Петля

В конце концов бессонные ночи, наполненные ночными кошмарами, даже несмотря на чай Нэв и ритуал, который оказался выматывающим, сделали своё дело. Луканис, как ни старался, всё равно уснул и очнулся только от того, что Злость, будучи недовольным тем, что они теряют драгоценное время, разбудил его. Пробуждение вышло резким, сумбурным — сердце гулко билось в груди, а глаза застилала тяжёлая пелена сна. Луканис с тревогой осматривает комнату, но Джина рядом с ним уже не было. — Хватит спать, Луканис! Сделай что-нибудь, пока день не кончился! — Злость прохаживается вдоль комнаты, нервно отмеряя шагами пространство напротив кровати. — Где Джин? — Луканис вскакивает с кровати, тонкое одеяло, которым, скорее всего, укрыл его Джин, опадает на пол. — Ушёл, — говорит Злость, сложив руки на груди. Его недовольство явно отражается на лице, так похожем на лицо самого Луканиса. — Куда? — взволнованно вопрошает Луканис и потерянно прохаживается по комнате в поисках своей одежды. — Не знаю, — цедит Злость, наблюдая за тем, как Луканис неловко возится с одеждой. — Поторапливайся, Луканис. Джин не должен умереть. Снова. Луканис ничего не отвечает — только дрожащими пальцами застёгивает пуговицы, будто от каждого движения зависит исход всего дня. Луканис спускается вниз и быстрым шагом идёт на кухню. Джин сидит за кухонным островом и сосредоточенно читает свежие письма. Рядом стоит полупустая чашка с кофе и нож для писем. Увидев в дверях Луканиса, он нежно улыбается ему, но, заметив его тёмные круги под глазами, едва заметно хмурится. — Луканис! Выглядишь так, будто не спал весь месяц, — замечает Джин и сползает со стула, медленно подходит к нему ближе. Луканис не шевелится. Видеть Джина при свете дня, ни о чём не подозревающего и занятого привычной рутиной, кажется ему странным. До боли иррациональным. На лице Луканиса отражается тень застарелой боли и тоски. Это не остаётся незамеченным Джином, и тот взволнованно берёт Луканиса за руку и оставляет на его ладони поцелуй. — Что такое, amore mio? Опять ночные кошмары? — Джин лёгким движением касается Луканиса и гладит его по щеке. — Можно и так сказать, — тихо отвечает Луканис, не сводя своего взгляда с Джина. — Который час? — Пол первого, — отвечает Джин и тянет Луканиса за собой. — Давай, садись. Кофе и завтрак помогут тебе прийти в себя. Луканис не противится. Садится на высокий стул и продолжает смотреть на Джина — живого, улыбающегося, тоже немного уставшего. Странно осознавать, что его можно потерять… снова. Джин принимается готовить кофе, зовёт слуг и приказывает им подать хозяину завтрак, а затем оборачивается обратно к Луканису и утомлённо вздыхает. — Тейя и Катарина уже почти закончили приготовления к Сатиналье, — буднично сообщает Джин. — Осталось дело за малым — приодеться и пережить этот проклятый день. Луканис хмыкает, отмечая про себя, что Джин прав в своих словах. Пережить. Самое сложное, что им сегодня предстоит сделать, но как? И тут ему приходит в голову мысль, от которой он оживает. — Может, ты сегодня останешься дома? Почитаешь книгу или поспишь, а когда я вернусь, то мы выпьем вина и отметим Сатиналью только вдвоём? Брови Джина ползут вверх. Он одновременно рад и удивлён внезапной идее Луканиса. — Ты серьёзно? — радостно вопрошает он. — А как же гости? Я думал, нам обязательно быть там вдвоём. — Я справлюсь, — тихо говорит Луканис. — А ты… просто побудь в безопасности. — Ладно… — Джин удивлён, но не спорит. Очевидно, что его нежелание появляться на празднике по случаю первого дня Сатинальи больше, чем желание разбираться в мотивах Луканиса оставить его дома. Вместо того чтобы спорить, Джин возвращается к приготовлению кофе. Он достаёт с верхней полки навесного шкафчика любимую чашку Луканиса — ту самую, с трещинкой у ручки, — и наполняет её крепким чёрным кофе — всё как любит Луканис. Оборачивается и подаёт ему напиток. Луканис протягивает ладони к чашке, едва касаясь пальцами его руки. Движение выходит нежным, почти интимным, и Джин не может сдержать своей улыбки. — Ты такой странный, — замечает Джин. — Вчера ночью целовал меня, пока я спал, а сегодня позволяешь мне побездельничать дома. Что изменилось? Грудь Луканиса прошивает внезапной вспышкой страха. Желудок сворачивается в тугой узел, а сердце делает болезненный кувырок. Он так близок к тому, чтобы рассказать Джину обо всём. Стоит только раскрыть рот и начать говорить, но вместо этого он молчит, погрузившись в свои воспоминания. Прощальные слова, бледное тело на погребальном костре, пустая, холодная постель — случившееся навечно останется в сознании Луканиса, подобно болезненному шраму, будет преследовать его во снах, даже если ему удастся изменить ход времени. Ключевое — если. Это простое условие сводит Луканиса с ума, не позволяет взять себя в руки, чтобы не выдать себя перед Джином, который не знает всего, что грядёт. Знание будущего — пропасть, разделяющая Луканиса и Джина. Он ощущает, как эта линия отчуждения врезается между ними всё глубже. Луканис чувствует себя оторванным от этого дня, словно путник, очутившийся не в своём времени, чужой среди радости, которая ему не принадлежит. Он так хочет сократить это расстояние, но вселенной всё равно на желание обычного смертного. Вселенная не слушает молитв. Она сплетает нити времени — и сейчас её узел затягивается вокруг Джина и Луканиса, подобно удавке. Время утекает. Луканис чувствует это так же явно, как и отстранённость от Джина, живущего в блаженном неведении, где всё кажется возможным. Это чувство прорастает в тоску — ядовитую, мучительную, ставшую его постоянной спутницей. Эта отсрочка, маленькая, наполненная счастьем и целительным присутствием Джина, лишь обостряет желание Луканиса защитить его ото всех опасностей этого мира. Он хочет быть с ним. Стать частью его мира — простого, привычного, в котором нет места убийце, вознамерившемуся оборвать жизнь. Есть только предвкушение праздника, утренняя рутина, любимый рядом — чуть странный, уставший, но всё тот же. — Луканис? — Джин зовёт его по имени и с тревогой в глазах смотрит на лицо Луканиса. — Что-то случилось? — Не бери в голову, mi amor, — Луканис спешит натянуть на лицо маску невозмутимости. Принимается за свой кофе, отпивает и ставит чашку обратно на стол. — Просто не выспался. — Тогда поешь хотя бы немного, а то выглядишь болезненно, — хмурится Джин и медленно опускается на стул рядом с Луканисом. — И когда ты успел так исхудать? Луканис замирает на мгновение с осознанием, что он даже не заметил, когда слуги принесли ему завтрак. — Я не голоден, — качает головой Луканис. Страх из-за предстоящего вечера вызывает в его желудке болезненную тошноту. — Просто хочу попить кофе. Джин тяжело вздыхает и тянется к волосам Луканиса, взъерошивает его волосы и касается губами его лба. Заботливый, думает Луканис, проверяет, не заболел ли он. Но он не болен, он просто вне себя от тревоги, однако свои мысли он оставляет при себе. — Тогда, может, чуть позже, да? — спрашивает с заботой Джин. — Главное, чтобы ты что-нибудь поел перед выходом, а то напьёшься вина на голодный желудок и свалишься где-нибудь за портьерой. Кто будет присматривать за тобой, пока меня не будет? Луканис вымученно улыбается. Он почти забыл, каким бывает Джин, когда заботится о тех, кто ему дорог. Раньше всё было иначе. Луканис заботился о Джине — готовил ему завтраки, обеды и ужины, кутал в плед, когда тот мёрз. Следил, чтобы Джин высыпался и не тревожился по пустякам — Луканис знал, как легко тот может волноваться. А теперь… всё иначе. Словно их жизни перевернулись с ног на голову. Луканис никогда не придавал этому особого значения — принимал как должное. Но теперь, после всего случившегося, он видит Джина иначе. Какой он самоотверженный, заботливый, удивительно зрелый, несмотря на возраст. Это открытие наполняет израненное сердце Луканиса теплом и заставляет его любовь расцветать с новой силой. Где же предел его чувств? Сколько его сердцу под силу вынести? Луканису кажется, что его любовь бесконечна — как само время, безгранична, как вселенная. — Чуть позже, — соглашается Луканис и смотрит умоляюще. — А пока побудь со мной. Пожалуйста. — Конечно, как и всегда, — Джин улыбается, и Луканис замечает на его носу несколько бледных веснушек. Он не может устоять перед желанием поцеловать его. Не так как ночью — почти целомудренно. Луканис тянется к Джину и, нежно касаясь пальцами его лица, вовлекает в поцелуй. Долгий, чувственный, в котором сплетаются все чувства, переполняющие его израненное сердце. Луканис не обмолвился словами о том, как скучал. Как не мог уснуть, обнимая его подушку, среди безрадостных, чёрных от горя ночей. Как днём, сидя в их спальне, часами смотрел в огонь и тосковал. Он думал о Джине каждую проклятую минуту той разлуки. Луканис поднимается со стула и тянет Джина за собой. Ведёт его наверх в их спальню, плотно закрывает входную дверь и, обернувшись к Джину, неподвижно стоящему на месте со смесью предвкушения и заинтересованности на лице, толкает его назад, заставляя сесть на диван у камина. Луканис садится на диван сам, надвигается на Джина, вынуждая его подстраиваться под него. Привлекает к себе, обхватывает его лицо ладонями, вовлекает в поцелуй, очередной, наполненный обещанием, которое он намеревается держать до последнего, с надеждой, что всё ещё возможно исправить. Джин не остаётся в стороне, отвечает на поцелуй сторицей, перехватывает инициативу на себя. Хватается за запястья Луканиса, направляет его руки к себе на талию, а сам садится на него сверху. Обнимает руками, оглаживая кончиками пальцев нежную кожу за ушами. Кажется чутким, податливым, будто сам воздух разогревается от его прикосновений. На секунду Джин отстраняется от Луканиса и тянется к отвороту своей рубашки, пальцы касаются пуговиц, но Луканис останавливает его. — Нет, Джин, не сейчас, — голос Луканиса пропитан грустью. Джин несколько мгновений смотрит на него озадаченно, словно это не то, чего он ожидает прямо сейчас. Его не покидает стойкое ощущение неправильности происходящего. То, какой Луканис задумчивый и отстранённый, витающий где-то далеко в своих мыслях. Он встревожен — Джин чувствует это своей кожей и предпринимает попытку выяснить, в чём дело. Пристально всматривается в черты лица Луканиса, безуспешно ищет там ответы на свои вопросы. Луканис молчит, лишь берёт ладони Джина в свои и отмечает каждую поцелуями. Целует нежную кожу на запястье, где отчётливо прослеживается ниточка его пульса. — В чём дело, Луканис? Ты не хочешь меня? — голос Джина кажется Луканису встревоженным, расстроенным, а сам он весь — в смятении, ведь он никогда не отказывал ему в ласке. Но он не хочет пользоваться им, не сейчас, когда будущее ещё скрыто за пеленой неизвестности. Он просто хочет побыть рядом, растянуть минуты перед уходом. Запомнить его — живого, заботливого, любящего. Такого, каким он есть сейчас. — Я… хочу, — шепчет Луканис, — просто не сейчас. Не так. — Луканис, ты… пугаешь меня, — Джин встревожен, и Луканис чувствует, что ему нужно больше стараться не выдавать своих истинных чувств, всей правды, которая тяготит его. Ему нужно быть более непринуждённым, но Джин перед ним так открыт, так уязвим, и Луканис чувствует, как в груди вспыхивает вина — острая, неотступная. Ему хочется искупить её, хоть как-то. Он тянется к нему за очередным поцелуем, отвлекает его внимание, обнимает крепко, почти отчаянно, но сейчас это движение пропитано лишь любовью, наполнено нежностью, словно он хочет сказать: «Не бери в голову. Я останусь тут. В этом мгновении. С тобой. Столько, сколько смогу. И если нам суждено будет расстаться — я вернусь. Попытаюсь снова». Они сидят так часами. Луканис отмеряет каждую секунду по капле, солнечный свет переливается в комнате, подобно золотому песку в часах. Он не отстраняется от Джина ни на миллиметр, даже несмотря на то, что, по мнению Злости, он тратит драгоценные минуты попусту. Демон материализуется, как и всегда, в дальнем углу спальни, нервно мерит пространство шагами, подначивает Луканиса сделать хоть что-то, но тот непреклонен. Он и так делает всё, что возможно: ограждает Джина от грядущего, прячет в коконе своих объятий, прижимает палец к губам, умоляя демона умолкнуть. Ещё немного. Дай мне ещё немного времени с ним. Когда их время подходит к концу, Луканис позволяет Джину отстраниться. Он помогает ему облачиться в праздничный костюм, скрывает его лицо за маской, не может налюбоваться им. — Ты такой красивый, amore, — шепчет Джин, заключив лицо Луканиса в свои ладони. Он улыбается, словно с лёгкой грустью, проводит пальцами по воротнику его накрахмаленной рубашки, поправляет кисточку его парадного плаща. Оглаживает руками грудь и делает шаг назад, критично осматривая своего возлюбленного. Сердце Луканиса отбивает неуверенный, тревожный ритм, его тело дрожит от напряжения и предвкушения. — Скоро всё это закончится, — тихо говорит он, больше сам себе, нежели Джину. Тот кивает в ответ. — Пока ты развлекаешь знать, я подберу вино для нас, — говорит Джин и опускается на край дивана, устало подперев щеку рукой. — Ладно, — кивает Луканис и делает глубокий вдох, собираясь с силами. — Обещай, что не полезешь в погреб один, хорошо? — говорит он последнее напутствие, прежде чем выйти за дверь. — Что со мной сделается? — Джин смеётся, глядя на Луканиса, стоящего в дверях. — Я же дома. — Всё равно где, — добавляет напоследок Луканис. Он оборачивается в последний раз, но тот уже отвернулся к огню. Он задерживает взгляд, словно в последний раз вдыхает этот образ — и только после этого выходит за дверь. Величественный оперный зал Делламорте сверкает огнями. Хрустальные люстры пылают над головами, отражаясь в полированном мраморе пола, зеркалах и бокалах с вином. Бархатные шторы, золочёные карнизы, музыка скрипок — всё кажется таким же, как в прошлый раз. Но для Луканиса мир будто утрачивает насыщенность: цвета тусклы, звуки будто приглушены. Он проходит мимо гостей, не узнанный из-за маски, но сам узнаёт всех — каждую маску, каждое движение. Он вдыхает, расправляет плечи. Надевает улыбку. — Луканис, ты один? — голос Тейи выводит его из задумчивости. Она появляется рядом в вечернем платье цвета морской волны, украшенном вышивкой в виде перьев. В её волосах сверкают ониксовые заколки. — Джин приболел, — отвечает он с лёгкой гримасой. — Простыл. Остался дома. — Как жаль. Передай ему мои наилучшие пожелания. — Она сдержанно улыбается, но её взгляд на мгновение цепляется за напряжение в его лице. К ним подходит Виаго — статный, строгий, с маской, не скрывающей прищуренных глаз. — Луканис, — кивает он. — Ты один? А где Джин? — Взгляд Виаго на мгновение становится острым, словно лезвие клинка у горла. Луканис этого не видит, но чувствует, что тот хмурится, недовольный тем, что на приёме отсутствует выходец из его Дома. Наверняка думает, что отсутствие Джина бросает тень на Дом де Рива. — Простудился, — коротко отвечает Луканис, глядя на то, как раздражение и разочарование Виаго растёт, как на дрожжах. — Что, всё настолько плохо? Не мог он потерпеть пару часов ради Сатинальи? — Я решил, что ему лучше остаться дома, — голос Луканиса сквозит властностью и собственничеством. Он пронзает строгим взглядом Виаго, говоря, что Джин теперь принадлежит ему. Виаго отступает, чувствуя угрозу, но не оставляет без внимания настороженность Луканиса. — Что-то случилось? — тут же перехватывает Тейя. — У тебя глаза бегают. Луканис отвечает не сразу. Его взгляд скользит по толпе: танцующие пары, прислуга с подносами, маски, блеск металла и шёлка. — Среди нас убийца, и это не метафора, — говорит он и останавливает свой взгляд на Виаго, который тут же принимает его слова всерьёз. Тишина повисает между ними на полвздоха. — Ты уверен? — Тейя напрягается, её губы сжимаются. — Да. Будьте начеку, — говорит Луканис и, чтобы не быть скомпрометированным, берёт с подноса проходящего мимо слуги бокал с вином. — Тогда действуем тихо, — Виаго сжимает челюсть. — Без паники. Ты заметил кого-то? — Пока нет. Я держусь настороже. — Мы разделимся, — решает Тейя. — Я зайду с южного балкона. Виаго — ближе к оркестру. Ты оставайся в зале. Если кто-то попытается подойти к тебе — действуем. — Спасибо, Тейя, Виаго. — Пятый и Восьмой Когти коротко кивают в ответ и теряются в толпе. Луканис остаётся в зале — пьёт понемногу, улыбается, обменивается пустыми фразами. Но сердце грохочет в груди, ладони потеют под перчатками. Он будто сам становится часами: каждое движение — отсчёт. И вот — взгляд. Маска в углу, слишком неподвижна. Незнакомец. Луканис делает вид, что не замечает. Медленно отступает на два шага. Ещё. И тогда — вспышка движения. Блеск лезвия. — Сейчас! — кричит Тейя из-за колонны. Всё происходит стремительно. Кинжал вылетает из руки нападавшего, но в этот раз — не достигает цели. Лезвие с глухим звоном врезается в колонну, скользит по мрамору. Виаго сбивает убийцу с ног ударом плеча. Гости кричат, отступают. Стража бросается вперёд. Всё — в дымке, в звуках, в движении. Луканис смотрит, как нападавшего скручивают. Его сердце бешено стучит, но глаза — не на сцене. Он уже разворачивается. Уже идёт прочь. Он должен вернуться домой. Усадьба Делламорте тонет в темноте: высокие арки, запертые окна, отблески фонарей на чёрных стёклах. Внутри — тишина. Ни звука. Луканис почти бегом поднимается по лестнице, на ходу срывая маску, перчатки. Дыхание сбито. Сердце громко стучит в висках. Он врывается в спальню. Пусто. Камин догорает, в воздухе повисает аромат винного пара. На столике — два бокала, открытая бутылка. Всё, как должно быть. — Джин? — зовёт он. Тишина. Он бросается в ванную. Дверь чуть приоткрыта. Луканис толкает её — и замирает. На холодной плитке, под угасающим светом, лежит Джин. Его волосы мокрые, тёмные пряди разбросаны по полу. Лицо спокойно, будто он просто уснул. Но кровь у виска оставляет на мраморе бурое пятно. Поскользнулся. Упал. Ударился. Один. Мир сжимается в точку. — Нет… — вырывается из груди. Он падает на колени. Трясущимися пальцами прикасается к шее. Нет пульса. Нет тепла. — НЕТ! — хрипло, отчаянно. — Нет, нет, нет… Он хватает Джина, прижимает к себе, трясёт, как будто может вырвать его из лап смерти. Целует лоб, лицо, руки. Плачет. Шепчет: — Я поймал его. Я предотвратил убийство. Почему? Слёзы падают на безжизненное лицо. Он гладит его, прижимается лбом к виску, застывает. Время перестаёт существовать. — Прости… Я опять не успел… Время расползается, как ртуть. Он лежит с Джином, снова и снова повторяя его имя, пока в комнате не остается только шёпот и огоньки тлеющих углей. А потом — тьма. И всё начинается сначала.