Петля

Зал Архонта, в котором Дориан и Драконы Тени решили проводить ритуал, напоминает скорее храм, нежели место для ритуалов. Высокие потолки теряются в полумраке, поддерживаемые величественными колоннами, покрытыми магическими рунами, светящимися в сумраке. Окружающее пространство пульсирует от магии, наполняя его еле уловимым гулом; воздух тяжёлый, вязкий — толком не вдохнуть. Пол из чёрного мрамора отражает свет свечей, парящих прямо в воздухе. Запах воска смешивается с терпким ароматом лириума. Стены зала испещрены изображениями драконов и первых магистров — картины прошлого, повествующие о самых громких победах Империи и говорящие о её огромных амбициях. В центре зала, склонившись над полом, Дориан вырисовывает пентаграмму. Тонкая кисть, смоченная в растворе угля и лириума, скользит по камню с ювелирной точностью. Сложные линии переплетаются в изящный узор, и с каждым мазком вспыхивает мягкое свечение, будто сама магия наблюдает за его движением. Вокруг пентаграммы уже лежат предметы: сильверитовое кольцо Джина, простое, но сияющее обещанием вечной любви; кинжал из клыка виверны, чья рукоять ещё хранит тепло первых чувств; и наконец, острый клинок с потайной камерой для яда на конце — тот самый, что отнял жизнь Джина. Луканису пришлось приложить немало усилий, чтобы его добыть. Виаго, осторожный и недоверчивый, раскусил его ложь с первого взгляда. Тейя же с заботой пыталась убедить Луканиса оставить идею с поиском клинка. По её мнению, это оружие не принесло им всем ничего, кроме боли, и потому было бы лучше, чтобы клинок оставался утерянным. Но Луканис был упрям. Он ненавидел это оружие — и всё равно держал его в руках, потому что знал: ритуал потребует именно тот клинок, чьё лезвие впитало кровь Джина. Дориан завершает последние линии по краям круга, вплетая в них силу. Магия отзывается светом и пульсацией. И в это напряжённое, почти священное молчание шаг за шагом входит Нэв. Она приближается осторожно, словно боится потревожить воздух. Её голос тихий, сдержанный, но в нём дрожит неуверенность: — Ты и правда собираешься это сделать? Луканис отводит взгляд от пентаграммы и кивает. Он пытается заговорить, но замолкает, чувствуя, как внутри всё стягивается узлом. Затем выдыхает: — Прежде чем всё начнётся… — начинает говорить Луканис и умолкает на полуслове, чувствуя себя взволнованным и неловким. — Ты можешь объяснить, как всё работает? Нэв тяжело вздыхает со смятением на лице, потому что не знает, чего ей хочется больше — больно стукнуть Луканиса за легкомысленность или обнять. — Время — это река, Луканис. Представь: её исток — начало всего сущего и устье — конец всего. Притоки — это события, которые формируют нашу реальность. Ты отправляешься как раз туда. Если тебе удастся изменить приток, то он изменит всё течение реки времени. — Тогда ты даже не вспомнишь об этом. Никто не вспомнит. Будет только память о том, как мы с Джином живём вместе, смеёмся, я ворчу на него из-за его кулинарных преступлений. Ты будешь счастлива. Обещаю, что навещу тебя, когда всё это закончится. Нэв не отвечает. Только обнимает — крепко, как в последний раз. — Мне жаль, — шепчет она. — За всё. За Джина. За то, что не смогла остановить тебя. И за то, что сейчас прощаюсь. Луканис сжимает её ладонь. Крепко, будто через прикосновение хочет передать ей чуточку уверенности, хотя его самого бьёт мелкая дрожь из-за волнения. Нэв отступает. Медленно, почти не мигая, занимает своё место у круга. Остальные уже ждут. Ритуал начинается не со слов — с дыхания. С глубокого, сдержанного вдоха, что берёт начало в самом нутре, стянутом страхом и решимостью. Магия просыпается. Она шепчет с высоты колонн, искрит по рунам, тянется из самого камня. Зал Архонта дрожит — не от ветра, не от времени, а от напряжения, скапливающегося между мирами. В центре пентаграммы, начертанной рукой Дориана, лежит Луканис. Он наблюдает, как над ним начинает сгущаться магия, тёплая, словно живая, искрящаяся от песнопений заклинаний, творимых Дорианом, Нэв и Змеем. Пол из чёрного мрамора под ним контрастирует с теплом вихрей магии, холод проникает внутрь, страх уютно сворачивается клубком у сердца, вымораживает Луканиса до костей. Он не жалуется. Это — путь. Дориан стоит у вершины круга с поднятыми руками. Магия струится меж его пальцев, превращаясь в яркое лириумное свечение. Его голос, строгий и уверенный, звучит торжественно и чарующе. Каждое его слово отзывается в воздухе вибрацией, каждый слог приказывает магии подчиниться. Нэв стоит слева, крепко прижимая к груди сосуд с жидким лириумом. Из тонкого горлышка вырываются прозрачные нити, медленно вплетаясь в линии на полу, словно река врезается в сухую землю. Её лицо напряжённое, губы дрожат от сосредоточенности. Она говорит вполголоса, почти шепчет, но её шёпот, полный неведомой силы и нежности, пронизывает зал так же глубоко, как заклинания Дориана. Змей — по правую сторону. Кажется, он не издаёт ни звука, под маской, скрывающей его лицо, этого не понять. Он не шевелится, будто вырезан из чёрного мрамора. Но по его коже, закрытой мантией, сквозь ткань вспыхивают и гаснут магические знаки. От него исходит сила — густая, вязкая, тёмная, почти пугающая. Сила, которой больше нет имени, но чья кровь всё ещё помнит, как гнуть время и пространство под себя. Луканис лежит, не шевелясь, как статуя, принесённая в жертву давно забытому богу. Его тело словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого движения. Воздух над ним вибрирует. Он слышит это — не ушами, а грудью, костями — чувствует магию. Сначала — как лёгкое покалывание по коже, как озноб. Потом — как давление изнутри. Плотное, тяжёлое, слепящее. Волны силы прокатываются по его телу, обжигают дыхание. Где-то на грани сознания Луканис ощущает, как пентаграмма больше не просто рисунок: это механизм. Устройство времени, вращающееся вокруг его тела и души. Он хочет закричать, но рот будто зашит. Всё тело сжимается в судороге, но он не может пошевелиться. Не страх даже — чувство, будто он умирает не телом, а разумом. Луканис видит смазанные силуэты: Дориан над ним — чёткий, как клинок; Нэв сбоку от него — тёплая и живая; Змей в ногах — подобно ночному кошмару, стоящему на страже. Их магия тянется к нему, пронизывает, связывает с каждой руной, с каждым предметом, лежащим рядом. Луканис хочет закрыть глаза. Его желание медленно перетекает от его разума к телу и остаётся неисполненным. Он словно прикован невидимыми цепями к магическому кругу. Его сопротивление выходит бесполезным, но оно и не имеет смысла. Он дал согласие. Отдал себя. Луканис делает рваный вдох, и пространство перед его глазами смазывается, исчезает за пеленой тьмы. Мир, каким он его знал, схлопывается в точку. Ни звука, ни цвета, ни запаха. Луканис ощущает себя так, будто он падает, но без ощущения падения. Пространство вокруг него трескается, как лёд. Сквозь щели он видит — не свет и не тьму, а моменты: обрывки жизни, дрожащие картины, затянутые дымкой. Вот Джин. Вот он сам. Вот река, по которой течёт всё, что было. Он должен выбрать? Или выберут за него? Постепенно он чувствует, как его собственное «я» начинает медленно расплетаться — как нить, которую перематывают обратно. И в этом распаде есть что-то страшное и прекрасное. Он чувствует, как становится временем, его частью — бесконечным потоком, одновременно везде и нигде. Луканис закрывает глаза, или ему кажется, что он их закрывает. Ничто поглощает его без остатка. Ни мыслей, ни чувств. Но затем он словно просыпается от долгого сна. Сначала — пустота. Затем мир обрушивается на Луканиса лавиной. Свет — не свет, а холодный порыв, царапающий, как ледяной ветер. Он гудит в ушах, рвётся в разум. Звуки — будто кто-то медленно перелистывает тысячи страниц одновременно. Пространство складывается и разворачивается, меняется местами, прыгает, как нервный пульс. А затем тишина. Словно мир снова протягивает к нему руку и в этот раз сжимает крепко, до боли в костях. Луканис захлёбывается воздухом, как новорождённый, подаётся вперёд и ощущает тело. Тяжёлое, дрожащее, настоящее — со всей своей болью и плотью. Ощущения под кожей знакомые, но всё ещё смазанные. Ткань простыни под пальцами — тёплая, немного влажная, гладкая. Свет густой и холодный — луна просачивается сквозь тяжёлую портьеру. Струится по знакомому изгибу мебели. Луканиса настигает прозрение: он в своей собственной постели. Рядом, на спине, с полуоткрытым ртом и растрёпанными волосами спит Джин. Одна рука закинута над головой, вторая вытянута в сторону Луканиса, почти касаясь его плеча. Он кажется нереальным. Призраком. Сном. Луканис не шевелится, просто смотрит. Это не иллюзия. И в этот миг все стены внутри него рушатся. Горло сжимает, дыхание сбивается. Слёзы подступают стремительно, без предупреждения. Луканис зажимает рот ладонью, чтобы не всхлипнуть, не нарушить эту крохотную, невозможную тишину. Сколько ночей он просыпался от боли, помня, как Джин лежал так же — но уже холодный. Сколько раз Луканис звал его во снах и натыкался только на его безжизненное тело. А теперь… Луканис теряется во времени, просто лежит, не смыкая глаз, слушая, как Джин дышит во сне. Иногда — тихо, ровно. Иногда — с лёгким храпом, если повернётся неудачно. Он знает каждый звук, каждое движение. И всё равно не может насытиться. Этого достаточно, чтобы не уснуть. Но недостаточно, чтобы перестать дрожать внутри. Когда терпение Луканиса подходит к концу, он поворачивается к нему боком. Тихо и осторожно протягивает руку и, не прикасаясь, зависает в нескольких сантиметрах от ключицы. Только наблюдает. Бледный лунный свет скользит по телу Джина, очерчивая его скулу, линию подбородка, изгиб плеча. Такой родной. Такой невозможный. Он всё-таки касается его. Пальцы скользят по щеке, по шее, по тёплой коже за ухом. Потом — по волосам, растрёпанным, мягким, как всегда после сна. Его сердце разрывает от чувств. Воспоминания и чувства накатывают приливной волной. Будто и не было всех этих кошмаров, бессонных дней и ночей, медленного угасания. От его касаний Джин шевелится, но не просыпается. — Mi amor… — шепчет Луканис одними губами. — Mi amore, vivo, aquí… Луканис склоняется ближе, чтобы коснуться губами лба. Задерживается, чтобы поглубже вдохнуть такой родной запах. Потом следует ниже к виску и щеке. В его поцелуях нет страсти, голода по ласкам, лишь мольба: «estás aquí, estás tú, tú respiras». На третьем поцелуе Джин морщит нос, хмурится во сне. — Луканис?.. Голос Джина хриплый от сна. Лицо помятое, когда он щурится, медленно расправляет плечи и глубоко вздыхает. — Что ты делаешь?.. Луканис не даёт Джину договорить и целует его снова с мягкой настойчивостью, без привычного сарказма, без намёка на игру. Будто боится, что сон развеется, если он остановится хоть на секунду. — Эй… — Джин улыбается, всё ещё сонный. Он тянется к Луканису рукой и в сумраке ищет его ладонь, а найдя, оставляет на её раскрытой части свой поцелуй. — Ты что, решил меня съесть? — Я не могу уснуть, — шепчет Луканис. — Просто… соскучился по тебе, хотел посмотреть, как ты спишь, и быть рядом, когда ты проснёшься. — Ты всегда рядом, глупый. — Джин зевает, не открывая глаз. — Даже когда тебе кажется, что ты весь в своих мыслях и молчишь, как истукан. Джин ворочается в постели, обнимая Луканиса наощупь, зарываясь лицом в его шею. — Дай поспать ещё чуть-чуть… Луканис сжимается от этой фразы, словно его рану прошивает болью, потому что он знает — скоро ничего не будет «ещё чуть-чуть». Скоро всё покатится под откос, и Джин, которого он держит сейчас в объятиях, может умереть, исчезнуть — если он не успеет. Он добился невозможного. И всё, чего он хочет — остаться здесь. Просто лежать рядом, слушая, как Джин дышит. Но время уже пошло. Оно всегда идёт, и он это знает. В ужасе от осознания надвигающейся катастрофы Луканис крепко обнимает Джина, прижавшись лбом к его волосам. Вдыхает его запах, слушает его дыхание, считает удары сердца. Запоминает. До последней капли.