так и сделаю. — Только не надо, прошу тебя, — глухо отвечает Луканис и подаёт ему полотенце. — Да не собираюсь я умирать, Луканис! — с раздражением бросает Джин, выхватывая полотенце. Он явно не понимает, откуда такая паника. — Учитывая, какой ты неуклюжий временами, — бурчит Луканис, — у меня нет полной уверенности. Так что… просто побудь рядом. Без драмы. — Ну ты и бука, — фыркает Джин, заворачивается в полотенце и выходит. А Луканис остаётся в ванной — ему тоже нужно привести себя в порядок. Луканис долго смотрит в зеркало. Его лицо — осунувшееся, серое, под глазами синеватые тени. Щёки впали. Он едва узнаёт себя. Луканис тянется к воде, плескает в лицо, проводит рукой по волосам. Пальцы дрожат. Не от холода и не от страха — от истощения. Несколько ночей без сна, бесконечные попытки разорвать петлю, дни без отдыха — всё это, конечно, должно было вылиться в слабость. Просто… не сейчас. Он сжимает края раковины, опирается на неё, будто на спасительный поручень. Всё, лишь бы не утонуть в собственном отражении. Хочется пожалеть себя. Или чтобы кто-то пожалел. Но он знает: сейчас не время. Ещё пара циклов. Ещё немного времени, чтобы придумать хоть какой-то план. Найти ключ. Разгадку. Сейчас он — тот, кто должен спасать. Луканис выходит из ванной комнаты, берёт расчёску с туалетного столика и, не говоря ни слова, начинает причёсывать волосы Джина. Движения его медленные, сосредоточенные — будто он делает священный ритуал. Джин прикрывает глаза. — Осторожнее. Ты, кажется, расчёсываешь не волосы, а свои мысли. — Не мешай, — тихо отвечает Луканис. На пару минут в комнате устанавливается тишина — только мерный звук зубцов расчёски, скользящих по прядям. — Ты стал другим, — вдруг произносит Джин. — Я не знаю как, но… ты будто всё время думаешь о чём-то страшном. Или далёком. Ты не со мной, Луканис. Луканис кладёт расчёску на стол и медленно обходит Джина, опускаясь перед ним на одно колено. Его пальцы легко касаются руки Джина. — Прости. Я стараюсь быть рядом. Правда. — Тогда не отвлекайся. Хоть сегодня. Луканис кивает. Слабая улыбка скользит по его губам. — Хорошо. Сегодня я твой. До последнего бокала. — Только не пытайся опоить меня, чтобы я не заметил, как ты сбегаешь обратно в библиотеку, — говорит Джин, усмехаясь. — Я слежу за тобой, хитрюга. — Какой ужас, — театрально вздыхает Луканис. — У меня влюблённый надзиратель. — У тебя — влюблённый партнёр, — поправляет Джин и прикасается к его щеке. — Пора одеваться. Сатиналья не ждёт. Луканис встаёт и отходит к кровати. Служанка приготовила их одежду для предстоящего приёма, но её самой нигде не было видно — видимо, Джин опять заупрямился и отказался от посторонней помощи. Луканис бросает взгляд на одежду, которую он видел уже множество раз, — изысканный дублет тёмно-синего цвета, вышитый серебром и бисером, бархатные штаны, праздничный плащ с кисточкой на конце. Луканис чувствует, как внутри него поднимается отвращение. Он ненавидит эту одежду, которая через какие-то часы будет выпачкана в крови. Джин, в отличие от него, ничего не подозревает и переодевается, перекидывая рубашку через плечо. — Напомни, зачем мы туда идём? — Потому что люди ждут нас. Потому что праздник — это тоже способ сказать: я жив. Луканис ненадолго замирает, застёгивая пуговицу. Его голос звучит тихо: — Или: я ещё жив. Они обмениваются взглядами. Джин не понимает всей глубины этой фразы, но что-то в ней его пугает. Он подходит ближе, прижимается лбом к плечу Луканиса. — Тогда не трать время попусту. Потанцуй со мной сегодня ночью. Давай заявим о себе, скажем всем: мы живы и будем здесь ещё долго. — Ладно, как скажешь, — устало улыбается Луканис и берёт Джина за руку. — Пойдём, пока Катарина не оборвала наши жизни раньше, чем мы заявим о себе. Оперный зал был тем же самым, что и всегда. Для всех — местом праздника. Для Луканиса — декорацией повторяющегося кошмара. С первого же шага через двери, украшенные выгравированными масками и виноградной лозой, он узнаёт всё. Потолки, наполненные иллюзиями движущегося звёздного неба. Воздушные гирлянды из перьев и голубых лент, сплетённые в арках между колонн. Световые шары, левитирующие под сводами — янтарные, лавандовые, серебристые. Всё на своих местах. Как всегда. Гости в масках и атласных костюмах смеются, вино течёт рекой, оркестр играет с почти театральной точностью. Танцоры на паркетном полу двигаются в идеальном ритме — их Луканис тоже видел уже множество раз. Луканис идёт сквозь толпу, как через накат волны, с лёгкой улыбкой, которую держит ради Джина. Но внутри — только тяжесть. Он больше не чувствует восторга от света, красоты, музыки. Всё это было раньше. — Здесь красиво, — говорит Джин, вглядываясь в мерцающие потолки. Его глаза сверкают отражениями, и в них — искреннее восхищение. — Да, — отвечает Луканис после паузы. — Всё это я видел уже множество раз. Он сразу жалеет об этой фразе. Джин поднимает на него взгляд, немного удивлённый, но не настороженный. — Это плохо? — мягко спрашивает он. — Нет, — быстро отвечает Луканис. — Просто… я немного устал. Не обращай внимания. Он не может рассказать Джину правду. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда у них есть всего один вечер. Джин улыбается — чуть грустнее, чем обычно. Он чувствует, что что-то не так, но не настаивает. Просто берёт Луканиса за руку и говорит: — Тогда давай хотя бы на один вечер забудем обо всём. Я хочу запомнить этот праздник, а не твоё утомлённое лицо. Музыка ускоряется. Танец начинается. Джин ведёт его в круг беззаботно, с лёгкой неуклюжестью, как всегда — как во всех тех вечерах, которые Луканис уже пережил. Но Джин не помнит. Джин здесь впервые. А Луканис — в последний раз? Или в очередной? Он не знает и не хочет знать. Они танцуют, и в этот момент Луканис прикусывает губу, чтобы не сказать: «Ты снова наступишь мне на ногу через восемь счётов». Он не говорит. Позволяет этому вечеру случиться, как будто в первый раз. Ради Джина. Ради ещё одного круга. — Смотри, — говорит Джин, смеясь, — у женщины у сцены маска с павлиньими перьями! Потрясающе! Луканис кивает. Он уже не может сказать, что видел её и не раз. Он смотрит не на гостей, не на блеск и золото — а на Джина. На то, как тот смеётся, как блестят его глаза. Это единственное, что ещё живое в этом повторяющемся мире. И ради этого Луканис готов идти дальше. Хоть ещё один круг. Хоть ещё одну ночь.