Петля

Несколько дней назад жизнь Луканиса рухнула. С тех пор дождь не переставал лить, но в день похорон Джина он прекратился, и солнце выглянуло из-за туч — будто небо решило проводить его в последний путь. Комната Луканиса стала тёмной клеткой: шторы плотно задернуты, воздух спёртый, пахнет застоявшимся горем. Он сидит на краю кровати, не спит, не ест. Лицо осунулось, под глазами тени. В руках — кольцо Джина. Обещание, которое он не смог сдержать. Пальцы судорожно сжимают металл, словно пытаясь удержать ускользающую память. За дверью слышатся шаги. Тейя и Катарина. — Луканис, можно войти? — голос Тейи тихий. По ту сторону — молчание. Тейя вздыхает и толкает дверь. Луканис не обращает на них никакого внимания и сидит неподвижно на краю кровати. Катарина входит следом за Тейей, её осанка прямая, губы сжаты в тонкую линию. — Луканис, — начинает Тейя, подходя ближе, — похороны Джина через час. Ты должен быть там. Луканис оставляет слова Тейи без ответа. Его желудок сжимается в тугой узел от мысли о том, чтобы увидеть его безжизненное тело на погребальном костре. — Он бы хотел, чтобы ты попрощался, — добавляет она, и её голос дрожит. — Я не… — Луканис качает головой. Поднимает на Тейю взгляд, полный боли. Увидев его, пропитанного скорбью и чувством вины, она отшатывается. — Не могу, Тейя. Я хочу запомнить его другим. Полным надежд и планов на будущее. Мы не должны были прощаться. Мы должны были прожить жизнь, полную счастья и радости, а теперь всё это должно сгореть в пламени погребального костра. Катарина делает шаг вперёд, её лицо становится суровым. — Луканис Делламорте, — её тон как всегда твёрд, но в нём чувствуется скрытая теплота. — Ты — глава Воронов. Джино погиб, защищая тебя. Почти его память, как подобает. Луканис сжимает кулаки, его дыхание делается прерывистым. — Это должен был быть я! Это несправедливо! Слова Катарины бьют по нему наотмашь, вскрывая и без того глубокую рану, открывая путь бездне отчаяния. — Ты не виноват, — мягко говорит Тейя и, в попытке подарить ему утешение, пытается взять его за руку, но тот отталкивает её. Делает шаг назад, не в силах справиться со своим горем. Катарина стремительно подходит к Луканису и одной рукой хватает его за плечо, встряхивает, пытаясь привести его в чувство. — Хватит! — её слова, подобно клинку, пронзают сердце Луканиса. — Джино сделал выбор. Не смей обесценивать его жертву. Иди, приведи себя в порядок. Будь на церемонии. Для него. Катарина разворачивается и коротко кивает Тейе, жестом приказывая ей идти следом. Они обе молча уходят, оставляя Луканиса наедине с тишиной и своими мыслями. Он замирает на месте, судорожно дыша. Он кивает в пустоту, сломленный, но полный решимости. Через час Луканис уже стоит у края утёса, где собралась вся их старая команда. Ветер треплет его волосы, но он не замечает холода. Перед ним возвышается погребальный костёр, на котором лежит Джин. Джин одет в чёрно-лиловый костюм, вышитый серебром, с плащом из полуночного бархата. На груди — брошь с переплетёнными перьями. Волосы уложены, лицо спокойно, как будто он спит. Это пугает Луканиса больше всего. Луканис не верит, что это конец. Не может. Будто это дурной сон. Нэв стоит неподвижно, не смея оторвать взгляда от тела Джина. Беллара стоит рядом с ней, постоянно всхлипывая. По лицу Тааш читается мрачная обречённость. Даврин — единственный, не считая Эмрика, кто не настолько убит горем, и всё только потому, что воспринимает смерть как долг. Эмрик начинает причитать о том, что, несмотря на культурные различия севера и юга, по его скромному мнению, сожжение тела Джина — это расточительство. Нэв легонько толкает его плечом и укоризненно сверлит взглядом, пока Луканис неподвижно стоит на месте, не замечая ничего вокруг и даже руки Тейи, покоящейся на его плече. Виаго стоит по другую сторону. Взгляд его тяжёлый. Луканис не знает, кого он осуждает — Эмрика, Луканиса или Джина, сделавшего выбор. Он всегда был против их союза. У Джина было будущее, но он предпочёл любовь. Луканису плевать. Его сердце — пустота. Пылающая, выжженная. Преподобная Мать — величественная, в багряном облачении — поднимает руки: — Мы собрались здесь, чтобы предать нашего возлюбленного в объятия Золотого Града. Пусть его душа найдёт покой. Она раскрывает «Песнь Света»: — «Хоть тьма настигает меня, я приму Свет…» Луканис едва сдерживает раздражение. Эти слова — пусты. Ведь он точно знает — нет никакого Творца, Золотого Града и не будет вечной жизни после смерти, лишь пустота, вечное забытье, боль утраты, с которой он теперь вынужден жить всю свою оставшуюся жизнь. Тейя, почуяв перемену в настроении Луканиса, усиливает хватку на его плече, словно сдерживая его внутреннюю ярость. Ему хочется, чтобы Преподобная Мать держалась от Джина подальше. Ведь он лучше всех знал, что вся их религия — это лишь побочный продукт, построенный на чужой утраченной культуре. Джин бы не хотел подобного для себя. Священница мажет лоб Джина освящённым маслом. Мирра наполняет воздух. — Да укажет тебе Творец путь к Себе. Когда она отступает, люди по очереди подходят попрощаться. Луканис стоит, не двигаясь. Тейя не решается отпускать его, боясь оставить со своим горем наедине. Её одолевает страх того, что Луканис не сможет справиться с этой последней миссией — попрощаться. — Луканис, пора, — она мягко подталкивает его в спину, заставляя сделать этот нелёгкий шаг. В глубине души она уверена в том, что сейчас разразится настоящая буря, и её трясёт от предвкушения, но она не посмела бы оставить Луканиса. Не сейчас, когда он так близок к пропасти отчаяния. По другую сторону от него встаёт Нэв и прижимается к его руке, помогая ему идти. Происходящее подобно пытке. Луканис чувствует, как с каждым шагом самообладание покидает его. По капле утекает прочь. Поддерживаемый ею, он подходит к Джину. Прислоняет лоб к его. Гладит сложенные руки. Судорожно вдыхает: — Mi amor…Todo esto es tan injusto. Tenemos que estar juntos para siempre. Pero tú te vas y yo me quedo aquí. Y no sé cómo voy a vivir sin TI. Te extraño tanto. ¿Qué hago, gene? ¿Cómo vivir sin TI? Тейя всхлипывает, но Луканис не замечает. Он заправляет выбившуюся прядь Джина за ухо, улыбается сквозь слёзы. Он так красив. Жаль, что этот момент нельзя продлить навсегда. Луканис целует Джина и отступает. Между ними рвётся тонкая нить. Её звон остаётся в груди. Костёр вспыхивает. Жар отгоняет людей назад. Дым и ладан смешиваются в воздухе. Луканис уходит к краю утёса, садится на камень. Не хочет смотреть, как огонь забирает его любовь. Нэв садится рядом, берёт его за руку. Они сидят в молчании, пока пепел поднимается в небо. Когда всё заканчивается, Преподобная Мать складывает прах в урну. Кто-то передаёт её Луканису. Он не замечает, кто. Нэв остаётся с ним до самого конца, пока все остальные перемещаются в усадьбу Делламорте. — Луканис, — Нэв зовёт его по имени, и тот не сразу, но оборачивается к ней с немым вопросом. — Нам пора возвращаться. Погребальная церемония кончилась. Луканис оставляет её замечание без ответа и поднимается со своего места. Он трепетно поглаживает пальцами тонкий фарфор урны в своих руках. Неспеша подходит к краю утёса, открывает крышку и одним простым движением отправляет прах в полёт. Ветер подхватывает пепел и уносит его к кромке моря над беснующимся внизу морем. Луканис отпускает руки, и урна с тихим звоном падает в траву к его ногам. Он опустошён. Настолько, что не чувствует совершенно ничего. Не слышит тихой поступи Нэв и недовольного, упрямого голоса демона внутри, одолевающего его все эти дни. Ему абсолютно всё равно, что теперь с ним будет. Поглотит ли его Злость в своей неудержимой ярости от упрямого желания вернуть всё как было? И, если честно, Луканис хочет этого: затеряться где-то в глубине его сущности, лишь бы не сталкиваться с суровой реальностью, в которой Джина больше нет. Нэв приобнимает его за плечи и ведёт вниз по тропинке от утёса — домой, в то место, где отсутствие Джина ощущается острее всего. Во всём этом, несомненно, есть один простой плюс: Луканис снова может остаться наедине со своим горем, не участвуя в бессмысленных ритуалах, не чувствуя на себе жалостливых взглядов, не слыша слов поддержки, которые не приносили утешения, лишь обостряли чувство его потери. Они с Нэв возвращаются в усадьбу. Пока её увлекает чей-то разговор, Луканис тихо проскальзывает наверх, в спальню. В то место, где, как ему кажется, его никто не может побеспокоить. В комнате отчётливо недостаёт одного главного элемента. Одежда Джина до сих пор висит в гардеробе, его клинки и точильный камень в беспорядке разбросаны на кофейном столике. Очевидно, он не знал, что такое порядок, и бросал вещи по всему дому: недописанные отчёты на прикроватном столике, стопка прочитанных писем, прижатых полупустой кофейной чашкой вместо пресс-папье. Подушка по-прежнему хранит в себе запах его парфюмерного масла. Всё это выглядит иррациональным, будто Джина вырвали из его привычного места обитания. Луканис садится на диван и какое-то время просто неподвижно смотрит на огонь, совершенно не чувствуя тепла, а затем достаёт из нагрудного кармана кольцо Джина, с которым он не расставался с того самого рокового дня. Узор из маргариток на сильверите — символ их вечной любви — напоминал только о том, что их любви не удалось пережить смерть. Один точный удар клинка, и их жизни покатились под откос. Луканис поднимается на ноги и медленно, подобно сомнамбуле, бредёт к кровати. Там, в ящике прикроватной тумбочки, он ищет сильверитовую цепочку. Луканис продевает кольцо в цепочку и застёгивает на своей шее. Теперь частичка Джина навсегда будет с ним, куда бы он ни пошёл. В дверь раздаётся тихий стук, и Луканис машинально оборачивается. В дверях стоит Нэв и держит в руках неоткупоренную бутылку виски и два стеклянных резных стакана. — Можно войти? — Она покачивает бутылку в своей руке, толкает протезом ноги дверь, удерживая её и не давая захлопнуться перед её носом. Луканис коротко кивает в ответ и, тяжело вздыхая, идёт к дивану. Нэв подходит к нему и оглядывает пространство, куда можно было бы водрузить бутылку виски и стаканы. Луканис, проследив за её взглядом, берёт в охапку клинки Джина и его точильный камень и убирает на консольный столик за диваном, освобождая пространство. Нэв ставит стаканы и бутылку на столик и садится на диван рядом с Луканисом. Не говоря ни слова, она начинает откупоривать бутылку и разливать виски по стаканам. — Если ты думаешь, что алкоголь мне поможет, то спешу тебя расстроить, Нэв… — Не поможет, но это единственное, что я могу сделать для тебя как друг — напиться с тобой до потери сознания. Быть с тобой, пока тебе не станет легче. — Легче… — Луканис раздражённо фыркает, чувствуя, как начинает понемногу закипать. Его горе начинает трансформироваться в бессильную ярость, в которой он тонет, подобно болоту, и демон внутри него — от монолога которого у него болит голова — очков здравомыслия ему не прибавляет. — Луканис… — Нэв пытается успокоить его, но чем больше она старается, тем хуже выходит эффект. — Рук бы не хотел, чтобы ты так страдал. — Джин теперь уже ничего не хочет! Он мёртв, Нэв! И никакие слова утешения не могут опровергнуть эту правду! — Луканис больше не может сидеть на месте. Он знает, что это несправедливо по отношению к Нэв, но он слишком измучен, чтобы противиться своей ярости. Он поднимается на ноги и начинает нервно мерить шагами комнату. Кольцо на его шее раскачивается в такт его шагам. — Эй… — Нэв поднимается вслед за Луканисом и протягивает руку, пытаясь остановить его от этого бессмысленного хождения кругами. — Луканис, уж поверь мне, я знаю, каково тебе. — Ничего ты не знаешь! — Луканис взмахивает рукой, и клинки Джина со звоном летят с консольного столика. Нэв чувствует, что он на грани, и не придумывает ничего лучше, чем крепко прижать его к себе. Несколько мгновений Луканис пытается вырваться из её хватки, но она крепко удерживает его на месте. Спустя время он обмякает в её руках и обнимает её в ответ. Утыкается ей в плечо и шумно дышит. Они стоят так, кажется, вечность, пока Нэв не начинает казаться, что ярость Луканиса не гаснет окончательно, обратившись в тлеющие угли. — Прости… — говорит виновато Луканис, отстранившись от Нэв, но всё ещё держась за неё, словно она спасительный круг в море его отчаяния. — Не извиняйся. Это нормально чувствовать подобное. Даже тебе. Луканис хмыкает и устало вздыхает, не находя больше слов, чтобы оправдать своё поведение перед Нэв. Вместо этого он подчиняется ей, когда она указывает ему пальцем сесть на диван и начать пить. — Знаешь, часто я был тем, кто успокаивал Джина, когда он выходил из себя. Джин винил себя из-за того, что не мог спасти Минратоус, или боялся, что наша миссия провалится, и вы все умрёте по его вине. Никогда не чувствовал себя по ту сторону. — Всё когда-то бывает в первый раз, — отвечает Нэв и делает глоток из своего стакана. — Хотя лучше бы этот первый раз никогда не наступал. — И всё же он наступил, — с мрачной обречённостью в голосе говорит Луканис и отставляет свой пустой стакан на край стола. Виски жжёт ему горло, и какое-то время он просто пытается дышать. Нэв отставляет свой стакан в сторону и снова наполняет стакан Луканиса, пока не обращает внимание на кольцо, висящее на его шее. — Что это? — кивком головы она указывает на кольцо, и Луканис, следуя её взгляду, трепетно берёт кольцо в руки. — Кольцо, которое я подарил Джину перед нашей суицидальной миссией. Поклялся, что буду с ним до самого конца, сколько бы времени нам ни осталось, — незаметно для себя Луканис начинает улыбаться, вспоминая тот вечер. Как Джин разъярился из-за того, что тот своровал созданный им яд, и как был удивлён, когда он надел на его палец это кольцо. — Знаешь, оно не раз спасало его. Помогало вернуться к себе. Может быть, ты и не знала, но у Джина были огромные проблемы с тревожностью. Он часто впадал в панические атаки и резал себе предплечье, чтобы зацепиться за реальность. Кольцо стало альтернативой этому. Помогало справиться с его тревогой и смятением. Жаль, оно не спасло его в тот вечер. — Мы были друзьями, но я и подумать не могла, что с ним происходило нечто подобное. — Слова Луканиса выбивают Нэв из колеи. — Он всегда казался таким уверенным в себе. — Это его хвалёный блеф, — тихо смеётся Луканис. — Не знаю почему, но он был хорош в этом. — Так вот почему он всегда выигрывал в Порочную добродетель! — восклицает Нэв, задыхаясь от возмущения. — Почему ты не сказал мне об этом раньше? Я бы сэкономила кучу золота. — Прости. — Луканис оборачивается к Нэв, и постепенно их улыбки гаснут. Луканис снова возвращается к себе. Этот краткий миг радости тонет в его скорби. — Помни его таким. Полным несовершенств и противоречий, — тихо говорит Нэв, и её голос на секунду теряет твёрдость. Она отводит взгляд, полный слёз, и спешит сделать несколько добротных глотков из своего стакана. Луканис оставляет её слова без ответа. Молчит, погрузившись в свои мрачные мысли. Вертит в руках стакан, который, как говорил Джин, всегда был наполовину пуст. — Знаешь, я думал, что знаю о смерти всё. Я жил с ней бок о бок с самого детства. Наивно полагал, что мне под силу смириться со всеми утратами, ведь это закономерный исход наших жизней, нашего ремесла, но после того как Джина не стало… я вдруг понял, как глубоко ошибался. Я осознал, что не знаю о смерти ничего, лишь то, что она приносит невыносимую боль, от которой мне не избавиться. Теперь она — часть меня. Нэв какое-то время смотрит на Луканиса и отводит взгляд, вглядываясь в языки пылающего пламени в камине. Она ничего не говорит в ответ, и Луканис благодарен ей за это. Никаким словам не под силу излечить его, унять его боль и горе. Теперь они часть его новой реальности, в которой он вынужден жить. Потому что так сложилась жизнь. Потому что так захотел Джин. — Что ты собираешься делать дальше? — аккуратно интересуется Нэв, и до Луканиса не сразу доходит, что конкретно она имеет в виду. — Если ты о том, собираюсь ли я мстить, то нет: в этом уже нет необходимости. Виаго и его Вороны уже сделали всё за меня. А если ты про мои дальнейшие планы на жизнь, то для меня нет никакого «дальше». Больше нет. Однако я не собираюсь пить яд или вскрывать себе вены в попытке убить себя. Это бы обесценило жертву Джина. Я собираюсь прожить каждый чёртов день своей жизни, даже если это будет подобно пытке. Так я отплачу ему за всё, что он для меня сделал. Буду хранить память о нём, пока он ждёт меня на той стороне. А когда время придёт — присоединюсь к нему в посмертии, чтобы больше никогда с ним не расставаться. — Приятно знать, что ты хотя бы во что-то веришь. — Слова Луканиса заставляют груз упасть с плеч Нэв. Она немного приободряется и легко улыбается ему в ответ. — Я не верю, но эта мысль хотя бы не даёт мне окончательно сойти с ума, — отвечает Луканис и отпивает из своего стакана добрую порцию виски. — В глубине души я знал, что это должно было случиться рано или поздно. Кто-то из нас должен был умереть. Но я наивно полагал, что это случится ещё не скоро. Но, знаешь, сколько бы времени у нас ни было, мне всегда было этого мало. Хоть вся жизнь, хоть пару дней. Меня устроит лишь вечность. Поэтому я собираюсь поддаться оптимизму Джина и буду думать о вечности, пока он ждёт меня где-то там. — Это хорошие слова для тоста, — замечает Нэв и поднимает свой стакан за вечность Джина и Луканиса. Они пьют синхронно и так же синхронно замолкают. Постепенно тепло алкоголя и жара от растопленного камина делают своё дело, и Луканис расслабляется. Ему кажется, что он проваливается в подобие сна, но раз за разом он выныривает на поверхность. Сталкиваясь с реальностью, на него набегает волна невыносимой тоски от мысли, что это всё не сон. Он пытается справиться с этой болью, сильнее налегая на виски, в бессмысленной попытке её потопить. Разменять реальность на хрупкое забытье, которое растает по утру, подобно ночи с рассветом.