Петля

Нэв покидает усадьбу последней. Она остаётся с Луканисом ещё на несколько дней после похорон, но затем возвращается к себе домой. Луканис сам прогоняет её, сетуя на то, что ему не нужна нянька. Говоря подобное, он обманывает себя, потому что стоит её шагам — медленным и тяжёлым — затихнуть с последним эхом в пустой усадьбе, а двери захлопнуться с глухим стуком, как тишина обрушивается на Луканиса, подобно каменной плите. Он остаётся один в своей комнате, где царит полумрак. Свет свечей на прикроватной тумбочке дрожит, отбрасывая длинные тени. За окном воет ветер и льют сезонные дожди, тарабаня по стёклам, плотно занавешенным тяжёлыми портьерами. Каждую ночь Луканис просыпается в панике. В груди — пустота и холод, во рту — металлический привкус. Он задыхается, пытается отдышаться, будто только что вынырнул из воды. Он не спит, потому что боится. Вместо сна — кофе. Крепкий, горький, обжигающий. Луканис пьёт его без счёта, только бы глаза не слипались. Только бы не вернуться туда. Но бессонные ночи — та же пытка. Тело постепенно предаёт его — мысли путаются, руки дрожат. Кофеин не спасает, просто откладывает неизбежное. Луканис медленно сгорает изнутри. И демон это чувствует. Наблюдает. Но Луканис знает: раздражённо ворочается. Не от злости — от бессилия. От того, что не может вырвать его из этой вялотекущей агонии. Снова провалившись в цепкие объятия сна, Луканис просыпается в своей кровати. Какое-то время он неподвижно лежит на месте, не понимая, который час и день. Со всех сторон его окружает густая, непроглядная тьма, и только тлеющие угли в камине озаряют собой крошечный островок у дивана и кофейного столика. Луканис прислушивается к звукам, и ему на мгновение кажется, будто он слышит приглушённую музыку где-то в саду, и машинально оборачивается к окну. Из-за плотных бархатных портьер пробивается яркий свет. Луканис медленно поднимается с кровати и, словно сомнамбула, идёт к окну. Звук его шагов тонет в мягком ковре. Каждое движение даётся с трудом, как во сне. Или это и был сон? Луканис подходит к окну и дрожащей рукой одёргивает портьеру, зажмуривается от яркого света и громкой музыки, что бьёт ему по ушам. Он вздрагивает, напуганный внезапной сменой обстановки. Делает неуверенный шаг, и толпа в ярких, праздничных нарядах и масках, скрывающих лица, мгновенно обступает его со всех сторон. Луканис растерянно оглядывается по сторонам. Всё словно плывёт. Он снова оказывается запертым в своём кошмаре, на дне празднования Сатинальи, но в этот раз без Джина. — Джин? — шепчет Луканис. И бросается вперёд, расталкивая фигуры в масках. — Джин! Голоса окружают его. Лица сливаются в одно огромное пятно. — Это ты его подвёл! — Ты знал, чем всё кончится! — Пошли прочь! — кричит он в ответ, но звуки тонут в гуле голосов. — Джин! Мне нужно найти Джина! — кричит в отчаянии Луканис, и внезапно толпа, словно услышав его мольбу, расступается, обнажая бездыханное тело на мраморном полу. Луканис делает судорожный вдох, когда его настигает узнавание: знакомый дублет, маска, скрывающая бледное лицо, и кинжал, вонзённый в грудь. Это Джин. — Нет… — Луканис падает рядом, прижимается к нему. — Нет, не снова… Дрожащими руками хватается за его одежду, тянет на себя, прижимается к его щеке своей. По мраморному полу ползёт тёмное красное пятно, пропитывая одежду Луканиса, тянется к ногам толпы, окружающей их со всех сторон. — Только не это… — повторяет как заведённый Луканис. — Только не снова. Луканис прерывисто дышит в попытке справиться с наступающими слезами. Принимается нежно гладить Джина по волосам, но внезапно тот распахивает глаза и оборачивается к Луканису. На его губах — засохшая кровь, а взгляд — дикий, обвиняющий, пустой — не имеет ничего общего с привычным нежным взглядом Джина. Этот Джин не знаком Луканису. — Ты подвёл меня! — обвиняюще кричит ему в лицо Джин, и Луканис, напуганный, в ужасе пытается отползти в сторону. Подальше от того, кто теперь носит лицо Джина, говорит его голосом. Он прячет лицо в своих ладонях в попытке отречься от этого кошмара, пока толпа не поглощает его заживо и тьма, кажущаяся теперь спасительной, не настигает его окончательно. Луканис резко садится на кровати, жадно хватая ртом воздух, его руки дрожат, простыни пропитаны холодным потом. Он снова оказывается в своей постели. Подушка Джина, которую он обнимал во сне, тихо падает на пол. Луканис всё ещё дрожит, не в силах отдышаться, когда взгляд натыкается на нечто в углу. У портьеры, где раньше была просто тень, теперь стоит фигура — смутная, тёмная, будто сотканная из мрака самой комнаты. Она не двигается, но её присутствие ощутимо, как холод, ползущий по коже. Злость. Демон смотрит на него — немигающе, с осуждением, впиваясь взглядом. И прежде чем Луканис успевает отреагировать, он выступает вперёд, как вихрь, сверкающий изнутри обидами и яростью. — Ты должен. Что-то. Сделать, — говорит Злость, и его скрипучий голос, отдалённо напоминающий голос Луканиса, твёрд, как камень. — Ты не можешь просто сдаться. Это не в твоём характере. Злость не кричит, но каждое его слово — как пощёчина. Он требует невозможного. Требует, чтобы Луканис исправил то, что не поддаётся изменению. В последние дни он приходит всё чаще, то появляясь в отражении зеркала, то вырастая из теней на полу. Его нельзя игнорировать. Он прилипает к Луканису, как вторая кожа, дышит в затылок, шепчет то, что он пытается забыть. Луканис несколько секунд неотрывно смотрит на демона. Его взгляд мутный от недосыпа, кошмаров и бесконечных выпитых чашек кофе. Ему требуется больше времени, чтобы собрать все свои мысли воедино. — Что я могу сделать? — хрипло выдыхает он спустя несколько долгих секунд. В его словах сквозит бесконечная усталость. — Джин мёртв. Я не могу вернуть его. Всё кончено. — Кончено? — Злость стремительно материализуется рядом с Луканисом, заглядывая ему в лицо. Его упрямство кажется почти осязаемым. — Что это значит? Луканис отстраняется от Злости, пытаясь разорвать дистанцию. Спускает ноги с кровати, подбирает подушку и трепетно кладёт её на своё законное место. Затем встаёт с постели и оглядывает комнату в поисках своей чашки из-под кофе. Злость следует за ним по пятам. — Ты должен найти способ. Ты всегда находил выход. Даже когда всё казалось безнадёжным. Неужели ты сдашься. Сейчас? Луканис качает головой, его движения вялые, почти механические. — На этот раз нет выхода… — тихо отвечает он, и в его голосе сквозит обречённость. — Я не могу вернуть Джина. Он ушёл навсегда. Злость хмурится, его лицо искажается от непонимания. Он — демон упрямства, воплощение настойчивости и нежелания сдаваться, но перед ним стоит нечто, что он не в силах осознать, — человеческое горе, глубокое и бездонное, как пропасть. Для Злости не существует преград, только цели, которые нужно достичь любой ценой. Он не знает, что такое смерть, не понимает, что делать с чувствами Луканиса, которые он не может интерпретировать, с самим Луканисом, который отказывается бороться. — Ты должен продолжать! — настаивает Злость, его голос звучит как приказ. — Ты не можешь позволить этому сломить тебя. Не сейчас. Не после всего. — Может быть, я и был когда-то таким, — шепчет Луканис, опустив взгляд на пустую чашку в своих руках. Погрузившись в свои мрачные мысли. Его пальцы сжимают чашку так сильно, что фарфор тихо потрескивает, словно тоже не выдерживает. — Но теперь я не тот, кем был раньше. Злость упрямо скрещивает руки на груди, его полыхающие лиловым огнём глаза сужаются. — Ты просто не хочешь, — обвиняющим тоном говорит он. — Ты позволяешь этому. Поглотить тебя. Вместо того чтобы бороться. Это не то. О чём мы договаривались. Луканис устало вздыхает и закрывает глаза. Он вымотан от кошмаров, депривации сна и своего горя, и Злость, вместо того чтобы хотя бы просто не мешать, лишь сильнее его истощает. — Я устал, Злость, — хмурится он. — Я так устал. Пожалуйста, уходи. Но Злость не отступает. Он стоит рядом, и его присутствие словно неумолимая стена, которую невозможно обойти. — Я не могу уйти, — говорит он твёрдо. — Я — часть тебя. Я не позволю тебе сдаться. Мы найдём способ, Луканис. Мы всегда находили. Луканис не отвечает. Он сидит, обхватив пустую чашку, и позволяет Злости говорить, не в силах прекратить эту пытку. Он знает: Злость прав. Он всё ещё часть его. Но даже это пламя угасло внутри. Ночи становятся одинаковыми. Кошмары возвращаются — беспощадные, как приговор, не дающие передышки. Злость всегда рядом. Его голос — скребущий, как сухой металл, и каждый раз, когда он говорит, в голове Луканиса будто вспыхивает боль, пульсирующая в висках. Дни растворяются в сером тумане. Нет ни утреннего света, ни вечернего мрака — только бесконечный, вязкий день, в котором время больше не имеет значения. Усадьба молчит. Стены впитали эхо шагов, голосов, смеха. В комнате всё ещё пахнет кофе, но теперь этот запах — не бодрость, а затхлая привычка. Луканис — часть этого. Добровольный узник четырёх стен, окружённый тишиной и памятью. Он один. По-настоящему, безнадёжно один. И ничто — ни Злость, ни даже упрямая решимость — не заполняют зияющую пустоту. Всё, что у него было, ушло вместе с Джином.