Петля

Луканис открывает глаза с хриплым вздохом. Голова раскалывается — боль тупая, пульсирующая, будто тугой обруч сжимает виски, вторя неровному биению сердца. Перед глазами пелена, мутная и дрожащая, от которой его начинает подташнивать. Всё тело как чужое: тяжёлое, будто налитое свинцом, затёкшее до ломоты. Он замирает, лёжа на холодном деревянном полу, пока знакомые очертания комнаты не проступают сквозь туман сознания. Это не спальня. Это библиотека усадьбы. Тихая, укутанная пылью и воспоминаниями. Луканис медленно поднимает руку, чтобы приподняться, и замирает: пальцы испачканы чернилами, будто он писал во сне. Неторопливо оглядываясь по сторонам, Луканис с усилием поднимается на ноги. Высокие окна, задёрнутые портьерами, пропускают тусклый утренний свет, выхватывая из полумрака позолоченные корешки древних книг. Воздух пропитан запахом пыли, воска и старой бумаги. Половицы жалобно поскрипывают под его шагами. Луканис морщится, пытаясь унять головную боль. Он чувствует себя так, будто провёл ночь за бутылкой виски, хотя точно помнит: вчера он не пил ничего крепче кофе. Впрочем, в последнее время память стала подводить его всё чаще. Это уже третье утро подряд, когда он просыпается не в своей постели. Сначала — пыльный кабинет, потом — алхимическая лаборатория, пропахшая серой и сушёными травами, теперь — библиотека. Он с трудом сдерживает дрожь. Это всё Злость? Или его собственный разум играет с ним злую шутку? В смятении, не понимая, что творится с ним каждую ночь, Луканис яростно трёт пальцы, пытаясь избавиться от чернил, но они въелись в кожу, словно клеймо. Это выводит его из себя. Он слишком измучен — горем, кошмарами, неотступной головной болью, от которой невозможно спрятаться ни днём, ни ночью. Потеря контроля над телом и памятью пугает его сильнее всего. Когда-то Джин был его якорем: он оберегал его сон, увлекал Злость разговорами, приводил Луканиса обратно в постель, возвращал его себе. Теперь же, без его тепла, Луканис тонет в одиночестве, и некому ответить на вопросы, которые он не может разрешить сам. И это совершенно некстати — Луканис не умеет находить компромиссы со своим демоном. Их упрямство, сталкиваясь, только порождает конфликты — изматывающие, бесконечные, бессмысленные. Никто из них не хочет отступать. Каждый цепляется за свою правоту. И каждый раз это заканчивается разрушением — для обоих. Разум Луканиса лихорадочно ищет ответы. Что происходит? Почему каждое утро он просыпается в новом месте, окружённый этим странным хаосом? И, главное, что делает Злость? Словно в ответ на его мысли, у плеча Луканиса возникает знакомый силуэт. Острые черты, пылающий взгляд, в котором нет и следа человечности. Его тёмный двойник. Злость. Он подходит ближе, не торопясь, и останавливается перед Луканисом, скрестив руки на груди. Его присутствие давит — как глыба, как груз вины, как камень на сердце. — Снова ты, — глухо говорит Луканис. Голос дрожит — от усталости, от злости. — Что ты со мной делаешь? Зачем всё это? — Он жестом указывает на пол, испещрённый мелом, пентаграммами и формулами, выведенными с какой-то одержимой точностью. Злость склоняет голову набок, и уголок его губ изгибается в хищной усмешке. — Я исправляю то, что ты считаешь невозможным, — отвечает он. Его голос скрипит, будто ржавый клинок, царапая слух. Это не голос Луканиса, и тем страшнее слышать его. Луканис делает шаг к нему, его глаза вспыхивают в бессильной ярости. — Исправляешь?! — Луканис не выдерживает. Он почти кричит — редкость для него. Но Злость словно нарочно доводит его до грани. — Ты не можешь вернуть Джина! Ты не всесилен, и я тоже! Его нет, Злость! Смерть — не ошибка, которую можно зачеркнуть! Прекрати это! Слова Луканиса, сказанные с отчаянием в голосе, нисколько не трогают Злость. Он смотрит на Луканиса с непрошибаемым спокойствием, словно его слова — лишь ветер, гуляющий по пустошам. — Ты ошибаешься, — возражает он. — Есть пути. Я ищу их. — Пути? — Луканис трёт лицо руками, его пальцы оставляют чернильные пятна на лице. — Это безумие! Джин ушёл, Злость! Ушёл! И никакие твои поиски не вернут его! Прекрати мучить нас этими бессмысленными надеждами! Злость не шевелится, остаётся на месте, словно высеченный из камня, даже несмотря на бессильный крик Луканиса, его мрачный настрой, упрямое нежелание признавать его правоту. Луканис не хочет его слышать, впрочем, как и всегда, но Злость слишком долго пробыл в материальном мире, чтобы поддаваться на провокации. Слишком очеловечился. Его упрямство всё ещё остаётся частью его эмоционального аспекта, но методы становятся более изощрёнными, а внезапное спокойствие, которое для него несвойственно, становится для Луканиса бичом похлеще его всплесков ярости от нежелания признавать очевидные факты. Это невыносимо для Луканиса, но он слишком измучен, чтобы воевать со своим демоном, вознамерившимся провернуть невозможное. — Надежда, — говорит Злость, словно пробуя слово на вкус. В его тоне мелькает тень чего-то глубокого, почти человеческого. — Мне неведомо, что это. Но я не остановлюсь. Я найду способ вернуть его. Для тебя. Луканис замирает, тяжело дыша. Он вглядывается в Злость — пытается уловить хоть тень сомнения, признак того, что тот просто несёт чушь. Глупый вызов природе, очередной бунт, детская попытка перечить неизбежному. Но нет. Злость спокоен. Уверен. Слишком серьёзен для того, кто обычно кричит и требует. Это и пугает. — Для меня? — шепчет Луканис, и его голос дрожит. — Или для тебя, Злость? Что ты хочешь доказать? Что ты сильнее смерти? Луканис отворачивается, не в силах больше смотреть на лицо, так похожее на его собственное, но чуждое ему — лишённое любви, горя, тепла. В нём не отражается ни одного из тех чувств, которые день за днём разрывают его изнутри. Он подходит к книжному шкафу, наклоняет голову и прижимается лбом к холодному дереву. Древесина отдаёт прохладой, но не приносит облегчения. Пальцы Луканиса судорожно сжимаются в кулак, цепляясь за рукав, и оставляют на ткани новые пятна чернил. — Я устал, — выдыхает Луканис. — Устал спорить. Злость шагает ближе, беззвучно, будто он — сгусток намерения, ставший телом. Его тень ложится на Луканиса, как покров. — Тогда позволь мне. Искать за нас обоих, — говорит он упрямо. — Мне не нужна твоя вера. Или, как вы это называете. Просто… не мешай мне. Луканис закрывает глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Ему хочется закричать, ударить, выдрать Злость из своего тела, вычеркнуть его из жизни. Но он лишь молчит, прислушиваясь к скрипу половиц и далёкому гулу ветра за окном. Когда он, наконец, оборачивается, Злости уже нет. Комната пуста, но его слова всё ещё висят в воздухе — тяжёлые, вязкие, как эхо. Луканис в изнеможении опускается на колени. Он подбирает с пола одну из книг, рассыпавшихся по полу. Его пальцы подрагивают, когда он раскрывает её и утыкается взглядом в строки, лишённые для него смысла. — Может быть, ты прав, Злость, — шепчет он в пустоту. — Может быть, есть шанс. Но я боюсь поверить в это. Следующей ночью Луканис снова просыпается в библиотеке. Его пробуждение резкое, как удар, — он приподнимается на полу, жадно хватая ртом воздух, и тут же замирает, оглядываясь. Вокруг царит хаос: древние книги валяются на полу, их страницы трепещут от сквозняка, набегающего со стороны сада. Промозглый ветер Верименсиса треплет тяжёлую портьеру, заставляя её вздыматься от порывов, словно призрак в окне. Холод пронизывает Луканиса до костей, и его начинает бить мелкая дрожь. Он поднимается на ноги и быстрым шагом подходит к окну, закрывая открытую настежь створку. Обернувшись, Луканис лихорадочно оглядывает пространство библиотеки. Стеллажи, обычно аккуратно заполненные, теперь выглядят так, будто по ним прошёлся ураган. Пентаграмма и магические формулы, которые стёрли слуги по его приказу ещё днём, вернулись на место. Их тонкие линии кажутся живыми в тусклом свете единственной свечи, упрямо горящей во тьме. Луканис проводит рукой по лицу, ощущая шероховатость на коже от мела. Его сердце сжимается от смятения. Что Злость делал, пока он проваливался в объятия своих кошмаров? Луканис подходит к ближайшему раскрытому фолианту, лежащему на полу. На обветшалой, потерявшей былой блеск обложке красуется надпись «Chronos Arcanum». Другие книги, разбросанные вокруг, носят такие же загадочные заголовки: «Notio Temporis», «Mutatio status processuum alchemiae». Луканис хмурится, не понимая ни слова, но уверен, что это дело рук Злости. Луканис оборачивается и подходит к столу. Среди кипы исписанных листов он замечает очередной открытый на середине фолиант. Его обложка потрёпанная, как и у разбросанных по полу книг, страницы жёлтые от времени. Этот фолиант кажется Луканису более древним и зловещим, чем все предыдущие. Луканис аккуратно берёт его в руки, будто фолиант может в любой момент проклясть его, и пальцами, испачканными мелом, перелистывает текст. Слова перед его глазами сливаются в витиеватый узор, но одно словосочетание выделяется среди прочих — Ritus Viatoris Temporis. Луканис перечитывает название снова и снова, затаив дыхание. Неужели это ритуал, способный переписать прошлое… Неужели Злость всё это время искал это? — Это то, что ты задумал? — шепчет Луканис в пустоту, но ответа нет. Злость не появляется. Он оставляет его наедине — с книгой, с мыслями, с вопросами без ответа. Луканис сжимает фолиант и выходит из библиотеки, стараясь не наступать на пентаграмму, будто та может ожить под его ногами. Ноги ещё ватные, тело будто чужое, но он идёт, не оглядываясь. В спальне Луканис аккуратно кладёт книгу на кофейный столик перед камином и садится на диван. Долго смотрит на фолиант, как будто тот вот-вот зашевелится, задышит, заговорит. Свет от тлеющих углей в камине падает на страницы, подсвечивая древний текст. Луканис осторожно протягивает руку и проводит пальцем по строчкам, но смысл текста ускользает от него, как дым. И всё же мысль о ритуале не отпускает его. А что, если?.. Что, если возможно вернуться? Что, если можно увидеть Джина — живого, смеющегося, тёплого? Увидеть его улыбку, услышать его голос, сказать то, что не успел… Луканис одёргивает руку от страниц фолианта, чувствуя, как в груди зарождается тепло — слабое, почти неощутимое. Надежда. Луканис снова протягивает руку и медленно листает страницы фолианта, вглядываясь в строки. Его пальцы, всё ещё испачканные мелом, с бледными следами от чернильных разводов, мелко дрожат. Но теперь это не страх или бесконечная усталость, а решимость. Если Злость прав и ритуал реален, то прошлое, возможно, не утеряно. Его можно переписать. С этими мыслями, которые мечутся в его голове, как мотыльки у огня, Луканис сидит неподвижно, едва дыша. В его груди неровно бьётся сердце. Новая цель и крошечный огонёк надежды возвращают Луканиса к жизни. Сейчас он совершенно не представляет, что ему делать со всем этим, но одно он знает точно: он найдёт ответы — со Злостью или без него. А пока пора заварить крепкий кофе и приниматься за работу.