Necrosis

— Почему я не могу пойти вместе с тобой? — Дазай увидел, что я собираюсь на заявку, и не давал мне времени сосредоточиться. Хотелось бы собраться с силами, а не просто, как обычно, упасть в обморок. — Потому что… не можешь. — Действительно, почему? Возможно ли вообще такое? Впрочем, я бы совершенно не хотела, чтобы он там оказался. — Любовь всей моей жизни! — вдруг торжественно объявил он и довольно подмигнул, как он обычно делал перед тем, как сказать смешную глупость. — В этом мире нет ничего, чего я не смог бы сделать. Стоит только захотеть! — Безусловно, но все-таки я отправляюсь в другой мир, и там ты бессилен. Я посмотрела в ноутбук в надежде, что он уже сменит тему, но он заявил с театральной улыбкой, раскинув руки, как на сцене: — Если ты не возьмешь меня с собой, я выпрыгну в окно! — Не смешно. — А я и не шучу! Ты меня не остановишь! — выкрикнул он и действительно забрался на подоконник и выпрыгнул. Мы жили на первом этаже, и окна были настолько низко, что при желании в квартиру можно было бы забраться с улицы. Я выглянула — Дазай сидел на корточках под окном, чтобы я его не увидела. — Ты дурак. — Ты не передумала? — Он взглянул на меня с надеждой. — Нет! Я нахожу себя на полу туалетной кабинки в самолете. Снаружи дергают ручку, пока я встаю — мне хочется помыться. Я не успеваю даже посмотреться в замызганное зеркало, как снаружи кричат: — Там есть кто-нибудь? С вами все в порядке? Видимо, я, как обычно, провалялась в отключке слишком долго. Место вызывает неприятную ностальгию — я никогда в жизни не летала, и единственный раз, когда я была в самолете, это во сне Годжо Сатору. Хотя он не сделал мне ничего плохого, обнаруживать себя, где угодно, кроме своей постели, мне уже надоело. Я вылезаю из кабинки и надеюсь, что Годжо где-то тут, что, скорее всего, не так, потому что мои надежды никогда не оправдываются. Все-таки он единственный, кто мог бы ответить на вопрос, что со мной происходит. Женщина, ломившаяся в туалет, участливо спрашивает по-английски: — С вами все хорошо? Это не так уж и весело, когда при одном взгляде на тебя людям кажется, что тебе плохо. Что, впрочем, не так уж далеко от истины. Я в эконом-классе — стоит гомон, в проходе что-то разлито, в другом конце салона кто-то громогласно гогочет. Я только надеюсь, что я не стюардесса. Пока я проталкиваюсь (кто-то то и дело вскакивает с места), никто не кричит мне что-то вроде «Эй! Можно вас?», а еще на мне обычная одежда. Вычислить свое место методом исключения не получится, потому что на удивление пустует много мест — хотя в туалете только один человек, люди снуют туда-сюда. — Мисс Ники! Я не думаю, что кричат мне, потому что я не Ники, а Миса, поэтому кричать приходится три раза. Я оглядываюсь — человек на месте у окна смотрит точно на меня, поэтому я подхожу и сажусь рядом, хотя мне не хочется. Я все еще надеюсь, что это какая-то ошибка. Я представляю, как разбиваю иллюминатор и выпрыгиваю. — Ты так долго. При разговоре он наклоняется так близко, что меня охватывает ужас. Под глазами, на губах и на шее у него настоящие нитки, вшитые в кожу. С такого расстояния это так заметно, что я даже начинаю думать, что у меня галлюцинация. Потому что это невозможно. Ведь правда? — Что-то случилось? Ты вся красная. Внезапно он прикладывает ладонь к моему лбу, будто у меня температура. На руке и пальцах у него тоже проклятые нитки, и я думаю, что моя галлюцинация продолжается. Он так близко, что я боюсь, что он сейчас поцелует меня. Но его совершенно не смущает мой идиотский вид (я до сих пор не вымолвила ни слова, а еще не могу перестать таращиться на него). К тому же, он, убрав ладонь, вдруг прислоняется губами к моему лбу и заявляет: — Кажется, у тебя температура. Я хочу броситься вон из чертового самолета. Отпрыгнув, я кричу: — Что ты делаешь? Нет у меня температуры! — Я боюсь, что это мой новый парень, хотя есть вероятность того, что это не так, раз он назвал меня мисс. Ему даже не кажется, что произошло что-то странное, — впрочем, оценивать трудно, когда не знаком со сценарием. Одет он нелепо — в коротких штанах на подтяжках и домашних тапках. Я в уггах и пальто, так что, видимо, на улице холодно. — Хорошо. — Он, наконец, отстраняется и открывает папку, которую все это время держал на коленях. — Не хотелось бы, чтобы ты заболела. Все-таки у нас еще есть дела, мисс Ники. Эти папки, судя по всему, что-то вроде досье — я вижу фото кого-то похожего на девушку, которую я мельком увидела в туалетном зеркале. Его фото тоже есть — со скошенными глазами он ковыряется в носу. — Как тебе моя фотка? Круто получилось, да? — Потрясающе. — Он не видит моей иронии и улыбается. — Кстати, забавно, что тебя прислали нам на помощь аж из штатов. Слушай, только честно, а у вас там есть гули? Почему ты мне не рассказываешь? Он заглядывает мне в лицо с любопытством, и у меня вырывается: — Что ты сказал? Тут он, повернувшись корпусом, повторяет громче, будто у меня проблемы со слухом: — Я сказал, в штатах есть гули? — Он делает неестественные паузы между словами и постепенно переходит на жесты. — Прости, я все-таки не говорю по-английски. — Он улыбается, но тон у него снисходительный. Я надеюсь, что он имеет в виду обычных гулей с копытами и рогами, а не тех самых, которые разгуливают по улице, как ни в чем не бывало, и питаются людьми. Я вспоминаю, как поцеловала Аято, чтобы спастись, и мне становится дурно. Это лазейка — можно сделать вид, что я не говорю по-японски. Но тут он вдруг говорит: — Кстати, минуту назад мне показалось, что у тебя пропал акцент. Где ты учила японский? Вопросов слишком много для человека, который только что пришел в сознание в туалете. К тому же, я до сих пор перевариваю новость о том, что я в мире гулей. Поэтому мне удается ответить только ничего не значащее: — Я… Изображать иностранный акцент я не собираюсь — я слишком плохая актриса. Да и это меньшая из проблем, потому что я не знаю, в опасности ли я (скорее всего, да), хоть и этот клоун вряд ли гуль. — Ладно, я не хотел тебя смутить. Он снова улыбается и кладет себе на колени рюкзак — у него на замке брелок с автоматом Калашникова. Достает оттуда маленький японо-английский словарь и говорит с умным видом: — Вот. Знаешь, как будет «обед» по-японски? «Чинчин». Он хихикает, видимо, не подозревая, что я знаю, что это значит на самом деле. Японка с переднего кресла неодобрительно оглядывается на нас, но он невозмутимо делает вид, что не замечает ее. — Понятно, — ворчу я и отнимаю у него листок, где было мое новое фото. Он не обращает на меня внимания в поиске других смешных слов в словаре, видимо, думая, что я в это поверю. Меня зовут Ники Беннет, и я шопоголик. Точнее, следователь по особо важным делам, да еще и из ФБР. У меня начинает кружиться голова — сыграть такую сложную роль мне не по силам. Ники ходила в языковую школу в Токио, но два года назад уехала в США, не доучившись. А этот парень — Джузо, — тоже следователь, хотя это уже больше похоже на шутку. — Что? — говорит он, заметив, что я за ним наблюдаю. — Слушай, можно называть тебя просто Ники? Мы ведь уже… несколько месяцев работаем вместе. — Он улыбается, но от его улыбки веет жутью. — И ты тоже можешь называть меня не по фамилии, а по имени. — У него такой болезненный вид, словно он тоже путешествует по чужим кошмарам уже тысячу лет. — Только не пойми меня неправильно. — Он нервно заставляет себя усмехнуться. — Я просто знаю, что в Америке это ничего не значит. — Как хочешь. Мой небрежный ответ снова вызывает у него улыбку, будто я как-то осчастливила его. То, как он смотрит на меня, невозможно игнорировать, хотя очень хотелось бы. По этому взгляду я понимаю, что он не видит никого и ничего, кроме меня, — у меня уже достаточно опыта в таких делах. Я в очередной ловушке, где есть только я и он, и даже человек на третьем кресле куда-то исчез, лишь бы только не мешать нам. Я копаюсь в сумке, чтобы получше узнать дамочку, потому что мне некуда деться от этого Джузо. Я размышляю, удастся ли отсидеться в туалетной кабинке до конца полета, но там уже собралась очередь — женщина, которая зашла после меня, до сих пор не вышла. — Почему ты такая красивая, Ники? — бормочет он, все еще глядя в словарь. — Что? Сегодня я способна только глупо хлопать глазами и повторять одно и то же как попугай, потому что я слишком поражена его внешностью. У всех бывают черные полосы в жизни — правда, это предполагает, что белые бывают тоже. — Я говорю, я уже устал от полета, — говорит он громче и смотрит на меня, как на американскую туристку. — Но ты не это сказал. — Мне стоит большого труда смотреть ему в глаза, а не на нитки, которые привлекают гораздо больше внимания. — И что, по-твоему, я сказал? Ты, видимо, как обычно, путаешь слова, Ники, — снисходительно заявляет он. У него такой убедительный вид, что я даже начинаю верить, что мне действительно послышалось. Но все-таки Ники иностранка, а я — японка, и я все еще, понимаю, что он говорит. — Помнишь, как ты сказала официантке, что у нее отличная задница? — Не удержавшись, он смеется. Тут я уже начинаю кое-что понимать и говорю, пытаясь вжиться в образ на ходу: — С чего бы мне говорить подобное? Наверное, ты снова разыграл меня. — Как я могу, Ники? — Он хитро улыбается с видом, не внушающим доверия. В сумке потрепанная книжка на английском — но все-таки я тоже не говорю по-английски, поэтому не понимаю, что здесь написано. Недопитая бутылка колы. Кожура от мандарина. А потом я понимаю, что среди хлама нет паспорта. Лезу в карманы пальто. Джинсы. Под сиденье. Паспорта нигде нет. — Что-то не так? — спрашивает Джузо с недоумением, пока я ползаю на коленях под сиденьем. Моя ловушка становится еще теснее, потому что это значит, что я не сойду с проклятого самолета. В лучшем случае я не смогу выйти из аэропорта. Какова вероятность того, что Джузо, который вряд ли тоже потерял паспорт, просто оставит меня тут? — Я потеряла паспорт, — отвечаю я, потому что у меня нет выбора. — Не может быть. Где ты могла его потерять, Ники? Хотя меня за это накажут, я неожиданно выхожу из себя: — А я откуда знаю? Никакая я не Ники. Я Миса. И я вселилась в ее тело, потому что она должна умереть. Джузо странно смотрит на меня, задумавшись, а потом говорит: — Очень смешно, Ники. — Другого я и не ожидала. Хотя вряд ли меня можно воспринимать серьезно, пока я на полу. Захлопнув словарь, он добавляет: — Посмотри в туалете. — С чего бы мне брать чертов паспорт в туалет? — А что ты на меня орешь? — обиженно бурчит он и снова открывает словарь. — Это же не я его взял. Я снова усаживаюсь на сиденье и, решив, что терять мне уже нечего, говорю: — Я серьезно. Возможно, этот самолет разобьется. — Не знал, что ты боишься летать, — непринужденно отвечает он. Улыбнувшись, он добавляет: — Давай держаться за руки, чтобы тебе не было так страшно? — Не дождавшись моей реакции, он хватает меня за руку, и я вздрагиваю, потому что его ладонь холоднее моей. — Ух ты, ты такая теплая. — Тут он берет мою ладонь обеими руками и вдруг прислоняет ее к своей щеке. — А может, ты убьешь меня, — продолжаю я, позволяя ему держать мою руку. У меня чувство, что я говорю по-английски, потому что он, взглянув на меня большими глазами, спрашивает серьезно: — Ты сумасшедшая? — Хотя это мои слова. Впрочем, я ведь действительно сумасшедшая. — Слушай, давай вместо того, чтобы нервничать, ты еще раз проверишь сумку, хорошо? — Теперь у него такой тон, будто он разговаривает с ребенком. Для большего эффекта он берет мое лицо в свои руки. Но я уже не могу не нервничать — я вырываюсь и вытряхиваю содержимое сумки на колени. Паспорта там нет, потому что я не сумасшедшая — по крайней мере, не выгляжу так. Бросив вещи на пол, я иду в туалет. Возле двери спор — женщина, закрывшаяся там, до сих пор не вышла, и двое мужчин спорят, позвать ли стюардессу. Третий говорит, что ему надо «отлить», и он пришел сюда раньше них. Подходит еще одна женщина и спрашивает, что случилось. Пока я в очереди, Джузо несколько раз оглядывается на меня с улыбкой. Я не могу решить, что хуже — застрять на сиденье рядом с ним или бесконечно стоять в очереди в туалет, которая, к тому же, не двигается. Подходит еще один мужчина и высказывает предположение, что, возможно, замок заело, и внутри никого нет. Пытка очередью — это определенно то, через что я еще не проходила. Наконец, дверь открывается, и оттуда выходит женщина в сопровождении мужчины. Заметив, что скопилась очередь, она смущенно смотрит на нас. Мужчины начинают негодовать, опять начинается суматоха. Мне все это уже надоело, поэтому я, сделав вид, что меня тошнит, расталкиваю их и врываюсь в кабинку. Я же все-таки актриса, хоть и не самая успешная. Вслед доносятся возгласы, но я их уже не слышу. Урна перевернута (наверное, в порыве страсти), мусор разбросан по полу, и среди использованных салфеток валяется паспорт США. Обернув руку бумажным полотенцем, я достаю его — он рваный, потрепанный и почему-то мокрый. Некоторые страницы вырваны, и я сравниваю фото с лицом в зеркале. Это мой паспорт, и выглядит он так плохо, будто его пытались смыть в унитаз. Хоть он и не утонул, он больше недействителен, к тому же, некоторые страницы отсутствуют. Пока я строю догадки о том, насколько Ники сумасшедшая, чтобы выбросить свой паспорт в мусорку, в дверь стучат. Когда я выхожу, один из ожидающих делает мне замечание. Я отвечаю, что не говорю по-японски — говорю это по-английски, — и возвращаюсь к своему месту рядом с Джузо. У него безобидный вид и добрая улыбка, но я-то знаю, чем все это обычно заканчивается. — Нашла? — Как ни в чем не бывало, он листает словарь. — Ага. Кажется, я случайно уронила его в унитаз. Ему даже не кажется, что это звучит нелепо, и он говорит с хихиканьем: — Кстати, а ты знала, что «давай» на английском и «анус» на японском звучат примерно одинаково? Поэтому мне так смешно, когда мы куда-то торопимся, а ты подгоняешь меня, ведь ты буквально кричишь на всю улицу «Анус! Анус!». Он звонко смеется, открыв рот. Меня все это уже бесит, к тому же, на нас смотрят, и я говорю ему: — Может, ты не будешь так орать? Довольный, он смотрит на то, что осталось от моего паспорта, а потом говорит с разочарованием: — Теперь он недействителен. Как думаешь, тебя выпустят из самолета? В любом случае, — он добавляет с уверенным видом, — я что-нибудь придумаю. А потом, когда я спасу тебя, — он наклоняется к моему лицу так близко, что мне приходится отодвинуться, — сходишь со мной на свидание? Я не успеваю ответить (впрочем, кто я такая, чтобы решать за Ники), как откуда-то сзади раздается суровый крик: — Никому не двигаться! — А потом женский визг. Я оборачиваюсь — женщина и мужчина, которые просидели в туалете полчаса, размахивают пистолетами, а я чувствую, что мой рассудок может покинуть меня прямо сейчас. Хотя это сон, все как в жизни — когда ты думаешь, что хуже быть уже не может, оказывается, что это не так. Ты не успеваешь решить одну проблему, как появляется другая. Джузо не выглядит напуганным, впрочем, как и я. Мы тупо смотрим друг на друга, и он неожиданно сжимает мою ладонь, как будто пытается ободрить. Только он не знает, что такой мелочью меня не испугать. Фильм приобретает новые обороты, и теперь я уже не знаю, по какой причине я могу умереть. Подобное уже было — я все время думала, что он главный злодей, но потом оказывалось, что это не так. Появляется стюардесса, и преступник, чтобы показать серьезность своих намерений, хватает ее за шею и приставляет пистолет к виску. Она визжит; поднимается шум, начинается суматоха. Чтобы успокоить пассажиров, женщина-преступница стреляет в пол, и воцаряется тишина. У меня стальные нервы, поэтому я даже не вздрагиваю. Слишком много раз в своей жизни я слышала звуки выстрелов. Я думаю, что намного лучше погибнуть от пули, чем как обычно. Все кажется настолько нелепым, что уже больше похоже на розыгрыш. Нас снимает скрытая камера? Эти люди тоже актеры? Я жмурюсь, чтобы проснуться, но это никогда не помогало. — Если мы поменяемся, я смогу вырубить его, — шепчет Джузо, наклонившись к моему уху. — Отберу у него пистолет и закроюсь его телом, если что. — Ты никуда не пойдешь, — говорю я, хоть это и бессмысленно, потому что сегодня умру только я. Потому что возмездие ввергло в пучины ада только меня. А еще я до сих пор не знаю, кто убьет меня. — Разговоры! Вы двое! Ко мне бросается женщина и наставляет на меня пистолет, но мне почему-то не страшно. Все предопределено, это и есть мое наказание. Надо просто дождаться. Она долго смотрит на меня, но первой отводит взгляд. Тут один из преступников объявляет, что угоняет этот самолет, а пассажиры останутся живы, если будут сотрудничать. Вот, почему я никогда не летала. Хотя причина еще и в другом — я не могу себе это позволить. Женщина, решив, что я не опасна, отходит. Это неудивительно — еще никто никогда не боялся меня. А Джузо, воспользовавшись тем, что на нас не обращают внимания, снимает тапки и крадется к крайнему сиденью. Не успев даже подумать, я хватаю его за талию, чтобы помешать. Кем бы он ни был, сегодня должна умереть я, а не он. — Отпусти, Ники, — шепчет он. — Пообнимаемся потом. Он улыбается, видимо, до сих пор не воспринимая ситуацию всерьез. Наверное, это издержки профессии. Все-таки это всего лишь жалкие грабители-дилетанты. С гулями они и рядом не стояли. Но я не агент ФБР, хоть и пытаюсь притворяться им, поэтому не могу похвастаться такой же выдержкой. — Сиди смирно. Это опасно, — отвечаю я и чувствую себя глупо. Какая уж из меня спасительница? Я больше не в мире героев. — Ты милая, Ники, — внезапно говорит он. — Эй! Вы, там! — кричит женщина с пистолетом и бежит к нам. А потом все происходит так быстро, что я не успеваю ничего понять. Тело двигается само по себе. Может, это Ники внутри меня борется? Джузо, видимо, решив, что женщину будет легко вырубить, бросается на нее. Хватает ее за запястье и уворачивается от пуль — она рефлекторно начинает стрелять, и они застревают в сиденье прямо там, где секунду назад сидела я. Я не героиня боевика, но каким–то образом мне хватило умений увернуться тоже. Поднимается визг, я сажусь на пол и прячусь за сиденье. Джузо отбирает пистолет у женщины и хватает ее за шею сзади, но тут я вижу, что в его сторону несется еще один преступник. Он просчитался. Он думал, что преступники только в одной части самолета, и он сможет спрятаться за женщиной. Я уже поняла, что сегодня должна погибнуть в перестрелке, и мне даже почти не страшно. Как бы поступила Ники? Или это она меня ведет? Преступник, бегущий в нашу сторону, размахивает пистолетом, и Джузо не успел бы увернуться, даже если бы заметил его. Поэтому я, совсем не подумав, вскакиваю с пола и закрываю его собой. В нас стреляют с двух сторон. За секунду в голове мелькают воспоминания, когда в меня уже стреляли, но в этот раз все совсем не так. Джузо, оказывается, гораздо ловчее меня — одной рукой держа женщину, он толкает меня в соседний проход, и мы все вместе падаем на пол. Пули проносятся мимо нас и попадают в другого преступника — они застрелили друг друга. — Дурочка! — кричит Джузо на меня. — Это я должен защищать тебя, а не наоборот! Он такой серьезный, что мне страшно. Я спаслась или это еще не конец? Если это конец, то я должна проснуться. Прямо сейчас. Я несколько раз моргаю, но ничего не происходит. Женщина, оставшись одна, смотрит на нас, как затравленное животное, и говорит: — Я сдаюсь! Пуля попала ей в живот, но, как и всегда в таких случаях в кино, на борту оказывается врач и оказывает ей первую помощь. Остальные пассажиры благодарят нас с Джузо за спасение, но мне хочется, чтобы все это поскорее закончилось. — Ты как? — говорит он и берет меня за руку, когда мы возвращаемся в кресла. Я молчу и размышляю, что бы мне еще такого сделать, чтобы проснуться. — Спасибо! С улыбкой он обнимает меня за руку и кладет голову мне на плечо. Мое тело деревенеет, но я все-таки набираюсь смелости повернуться к нему лицом. Он поворачивается тоже. — Ты была готова закрыть меня от пули, — говорит он. Его лицо так близко, что мне страшно. — Но, если вдруг подобное повторится, позволь мне прикрыть тебя, ладно, Ники? — Я просто делала то, что должна была, — хмуро отвечаю я киношной фразой. Сценарист из меня не очень, а актриса — еще хуже. — Знаю. Это очень много значит для меня. — Он обнимает меня еще крепче, как мягкую игрушку. И тут я понимаю, в чем подвох — у меня все еще нет паспорта. И вообще какого черта он оказался в унитазе? У наивной Ники, несмотря на то, что она агент ФБР, наверное, не возникло бы ни одной догадки. Но у меня есть кое-какие соображения, и они мне не нравятся. Хуже очереди в туалет может быть только очередь на проверку документов при въезде в Японию. Джузо пытается меня успокоить: — Нас пропустят. У тебя же есть удостоверение. К тому же, под мою ответственность. Если что, позвоним боссу! Только при одном условии. Мы сходим на свидание, ладно? — Его лицо так близко, что хочется отодвинуться. — Иначе я скажу, что мы не знакомы, и ты мошенница! — Он смеется, словно это смешно. — И вообще теперь ты, как иностранка, даже не сможешь сбежать от меня! Непонятно, шутит он или серьезен. Он улыбается, но я больше не воспринимаю такие шутки. — А мне стоит бежать? — Решай сама. А я бы мог, например, похитить тебя и держать в плену. И если бы ты и сбежала, тебе бы никто не поверил. — Он все еще улыбается, но я уже начинаю сомневаться в том, что это шутка. Впрочем, у каждого свое понимание чувства юмора. — Разве это не романтично? Только ты и я. — А еще у каждого свое понимание романтики. Мне хочется, чтобы кто-нибудь, наконец, выскочил из-за угла и объявил, что нас снимает скрытая камера. Мне не верится, что могут быть настолько странные люди. — Ты можешь посмеяться надо мной, — серьезно продолжает он, словно я еще способна смеяться, — но мне кажется, что я встретил родственную душу. Всю жизнь я был одинок только потому, что ты была в другой стране. Он улыбается так, что Ники точно должна была бы растаять. У меня признание не вызывает никаких эмоций, разве что скуку. Я уже много раз слышала такие слова, но они заканчивались одинаково. — А еще я бы хотел, чтобы у тебя вот здесь, — он берет меня за руку, и я невольно смотрю на его руку, покрытую швами из ниток, — были слова любви вышиты красными нитками, понимаешь? — Он проводит ледяными пальцами от моей кисти до локтя. — Чтобы ты всегда помнила обо мне. Мне все еще кажется, что это такая фигура речи, потому что говорить об этом всерьез невозможно. Раньше я думала так, а потом оказывалась похищенной. Зарезанной ножом. Застреленной из пистолета. Словно ты идешь по темному коридору и не знаешь, в какой момент выскочит убийца. И выскочит ли он вообще. А коридор все не заканчивается. — Сегодня ты спасла мне жизнь, Ники. И я обещаю, что в следующий раз тебя буду спасать я.