Necrosis

Я прихожу в себя, но ничего не вижу, потому что у меня на голове мешок. Руки связаны спереди и ноги тоже. Как и всегда, без лишних предисловий, сразу к делу. Мой фильм всегда начинается с самого интересного. — Проснись! Ты слышишь меня? — Я слышу женский голос и молчу, потому что мой рот заклеен скотчем. — Я не дотянусь до тебя. Ты сможешь подняться сама? Наконец, я стаскиваю мешок с головы, и мне предстает настоящая комната страха. Мы в подвале с маленьким окошком прямо под потолком — туда не пролезет и ребенок. По углам стоят две кровати, больше похожие на нары в камере. Кажется, я все еще отбываю тюремное заключение, потому что мои грехи все еще не прощены. Видимо, похитители думают, что мы пробудем здесь долгое время, но я-то знаю правду. Я знаю, что сегодня умру. Я смотрю на девушку напротив, хотя ее плохо видно — здесь одна единственная лампочка с летающим вокруг мотыльком. Девушка прикована наручниками к кровати, и я понимаю, что я тоже. Я срываю скотч, а она говорит: — Я Хина. Она улыбается через силу, но у нее в глазах слезы и такой голос, будто она сейчас расплачется. Выглядит она ужасно — волосы всклокочены, под носом кровь, а еще она в пижаме и носках. Но ведь и я не принцесса — я вообще в одном белье. Я молчу, потому что не знаю, как меня зовут. Писем накопилось слишком много, и я могу быть кем угодно. — Ты же Аки? — подсказывает она мне. — Я слышала, как они говорили о тебе. — Они? — И тут мне становится действительно страшно. Хотя нормальный человек испугался бы уже давно. И ненормальный тоже. — Их было двое. Они проникли ко мне домой и напали на меня. Потом я ничего не помню. Наверное, меня ударили. А что помнишь ты? Как обычно, я не помню ничего, потому что каждый раз моя жизнь начинается с чистого листа. На разговоры времени нет, и хотя шанс спастись — один на миллион, я все равно пытаюсь. Я развязываю ноги, сбрасываю матрас на пол и осматриваю кровать, но она железная, и вряд ли мне удастся сломать ее. Как безумная, я трясу изголовье, а Хина с любопытством наблюдает за мной. Я вижу, что у этой старой кровати можно раскрутить ножки и вытащить наручники. Даже на таком уровне сложности мне иногда везет. Хина повторяет за мной, но, видимо, ее кровать новее, и у нее ничего не получается. И вот я на свободе — если это можно назвать свободой. С болтающимися наручниками на руке я подхожу к кровати Хины, и вдвоем мы пытаемся вытащить и ее. — Бесполезно, — сдается она и больше не помогает мне. Я хватаю ножку от своей кровати и начинаю стучать ей с таким шумом, что Хина говорит: — Они услышат нас! Ей страшно, потому что ее ни разу не похищали. И это, в общем-то, нормально. Но для меня это очередной квест, только в конце я не получу монеты и новый лут — я заработаю очки опыта и перейду на следующий уровень даже в случае смерти. В комнате ничего, кроме голых стен и голого пола, и сломать кровать больше нечем. Поэтому я изо всех сил стучу этой дурацкой ножкой, хотя с каждым ударом у меня все меньше уверенности. Но вот, наконец, под моими ударами кровать разваливается. Хотя мир Бакуго всего лишь иллюзия, я продолжаю оставаться Женщиной-Лисой. Я получаю скиллы в своих предыдущих перерождениях, и это мое единственное преимущество. — Спасибо. Хина снова улыбается, хотя я не понимаю, откуда у нее на это силы. Она снимает рубашку от своего пижамного костюма и протягивает мне, сама остается в одной майке. Я одеваюсь, хотя одежда мне не особо нужна — я уже привыкла ходить без доспехов. А потом я слышу, как поворачивается ключ в замке. Дверь со скрипом, словно крышка гроба, открывается, и на пороге показывается долговязый парень. Крашеный, с укладкой и сережками, он выглядит нелепо в этой облезлой комнате. Он заходит, пригнувшись, а я сжимаю ножку кровати — она такая длинная, что я могла бы нанести ей удар. Иронично, что у него две татуировки на руках с надписями — «преступление» на одной и «наказание» на другой. Привет, мой новый надзиратель. — Посмотри, Кисаки. Птички выбрались из клетки, — кричит он через плечо с ухмылкой, а я думаю о том, какова вероятность, что это тот самый Кисаки, который ударил битой ангелочка по имени Мика. Учитывая, что я проснулась похищенной, вероятность стопроцентная. В комнату входит еще один похититель, и я закрываю Хину собой. Мне начинает казаться, что я помню это лицо, полное ужаса, когда он понял, что напал не на того человека. Уезжая, он оглянулся, и, хотя он был в шлеме, я знаю, что это он. Я уже предсказала это будущее ценой своей жизни. Сегодня у нас двойное свидание, которое снова обернется смертью злодея. Но я не знаю, до сих пор ли я являюсь тем самым злодеем. Хотя это глупо и по-детски, я заключаю спор с самой собой — если я сегодня умру, то так тому и быть. А если выживу — значит, судьба на моей стороне. — Зачем ты открыл дверь, Ханма? — говорит Кисаки, и я, наконец, узнаю имя моего нового принца. — Ты что, не слышал, как они гремели? Мне стало интересно, что они задумали. — Обращаясь ко мне, Ханма говорит: — Что будешь делать дальше, птичка? — Он оглядывает меня с ног до головы, а я запахиваю рубашку, хотя в этом нет смысла, ведь я по-прежнему в одних трусах. — Оставь их. — Кисаки смотрит на нас по очереди, злобно нахмурившись, а потом разворачивается и выходит. — Это же была твоя идея, — говорит ему Ханма. Он тоже собирается уйти и закрыть нас, но я бегу к двери и просовываю в щель ножку кровати, а потом тяну дверь на себя. Ханма на мгновение растерялся, поэтому мне удается выскочить в коридор и ударить его сзади по голове. Он отшатывается, но не падает, а я бегу следом за Кисаки и наношу ему точно такой же удар, какой он нанес Мике. Кисаки, видимо, не такой крепкий, как Ханма, потому что он падает на пол и уже больше не шевелится. К моему ужасу, Ханма начинает хохотать. Кровь стекает ему на глаза, а он говорит в восторге: — Поэтому ты мне нравишься, Аки. Я стою, замахнувшись ножкой, и тут из комнаты выскакивает Хина и бросается на него сзади, хватает его за шею, обвивается вокруг него, как паук. Она такая маленькая, что ей остается только воспользоваться своей ловкостью. — Я держу его! Давай! — кричит она мне. Но я почему-то больше не могу пошевелиться. Я сжимаю единственное оружие, которое у меня есть, но ноги приросли к полу. Ханма, заметив это, перестает вырываться и объявляет с торжеством: — Не сможешь, да? — Я молчу, а он добавляет: — Нужно иметь большую выдержку, чтобы бить безоружного человека и смотреть ему в глаза. — Аки! Хина пытается привести меня в чувство, а я понимаю, что он прав. Нельзя так просто в одно мгновение перестать быть жертвой. Нельзя так просто набраться сил, которых у тебя не было никогда. Я никогда не была Харли Квинн. Тут уже Кисаки на полу начинает шевелиться, а я упустила единственную возможность. Он встает, и мне остается только пятиться в сторону Ханмы. Он отталкивает Хину, и я бегу к ней. Мы хватаемся за руки, а Ханма говорит: — Сами вернетесь в комнату или вам помочь? — Он легким движением вырывает у меня ножку кровати и, потирая голову, говорит: — Это было обидно, Аки. Я ведь никогда не делал тебе больно. — Ты меня похитил! Ублюдок! — Я зла, потому что осталась безоружна. Я зла на себя, потому что опять все испортила. — Почему сразу похитил? Ты не сопротивлялась. — Он смотрит на меня с улыбкой, от которой бегут мурашки. — Я была без сознания! — А он в ответ смеется, как будто это не считается. — Я знаю, что ты притворялась, птичка, — заявляет он самодовольно, а я думаю о том, что его уже не спасти. Неужели это очередная ролевая игра без правил? Это было бы игрой, если бы была возможность выиграть. Кисаки исчезает за углом, но быстро возвращается с новыми наручниками. — Если не хотите по-хорошему, будет по-плохому, — поясняет он. — Прикуете себя к трубе и будете спать на полу. Он швыряет две пары наручников к нашим с Хиной ногам, но мы не двигаемся. Тогда он достает пистолет. Хина вскрикивает, когда он направляет его на нас, и я закрываю ее собой. Быть застреленной — это самое не страшное, что могло со мной произойти, поэтому я говорю: — Ты трус. Я знаю, что это ты убил Мику, Кисаки. Перепутал ее с Эмой, не узнал со спины, правда? — От неожиданности он опускает пистолет, и мне смешно от его растерянного лица. Они странно смотрят на меня, потому что ничего смешного здесь нет. — Все, на что ты способен, это подкрадываться сзади к беззащитным и прятать лицо. У тебя нет чести. — Я загнана в угол, поэтому мне остается только это. Ханма говорит в недоумении: — О чем это она? — Потрясенный Кисаки молчит, а Ханма отбирает у него пистолет и говорит хладнокровно: — Слушай, ты в курсе, что, если с Аки упадет хоть волос, я тебя убью? — Но я по-прежнему не чувствую себя принцессой. Обернувшись к нам, Ханма говорит уже жестко: — Делайте, что велено, и без глупостей. Поняла меня, Аки? — А иначе что ты сделаешь? — вырывается у меня, а Хина предупреждающе сжимает мою ладонь два раза. Ханма насмешливо улыбается и отвечает: — Хочешь проверить? Мы возвращаемся в комнату, и он наблюдает, как мы приковываем себя наручниками к трубе, каждая возле своей стены. Лишь после этого он собирает остатки кроватей и выбрасывает их в коридор, оставляет нам только матрасы. На матрасы нельзя взглянуть без содрогания — на них, видимо, уже кого-то пытали, и там следы и пятна непонятного происхождения. Кисаки больше не показывается, и Ханма усмехается: — Отличный удар, Аки. Кажется, у него сотрясение. — Ты еще легко отделался, — говорю я с пола. Он возвышается надо мной, и я чувствую себя унизительно. Впрочем, ничего нового. Ханма резко тянет меня за подбородок, чтобы я взглянула ему в лицо, проводит большим пальцем по щеке. Так долго смотрит, что я уже хочу отвернуться, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. Заставляю себя быть смелой. Улыбнувшись, он отпускает меня и выходит, так ничего и не сказав. — Прости меня, — говорю я Хине. Она молчит, и я добавляю: — Это все из-за меня. Это я должна умереть сегодня. А тебя здесь быть не должно. — Я тоже должна умереть, — отвечает она рассеянно, глядя в пустоту. Наконец, она поднимает глаза и смотрит на меня. С улыбкой она говорит: — Такемичи нас спасет. — Уже тише она добавляет: — Если не в этой жизни, то в другой точно… Это имя кажется мне знакомым, и мы долго молчим, пока я вспоминаю. В стенах слышатся шорохи, и Хина каждый раз дергается — видимо, мыши. Хотя это невозможно, я все же говорю: — Такемичи из будущего? — Хотя мое существование невозможно тоже. — Ты его знаешь? — изумившись, отвечает она. — Откуда? Я помню, как Дракен решил, что я из будущего тоже. — Потому что я… Я поджимаю губы, потому что продолжения нет. Что будет, если я сейчас начну вываливать на нее историю своей бесконечно долгой жизни? Мне снова покажут мою фотографию с черной лентой? — Что значит — в другой жизни, Хина? Рассказывай все, что знаешь, потому что это очень важно! Она растерянно хлопает глазами, удивленная моей реакции. Потом отвечает: — Ты мне не поверишь. — Я все-таки постараюсь. Но она опять замолкает. Какое-то время мы обе наблюдаем за мотыльком, который до сих пор кружится вокруг лампочки. Сегодня я этот мотылек — сгорю от света, к которому сама же стремилась. — Я тоже должна умереть, — говорит Хина, наконец. — Такемичи пытается спасти меня, перемещается в прошлое, но у него не получается. И умирает все больше людей. Наверное, это судьба, правда? — Мы не можем знать, что именно является судьбой, — отвечаю я. — Кто такой этот Такемичи? — спрашиваю я и жалею, что так и не спросила этого у Дракена. Напоследок нужно выяснить все, что мне еще может понадобиться. — Он… прекрасный человек, с которым я хочу провести всю свою жизнь. — Хина с улыбкой обнимает себя за колени одной рукой. Вторая рука у нее прикована к трубе. Потом она говорит вдруг: — Ты боишься? — Нет. — Я тоже. Начинает темнеть — в окошко светит все меньше солнца. Я не могу просто сидеть и ждать смерти, поэтому осматриваю трубу, трясу ее, но выхода нет. Потом понимаю, что у меня в волосах невидимка, и пытаюсь сломать ей замок от наручников. — А у тебя что за история? — говорит Хина, наблюдая за мной. Я не знаю, рассказывать ли ей, и молча ковыряюсь в замке. Но открыть его невозможно, если ни разу не пытался. — Мое наказание… моя работа в том, что раз за разом я умираю. — Она непонимающе смотрит на меня. — Я адская девочка. Меня зовут Миса. Сегодня я, точнее Аки, умрет. А может, и нет. Я должна убедиться. Хина просто кивает. Не кажется, что она считает меня сумасшедшей, потому что она говорит: — А что будет, если она выживет? — Я исчезну так, будто меня никогда не было. — Так это твоя суперспособность? — простодушно спрашивает она и улыбается, даже не испугавшись. — Ты спасаешь людей? Мне хочется расплакаться от ее наивности, потому что это совершенно не так. Я никакая не спасительница. Ровно наоборот — я черная вдова. Вестник смерти. Стервятник, который кружит возле трупов. Рядом со мной все умирают. В коридоре слышны шаги, а потом дверь открывается, и входит Ханма. Хина подскакивает и отползает в дальний угол — труба проходит через всю стену. Я прячу невидимку и приподнимаюсь, хотя вряд ли у меня получится дать ему отпор с прикованной правой рукой. — Есть хотите? — буднично спрашивает он. Он смотрит на нас по очереди, но мы с Хиной переглядываемся и молчим. — Заказывайте все, что угодно. — Ханма улыбается, словно это свидание. — Не стесняйся, птичка. Я здесь, чтобы исполнить любой твой каприз. — Тогда я хочу, чтобы ты приковал себя к этой трубе, и… — Хочешь, чтобы я посидел с тобой? — перебивает он и вдруг усаживается рядом так близко, что мне приходится отодвинуться. — Я с удовольствием. Он тянется к моему лицу, но я отстраняюсь. Тогда он просто сидит и смотрит, но это совершенно не похоже на посиделки с принцем моей мечты. Я смотрю на Хину и понимаю, что мне не страшно. Я всегда была одна, но сегодня я чувствую, как она поддерживает меня. Даже если я умру, мне не будет так больно. — Почему ты меня больше не любишь, Аки? — вдруг говорит Ханма серьезно, и я к нему поворачиваюсь. — Еще не поздно все исправить. — Хотя немыслимо слышать подобное, когда сидишь в подвале. У него такое лицо, будто я сегодня умру. Будто это наш последний разговор. — Я был одинок, пока не встретил тебя. Ты была моим единственным лучиком света. Но теперь я… будто бы потерялся во тьме. Даже интересно, что бы ответила на эту реплику Аки. Мне, как всегда, не включили пересказ предыдущих серий, поэтому мне приходится решать по ситуации. — А знаешь, что хуже всего? — продолжает Ханма. — Ты не сказала, что ненавидишь меня. Ты сказала, что я больше не существую для тебя. Он уже не смотрит на меня, а смотрит в пространство с такой горечью, что мне даже становится его жаль. Но мне легко судить — ведь по большому счету это не меня похитили. Я всего лишь зритель — я досмотрю этот дешевый фильм и забуду о нем навсегда. Сегодня я актриса, которая не вживается в роль, потому что работа должна оставаться на работе. Хотя я не верю, что с ним можно договориться, потому что вполне очевидно, что у нас разные моральные принципы, я все-таки говорю: — Я сказала это сгоряча. — Я делаю вид, что мне стыдно, а он смотрит на меня с такой надеждой, что мне действительно становится стыдно. Тогда я отворачиваюсь, опускаю глаза и добиваю его: — Я не думаю так на самом деле. — Правда? — Он даже привстает от радости, приближается ко мне, но потом останавливает себя. Несите мне мой Оскар, хотя моя благодарственная речь еще не готова — я не помню имена всех тех, кто научил меня играть. Я выдерживаю паузу, а потом продолжаю: — Ты был прав. Ты ни разу не сделал мне больно. Это я сделала больно тебе. Это сложно, потому что я вообще не знаю, о чем говорю. Это как в школе, когда тебя вызывают к доске, и ты пытаешься импровизировать. Только в этот раз нет одноклассников, которые будут подсказывать тебе на пальцах. Хина вряд ли мне поможет — мы не знакомы, и она смотрит на меня, изумившись. Наверное, она думает что-то вроде «черт, этот урод что, ее парень?!». Она думает «да что не так с этой дамочкой?!». Я думаю то же самое. Ханма садится ближе и говорит: — Можно мне тебя поцеловать? — А я не могу поверить, что он действительно повелся на это. Мне приходится пересилить тебя, чтобы ответить: — Мог бы и не спрашивать. Он приближается к моему лицу, а я собираю в себе последние остатки мужества. Я говорю себе, что это сон, и пытаюсь не жмуриться. Я сжимаю кулак, но не заношу руку для удара. Самый большой страх в наших головах, потому что на самом деле все оказывается совсем не так, как я себе вообразила. Он целует меня осторожно, практически невесомо просто прислоняется губами. Потом берет мое лицо в свои ледяные руки и смотрит в глаза так внимательно, что я начинаю бояться — он мне не верит. Я пытаюсь представить, что я просто привидение. Меня вообще здесь нет. Я не существую так же, как и он. На всякий случай я накрываю его руку своей единственной свободной рукой, но больше не происходит ничего страшного — он медленно целует меня в лоб и отпускает. — Стоило доводить до всего этого, Аки? Мы могли бы просто поговорить, но ты не хотела меня слушать. Что случилось теперь? Ты испугалась? — Он смотрит на меня, наблюдая за моей реакцией, и я вижу, что Хина смотрит на меня тоже. Мне стоит большого труда не взглянуть на нее в ответ. Она не верит мне тоже? — Я правда испугалась, — наконец, отвечаю я. — За тебя. Я не хочу, чтобы ты сделал еще что-нибудь непоправимое. — У кого из нас двоих больше вероятность спастись — у него или у меня? — И ты думаешь, что сможешь простить меня? Я не хотел этого, Аки, но ты не оставила мне выбора. Уже не стоит удивляться, что во всех неприятностях виновата я. Одним своим присутствием я загоняю их в безвыходное положение, потому что я проклята. Мое существование сводит их с ума. Я молчу, потому что не могу знать, что думает Аки, а он берет меня за руку и целует пальцы. Потом вдруг ложится мне на колени и заставляет погладить его по волосам. Он не видит меня, и, наконец, мы с Хиной можем переглянуться. Наверное, у меня такое же беспомощное выражение лица, как у нее. Он закрывает глаза, а я задерживаю дыхание. Он больше не шевелится, и я боюсь, что он заснул и уже не уйдет. Хина тоже не двигается, как будто бы мы в клетке со спящим львом. Хотя вообще-то это так и есть. А потом я слышу рев приближающихся мотоциклов — судя по звуку, их больше, чем один. Хина с надеждой смотрит в маленькое окошко, из которого уже не светит — на улице ночь. Встрепенувшись, Ханма встает с пола. Не похоже, что это его знакомые, но он не кажется напуганным. — Я предупреждал его, что ничего не выйдет. — У него усмешка побежденного человека. — Я же говорила, Аки. — Хина улыбается, хотя Ханма не собирается снимать с нас наручники. — Он спасет нас. Пока я не понимаю, что происходит, уже в дверях Ханма говорит: — Мы продолжим с этого самого места, птичка. Он выбегает в коридор, и я слышу, как с грохотом открывается дверь, и разносятся шаги. Кричат мужским голосом, кто-то спрашивает, где Кисаки. Слышно, что завязалась драка. Видимо, Ханма особо не сопротивлялся, или его вырубили, потому что через некоторое время в комнату вбегает незнакомец. — Хина! — Он падает перед ней на колени и обнимает ее, прижимает ее голову к своей груди. Сквозь смех она начинает плакать, но он плачет тоже. — Я верила… — говорит Хина, и я понимаю, что это и есть тот самый Такемичи из будущего. Я не верю, что все может закончиться так. У меня чувство, что я пришла в кино, но перепутала фильмы. Хэппи-энды бывают только в сказках, а я никогда не была принцессой. Такемичи отстраняется и кричит в коридор: — Дракен, ты нашел ключ? И тут в комнату входит Дракен, и мне хочется рассмеяться, потому что встретить кого-то в этом хаосе больше, чем один раз, это настоящее чудо. Я не могу поверить своим глазам, но это действительно он. Это как во сне, когда ты думаешь, что тебе это уже снилось, но, проснувшись, ты понимаешь, что это не так. Когда я проснусь дома — или в баре, или на скамейке в парке, или где угодно, — я пойму, что всего этого не было? — Что это за безумие?! — кричит Дракен в гневе и оглядывает помещение, поморщившись от отвращения. Наконец, они замечают в углу меня, и Такемичи говорит растерянно: — Привет! Ты в порядке? Он улыбается, чтобы подбодрить меня, а мне кажется, что я сейчас расплачусь. Никто никогда не задавал мне этот самый банальный вопрос и никто никогда среди этого безумия не смотрел на меня с такой добротой. Это действительно сон, потому что такого не может быть. Ко мне подходит Дракен, опускается на колени и пробует ключи. Я рассматриваю его лицо, пока он не видит, хотя мне казалось, что я уже не помню, как он выглядит. Сколько времени прошло для него, а сколько для меня? Потом он снимает куртку и протягивает мне. — Ты точно в порядке? — говорит Дракен. — Сможешь идти сама? — Я в порядке. — Они же ничего вам не сделали? — спрашивает Дракен, но я смотрю на Хину, потому что я ничего не помню. — Нет, ничего, — отвечает она и тоже смотрит на меня. — Вы успели вовремя. Я надеваю его длинную куртку, потому что я все еще в трусах, и мы выходим из проклятого подвала. В коридоре на полу лежит Ханма без сознания, а рядом с ним Майки, и я невольно вздрагиваю. Собрав руки на груди, Майки стоит, поставив ногу Ханме на спину, но он и без того не шевелится. — Он решил поспать, — сухо сообщает Майки. — А крыса сбежала. Мне все еще не верится, что мы вот так спокойно пойдем домой и забудем это, как ночной кошмар. Я не могу понять, какое у них сейчас время, но ясно одно — Мика мертва. — Он не мог далеко уйти с сотрясением, — говорит Хина. У них недоуменные лица, и она добавляет с гордостью: — Аки ударила его. — Дракен довольно усмехается, а Хина, заметив, что я смотрю на Ханму, берет меня за руку и говорит: — Вы оставите его тут? Майки невозмутимо пожимает плечами и отвечает: — Встанет и пойдет, как оклемается. Пока мы выходим на улицу, Хина говорит: — Это, кстати, Аки. Но вы, кажется, знакомы. Ой! То есть, Миса! — Я не успеваю ее остановить, как она добавляет непринужденно: — Прости, я перепутала. — Да нет, мы не знакомы, — отвечаю я, пока никто не успел ничего сказать. Майки и Такемичи молчат, просто идут, а Дракен смотрит на меня, поразившись. Я надеюсь, что он, как и все мои жертвы, потерял память, и не узнает меня. Можно ли ему вообще знать об этом? Это всего лишь имя. Так могут звать, кого угодно. Он не должен меня узнать. Но он говорит рассеянно: — Миса?.. — Он хмуро сводит брови, как будто о чем-то задумался. Мне хочется провалиться сквозь землю. Почему-то становится страшнее, чем когда я проснулась с мешком на голове. — Я поеду осмотрюсь. Может, найду его, — объявляет Майки. — Миса, Дракен отвезет тебя домой, хорошо? Он улыбается, а я от растерянности не могу даже сказать, что меня зовут не Миса. Точнее, меня не должны звать Миса. И вообще меня не должны были спасать. Осталось только, чтобы кто-нибудь принес мне одеяло и горячий чай в пластиковом стаканчике. Он садится на мотоцикл и уезжает. Хина уезжает вместе с Такемичи, а я остаюсь наедине с Дракеном. Я молюсь о том, чтобы побыстрее проснуться, хотя будет не очень безопасно для Аки потерять сознание прямо в дороге. — Куда тебя подбросить? — говорит Дракен, но это вопрос с подвохом. — Я скажу, где свернуть, — отвечаю я, хотя это неправда. Не похоже, что Дракен о чем-то догадался, потому что он молчит. К этому начинаешь привыкать — в этот раз мне уже даже не страшно ехать на мотоцикле, хотя я все еще без штанов. Его куртка развевается от ветра, и я только сейчас понимаю, как сильно замерзла — меня уже трясет. Меня трясет, потому что я понимаю, что теперь можно расслабиться. Подумав, я говорю: — Как там Мика? — Какая Мика? — Я не успеваю испугаться, как он добавляет: — Девушка Баджи? Вы знакомы? — Можно и так сказать. — Подозрительно будет спрашивать, жива ли она до сих пор. — Я думала, они с Баджи расстались. — Я пытаюсь прощупать почву издалека. — Да вроде не было такого. Хотя они часто ругаются, но у них просто такая манера общения. Значит ли это, что время ее смерти еще не настало? Значит ли это, что за вмешательство я могу быть наказана? Теперь понятно, почему Кисаки выглядел таким ошеломленным, когда я заговорила о Мике. Он еще не осуществил свой план, но я уже разгадала его. Уже написанный сценарий нельзя изменить, но я все-таки продолжаю: — Этот Кисаки настоящий мерзавец. Он способен причинить боль даже девушкам. Дракен молчит. Машин почти нет, и мы едем по пустой дороге — уже ночь. Когда мы останавливаемся на светофоре, он отвечает нетерпеливо: — О каких конкретно девушках ты говоришь? Послушай, Миса, я знаю, что это ты. Когда ты появляешься, кто-то обязательно должен умереть. Но, кажется, сегодня мы снова всех спасли. — Принцы не существовали ровно до этого самого момента. От неожиданности я не могу ничего сказать. Я не знаю, что будет, если я не заткнусь, но все-таки решаю попробовать: — Это еще не все. Кисаки нападет на Мику, перепутав ее с Эмой. Загорается зеленый, но Дракен не едет, а я слезаю с мотоцикла, потому что понимаю, что сейчас упаду в обморок. Пора просыпаться. Он тоже слезает и смотрит на меня в смятении, а я слышу свой будильник. Это так странно — быть в двух мирах сразу. Это так странно — одновременно спать и нет. Это галлюцинация наяву. — Подожди! Ты не можешь снова исчезнуть без объяснений! — говорит он, но мне кажется, что он растворяется в воздухе. — Надеюсь, мы больше не увидимся, потому что мне уже надоело смотреть, как вы страдаете. Я оказываюсь на коленях — я просто моргнула, — и закрываю глаза, только когда Дракен ловит меня. А потом я открыла глаза в своей постели и поняла — это был тот самый повторяющийся сон.