Necrosis

Мы с Ай разговариваем по телефону. С каждым разом она все больше приспосабливается к жизни в современном мире. Она стоит в телефонной будке. Я слышу, как на фоне сигналят машины. Кто-то неподалеку кричит матом и надсадно кашляет жутким кашлем курильщика. Я говорю: — Ты правда думала, что это мой шанс? Надеюсь, ты не спросишь, почему я не попыталась спастись. — Я не могу действовать слишком явно, чтобы не попасться. К тому же, я не знаю, как тебе угодить, — серьезно отвечает она. Энма Ай — не очень опытный директор брачного агентства. Она сумеет подобрать вам кого угодно, и главной его отличительной особенностью будет то, что он определенно точно вам не понравится. — Все очень сложно, — говорит она. — Если бы они знали, что Рокудо Мукуро не простой человек, ты бы ни за что к нему не попала. Он иллюзионист или как-то так… Поэтому он смог понять, что та девушка, которой ты была, всего лишь иллюзия. Он и сам иллюзия. — Ты заморочила мне голову. Это какой-то бред. — Но это так. Я думала, что за нами не будут следить. Ты бы осталась там, и, возможно, он даже придумал бы способ освободить тебя, — говорит она тише. Наверное, снова боится, что нас подслушивают. — И ты говоришь это сейчас? Думаешь, мне станет от этого легче? Лучше тогда придумай, как мне снова попасть к твоему иллюзионисту. — Это невозможно, — говорит она холодно. У нее такой тон, что я понимаю, что за нами снова наблюдают. Она откашливается, как будто хочет сказать что-то еще, какое-то время молчит. — А Бакуго? Как он понял, что я не та, за кого себя выдаю? Ты что-нибудь выяснила? — Произошло недоразумение. Он обознался, подумал, что ты девушка, которая может превращаться в других людей. Если бы ты осталась там, он бы точно что-нибудь сделал с тобой, поэтому тебе даже повезло, что тебя сбил поезд, — с завидной невозмутимостью отвечает она. — Да уж, действительно удача. Я не открываю глаза, потому что они туго завязаны. Я сижу на полу, привязанная к трубе, и на всякий случай не двигаюсь, чтобы мой похититель не догадался, что я очнулась, — у меня уже большой опыт в таких делах. Я голая и босиком — теперь на мне нет не только доспехов, но и базового белья, которое дается бесплатно уже на моменте создания персонажа. Я чувствую себя обманутой и начинаю ненавидеть Энму Ай — это не похоже на свидание мечты. Я прислушиваюсь — кажется, в комнате никого. Руки связаны спереди, поэтому я снимаю повязку с глаз. Голые обшарпанные стены, заплеванный бетонный пол и лампочка, свисающая с не раз затопленного потолка — именно такая гостиная подходит принцу моей мечты. Окон нет, только дверь без ручки, но я все равно пытаюсь развязать руки. Этому легко научиться, если долго практиковаться. К тому же, простофиля толком не затянул веревки. Хотя все еще есть вероятность, что это его хитрый план, а я наивная мышка, увидевшая сыр в мышеловке. Ощупью я понимаю, что в волосах есть заколка. Иногда попадается не только бесполезный лут, который можно продать, разве что, за одну серебряную. Я встаю и смотрю в дырку, где раньше была дверная ручка, и ничего не вижу. Засовываю туда заколку, чтобы отодвинуть защелку. Я выглядываю в плохо освещенный коридор, но там никого нет, только шумит лампочка. Пахнет сыростью и мышами. Напротив комната с приоткрытой дверью — окно заколочено, и она похожа на подсобное помещение. Бегло разбрасываю предметы в поисках оружия, но мне попадается только одежда. Впрочем, одеждой это назвать трудно — среди груды мусора есть только бесстыдно короткое платье. Я начинаю понимать, что происходит, потому что оно висит в шкафу в чехле, а на полу стоят туфли на каблуках. Платье розовое, такое маленькое, что похоже на детское, с рукавами-фонариками, бисером на груди и большим бантом спереди. Кажется, меня действительно ждет принц, потому что я теперь принцесса. Надеюсь только, что мне не придется ехать на бал в тыкве. Я снова в игре, только в этот раз мне нужно подготовиться к свиданию, которое изменит всю мою жизнь. От моего платья будет зависеть, понравлюсь я принцу или нет. Но я не хочу играть, поэтому срываю с окна занавеску и оборачиваюсь ей. За шкафом стоит швабра, и я беру ее в качестве средства самозащиты. Когда я выхожу из комнаты, я слышу шаги в другой части коридора, видимо, за углом, поэтому забегаю в следующую комнату. Сегодня у меня настоящая РПГ, лабиринт смерти, где главная цель — не быть пойманной. Если у тебя нет пати с хиллом, лучше даже не пытаться идти на босса. Если у тебя вообще нет пати, лучше не трогать даже высокоуровневых мобов. В комнате окно тоже заколочено, и я, как обычная героиня фильма ужасов, трясу доски, чтобы проверить, не мерещится ли мне. Через прорези я понимаю, что на улице день, а я где-то за городом — вокруг только поле. Потом я проверяю свою физическую силу и пытаюсь выломать доски, но никаких скиллов у меня нет, и окно не открывается магическим образом. А потом дверь открывается, и входит мой новый возлюбленный. Он в костюме, белой рубашке и галстуке, и я думаю — вот он, муж моей мечты. Я замахиваюсь шваброй, а он говорит невозмутимо: — Куколка, ты уже проснулась? Мне уже даже не страшно, как будто все это происходит не со мной. Я уже давно просто зритель, который посмотрел столько фильмов ужасов, что напугать его довольно проблематично. Зритель, который даже больше не возмущается из-за того, что герой такой тупой. Второй рукой я держу занавеску, а этот парень не спеша проходит в комнату, как будто знает, что я даже не попытаюсь бежать. Когда-то я была человеком, который не сдается, несмотря ни на что. Но тот человек умер, спрыгнув с крыши, а я больше не верю в счастливый конец. Когда столько раз проигрываешь, ты перестаешь верить в себя. — Почему ты не надела платье, которое я тебе подобрал? — говорит он устало. Легким движением он вырывает у меня швабру, и я понимаю, что, как обычно, моя выносливость не прокачана. У него пустой взгляд, лицо, гладкое, как маска, ничего не выражает, а заторможенные движения делают его похожими на куклу. Он ведет себя так, как будто бы я не обнаружила себя связанной. В этот раз я решаю делать то, что не делала никогда. Нарушить правила. Потому что правила нужны только для этого. Когда Мукуро понял, кто я такая, им пришлось сразу забрать меня. Закончить спектакль. Объявить антракт по техническим причинам. Он берет меня за руку, как будто бы он просто мой парень, и тащит к выходу. А я пытаюсь вырваться и говорю: — Отпусти меня! Кто ты такой? Сегодня актриса на главную женскую роль не в настроении, поэтому делает все, чтобы разозлить режиссера. Она играет не по сценарию и импровизирует на ходу. — Чего ты от меня хочешь? Этот рыжий парень даже не смотрит на меня. Крашеный, как панк, у него черные ногти, много колец и браслетов. На одном из браслетов написано — Сасори. Мы заходим в ту комнату, где я нашла швабру; он вталкивает меня внутрь. Он срывает с меня занавеску, и я остаюсь голой. Без одежды я чувствую себя еще более унизительно, чем обычно. Хоть это и не мое тело, я не чувствую себя в безопасности. Очередной блин комом — может, Ай и пытается помочь, но лучше ей вообще не заходить на адскую кухню. Пока он роется в шкафу, я бегу к двери, но ловкость у меня также не прокачана — потому что я не лучник, — и он успевает поймать меня, схватив за талию. Мне противно, что он прикасается к моему голому телу. Он толкает меня глубже в комнату и швыряет в меня чехол с платьем. — Одевайся, — резко говорит он так, как будто я только что не пыталась сбежать. — Я жду за дверью. Он выходит, а я одеваюсь, только чтобы не быть голой. Издевательская карикатура на принцессу, без волшебной палочки и единорога, я надеваю туфли стриптизерши на высоком каблуке. Мерзавец ловко все продумал — не думаю, что я смогу на них бежать. Стоять на них трудно, а ходить — невозможно, но они такие тяжелые, и каблук такой острый, что можно будет использовать их как средство самозащиты. На всякий случай я пытаюсь каблуком отковырять доску с окна, но это так же нелепо, как моя надежда выжить. Меня долго нет, поэтому он заходит и говорит бесцветным тоном: — Ты готова? — Он не обращает внимания на то, как я пытаюсь вырвать доски. — Подонок! Зачем ты меня похитил? Что тебе от меня надо? — кричу я и замахиваюсь туфлей. Если я его девушка, он решит, что я, как минимум сумасшедшая. Я могу запутать его своими истериками, и людям Энмы Ай придется забрать меня. Я все испорчу. Придется переснимать. — Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Я давно за тобой наблюдаю, потому что я в тебя влюблен, — сухо сообщает он. Мои надежды выбраться так же нелепы, как и мое платье. — Я знаю о тебе все, — говорит он. — Я знаю, какой кофе ты любишь, твои любимые кафе, твоих подруг. Я знаю, какие книги ты читаешь. Ты даже не представляешь, насколько много у нас общего. — Я снимаю вторую туфлю, чтобы приготовиться драться или бежать, а он говорит: — Мне кажется, я люблю тебя. Я почему-то громко смеюсь, открыв рот. У него оскорбленный вид, но дело тут уже не в нем. Я смеюсь не над ним, а над собой, над поразительным остроумием Энмы Ай, над тем, что променяла всю свою жизнь, только чтобы оказаться здесь. Наказать других людей было для меня важнее, чем мое счастье, и вот куда это меня привело. Я столько боролась, но, оказалось, что я просто пожертвовала собой. Из праздного любопытства я спрашиваю: — А почему ты просто не подошел ко мне? Зачем нужно было… делать все это? Ответ мне не интересен, потому что он довольно прост — я сумасшедший. Я психопат. Я маньяк, и сегодня ты умрешь. — Ты бы не стала со мной разговаривать, потому что ты сука, — заявляет он. — Я хорошо знаю тебя и твои недостатки, но все равно люблю тебя, куколка. — Мое новое имя так и остается для меня загадкой. — Пошли. — Он ко мне подходит и тянет меня за руку. — Я накрыл стол. Ты, наверное, проголодалась. Как свинья на убой, я иду на свою последнюю трапезу. А потом он зажарит меня с яблоком во рту. Мы идем по вонючему коридору. Я держу туфли и шлепаю по грязному полу босиком. Мы заходим в комнату, кардинально отличающуюся от остальных помещений. Чистая и светлая, словно кукольный домик, полная маленькой, детской мебели. — Присаживайся. Он подводит меня к детскому столику, и я с трудом умещаю свою пышную юбку на узком стульчике. Подлец знает, что делает, — при необходимости я не смогу резко вскочить на ноги, потому что застряну в стуле. Он забирает у меня туфли, и, опустившись передо мной на колени, надевает их мне, как будто я золушка. Уж лучше бы я была мачехой, которой сломали шею, потому что никаких туфелек я не теряла. Он тоже садится на стульчик напротив, только у него нет подлокотников, которые сковывают его движения. Высокий, он выглядит нелепо среди детской мебели. Сасори говорит: — Теперь ты будешь жить здесь. Но это еще не самое ужасающее. Сказав это, он берет розовый чайничек, изрисованный клубникой, подносит к моей маленькой, смешной чашечке, но оттуда ничего не выливается. Он только делает вид, что наливает чай, и я понимаю, что посуда здесь тоже игрушечная. Чтобы убедиться, я беру кусок торта, лежащий на пластиковой тарелке, но он резиновый и пищит. Ударить Сасори ножом или вилкой не получится, потому что они тоже пластиковые. Это определенно точно не смешно, но Энма Ай и не шутит. — Почему ты не пьешь чай? Тебе не нравится, как я обустроил для тебя комнату? — говорит он, и мне приходится схватиться за чашечку. Я смотрю по сторонам и понимаю, что здесь нечем за себя постоять. Почему-то он не делает вид, что ест резиновый кусок торта, поэтому я говорю: — Я хочу есть. Может быть, ты приготовишь что-нибудь? Я надеюсь, что, если здесь есть плита, я толкну его лицом в огонь. И он встает и действительно идет к плите, но я понимаю, что она тоже детская — огня в ней нет, и он садится перед ней на колени. А еще она розовая. Это такой абсурд, что мне не верится, что это происходит на самом деле. Это сон. Это сон во сне. Сейчас я проснусь, и окажется, что Леви со мной еще не закончил. Окажется, что, когда я ударилась головой, он откачал меня. И мы будем жить долго и счастливо с принцем-психопатом. Или окажется, что Мэлло на самом деле не застрелил меня, и я очнусь в его камере пыток. Но этого не происходит, и я, с трудом выбравшись из стула, ковыляю к Сасори, сажусь рядом с ним на колени. Он играет с посудой на детской кухне, а я думаю о том, смогу ли я воткнуть каблук ему в глаз. Наверное, сегодня у меня что-то вроде стокгольмского синдрома, потому что мне становится его жаль. Ребенок, застрявший в теле взрослого, даже не понимает, что он психически невменяемый. А меня вообще здесь не должно быть. — Ты же останешься? — говорит он и не смотрит на меня. Я бы хотела остаться в кукольном домике навсегда, только при условии, что никто не будет меня трогать. Я бы хотела остаться там, где меня не достанет Энма Ай. Но он кладет голову мне на колени и говорит: — Ты же не уйдешь? Он лежит боком, и я кладу руку ему на голову, поглаживаю по волосам. Договориться с убийцей это все равно, что разговаривать с разъяренным медведем, но я все равно пытаюсь: — Мне понадобятся мои вещи. Было глупо рассчитывать, что он предложит мне поехать домой и собрать их. Похититель умнее меня, потому что он говорит: — Я уже собрал их. Сейчас я принесу твой чемодан. Он встает, а я говорю: — Ты не боишься, что меня будут искать? — Твоя сестра знает, что ты поступила в университет и уехала в Токио. Хотя это, конечно, не так, у тебя будет много свободного времени, которое ты сможешь проводить вместе со мной. Он выходит, а я начинаю искать лут. Раскрываю детские шкафчики, поднимаю ковры, распахиваю занавески, но вместо окон кирпичная стена. Здесь все еще лежит моя швабра, поэтому мне удается заблокировать дверную ручку — дверь открывается внутрь. Я всего лишь оттягиваю неизбежное, чтобы растянуть хронометраж. Если фильм плохой, не спасут даже восьмиминутные титры с забавными неудачными дублями. С дублями, где окажется, что в жизни убийца и жертва очень даже неплохие друзья. Я — актриса, а Сасори — нет, и друзьями нам уже не стать. Поэтому я вырываю из розетки торшер, чтобы придушить его проводом, когда он сюда ворвется. — Куколка, что ты там делаешь? — Дверная ручка трясется, а швабра опасно качается. — Открой дверь. Я прячусь сбоку от двери, чтобы он не сразу меня увидел. У меня будет возможность напасть со спины, и я боюсь, что торшер загремит в неподходящий момент. Но вот швабра падает, дверь открывается, и входит Сасори. Я бросаюсь на него со спины, обвиваю его шею проводом, а сама прыгаю сверху, как обезьяна. Он шатается, тянет меня за руки, задыхаясь, пытается сбросить меня ударом о стену. Если бы мое тело проходило курсы самообороны, возможно, мне бы удалось спастись. Все происходит слишком быстро. Распутав провод, он перебрасывает меня через голову на лопатки. От боли я не могу дышать, но он все равно переворачивает меня на живот и скручивает мне руки за спиной, как будто бы полицейский. Усевшись сверху, он завязывает мне запястья. — Мерзавка, — говорит он, озлобившись. — Я бы сделал для тебя все. Я бы носил тебя на руках, как принцессу. Что тебе еще нужно? Даже лежа, уткнувшись лицом в ковер, я не стану молить о пощаде, а он говорит: — Но я все равно сделаю тебя своей куклой. Рывком он тянет меня за волосы и изо всех сил бьет лбом о пол. Я открываю глаза и понимаю, что потеряла сознание. Я все еще тут и все еще жива, впрочем, вряд ли надолго. Я лежу на столе, связанная по рукам и ногам, а возле меня Сасори, с уверенностью, достигаемой лишь опытом, мажет мне лицо кисточкой. У него такой сосредоточенный вид, что я понимаю — он делает это не первый раз. Я не могу пошевелить даже пальцами, потому что чувствую, что смесь, которой он меня покрыл, твердая, как засохшая глина. Лицо застыло, как маска, и у меня получается только моргать и хлопать накладными ресницами, которые он, видимо, наклеил, пока я была без сознания. Я вижу, какие они черные и густые — прямо, как у куклы. Голове жарко, все чешется, и, когда он поправляет мои волосы, я понимаю, что на мне еще и парик. Я молчу, потому что мои губы не двигаются, а он продолжает размазывать по моему лицу гадкую вонючую мешанину. Я смотрю в его тусклые глаза и не вижу там ничего — ни души, ни разума, ни чувств. Он и сам кукла. Он тоже смотрит мне в глаза и говорит: — Ты будешь моей. А если не захочешь, я тебя заставлю. Ты мне очень нужна, куколка. Ты стала моим смыслом жизни за эти полгода, понимаешь? Я просыпался, чтобы увидеть тебя. Ждал тебя после школы, чтобы узнать, все ли у тебя хорошо. Шел за тобой до дома, чтобы с тобой ничего не случилось по дороге. Да, тебе было больно, когда умерла твоя подруга, но ведь ты не знаешь, что на самом деле это она сфотографировала тебя в туалете и выложила в общий чат, потому что завидовала тебе. Я не хотел, чтобы возле тебя были такие гнилые люди. Мне остается только порадоваться, что я не прожила жизнь этой девчонки и успела буквально в самый последний момент. Опоздала в кино на полтора часа и зашла только к финалу. Не успела даже съесть поп-корн. Можно уже включать благодарности и посвящения погибшему во время съемок звукорежиссеру. Он отвязывает мне руки и ноги, но я не встаю и не убегаю, потому что не могу пошевелиться. Теперь я действительно осознаю, что это не мое тело, потому что не могу управлять им. Я всегда просила у Ай доспехи, но это уже слишком. Он помогает мне встать, ведет к зеркалу. Идти трудно, потому что колени не сгибаются, а на мне те самые кричащие туфли. В зеркале передо мной предстает чудовище. Рядом с ним стою я, в отвратительно кудрявом парике, с безобразным макияжем и в том же самом платье маленькой принцессы, хоть я и не принцесса. Словно чтобы скрыть клоунский грим, Сасори надевает мне шляпку с вуалью. — Мило, правда? — говорит он, видимо, не замечая, какая перед ним образина. Он улыбается, впервые за сегодня, но от этой улыбки веет жутью. Он сажает меня в кресло; колени не сгибаются, поэтому мои ноги торчат, как у куклы. Руки не сгибаются тоже, поэтому мне приходится их вытянуть. Энма Ай проявляет чудеса изобретательности, и мне хочется расхохотаться от безысходности, но мое лицо не двигается. Он нагибается и целует меня в криво накрашенные губы, но я ничего не чувствую, потому что нас разделяет затвердевшее на моем лице месиво. Я жмурюсь от ужаса, но он, наверное, думает, что не поэтому. Он проводит рукой по искусственным волосам на моей голове. Я понимаю, что хочу в туалет, и думаю о том, что уж лучше бы мне поскорее умереть — это лучше, чем позволить ему подложить под меня судно. Убить его я уже даже не надеюсь. — Сиди здесь, хорошо? — говорит он так, будто это смешно. Будто я сейчас встану, открою дверь и уйду. — Я скоро вернусь. Я так и сижу с задранными ногами. Пытаюсь согнуть руки или ноги, но они застыли намертво. Силы мне не досталось, потому что я не воин. Тогда я пытаюсь раскачать кресло, чтобы как-нибудь выпрыгнуть из него — мне удается согнуться в пояснице, и я падаю на пол вместе с креслом. Панцирь разбивается и отваливается только местами, но этого достаточно, чтобы снова управлять своим телом. Если ты увидишь в зеркале кого-то незнакомого, ты испугаешься. Но теперь все ровно наоборот — в зеркале я, и именно поэтому мне страшно. Сегодня я камео. Сегодня мое имя Миса. Я стою возле зеркала и вспоминаю — в школе меня тоже сфотографировали в туалете и отправили всем. И через несколько месяцев моя одноклассница упала в метро под поезд. Я так и не узнала, кто выложил фотографии, но после несчастного случая о них не вспоминали. На столе инструменты Сасори, и я думаю, что в этот раз я точно убью его шпателем. Либо умру сама. Но его пленницей я не останусь ни за что. У меня трясутся руки и ноги, но не от страха. Я понимаю, что это мой последний шанс, и, если я его упущу, все будет потеряно навсегда. Это последняя лазейка от Ай, ради которой она, возможно, рискнула жизнью. Я бросаю убогий парик на пол, хватаю шпатель, выбегаю из комнаты. В этот раз я буду использовать эффект неожиданности. Вряд ли он ожидал, что его кукла разобьется. Босиком я двигаюсь бесшумно, но не слышу, куда пошел Сасори. Искать выход бесполезно; лучше сразу убить негодяя. Как хорошо было бы сейчас воспользоваться тетрадью смерти, проносится у меня в голове, но потом я понимаю, что это еще не случилось. У меня еще нет тетради. Какую игру затеяла Энма Ай? Раздаются шаги, поэтому я бегу в противоположную сторону. В воздухе вонь стоячей воды, слышно, как под полом копошатся крысы, мигает свет. — Куколка, ты опять за свое? — доносится из комнаты. — Куда ты спряталась? Безумец выходит в коридор, а я стою за углом, пытаюсь рассчитать точный угол попадания шпателем ему в горло. Он выше меня, поэтому нужно будет размахнуться. Без борьбы и криков, одним ударом. Но он поворачивает в другую сторону, не туда, где стою я, поэтому приходится действовать на ходу. На цыпочках я подбегаю к нему, схватив за шею, тяну на себя, и резким движением провожу шпателем по горлу. У меня есть опыт в таких делах — однажды я перерезала горло себе. Я использовала тетрадь смерти, чтобы не запачкать руки, но теперь я вся в крови. Сасори не успевает ничего понять, схватившись за горло, падает на пол, а я стою рядом и смотрю. Когда он перестает шевелиться, я возвращаюсь за туфлями и ухожу. Долго блуждаю по коридору, открываю все двери. На улице уже ночь и холодно; я дохожу до трассы, но машин нет. В туфлях неудобно, и я снимаю их, иду босиком по грязи. Только сейчас я понимаю, что до сих пор сжимаю окровавленный шпатель в руке, и бросаю его на землю. Это не сон во сне, потому что я не просыпаюсь. Я спаслась?