Из заметок

О том, как горел Нотр-Дам

      «Придет смерть, и у нее будут твои глаза» Ч. Павезе

      Ганс Ланда никогда и ни перед кем не стоял на коленях. Даже думать об этом — абсурд. Но вот наступает вечер. И он стоит. Потому что вчера некто по имени Шошанна Дрейфус, а точнее фрау Эммануэль Ланда тоже стояла на коленях с одной лишь разницей: не по своей воле, и то, что она делала — тоже не по своей воле, — оставило ссадины и синяки на ногах.       — Прости, — шептал Ланда.       Она сидела на кровати и снова терпела. Сейчас, конечно, совсем другие касания — аккуратные, наивные, нежные. Так касаются икон. Терпела — ведь он поднимал ее юбку и целовал колени — красно-фиолетовые, в царапинах.       — Шошанна…       — Замолчи! Ты что творишь? — шикнула она.       Она резко дернулась, вцепилась ему в плечи и зыркнула на закрытую дверь.       Творил Ланда следующее: нарушал свои же правила. Потому что фрау Эммануэль должна оставаться фрау Эммануэль даже в супружеской спальне. Шошанна была только для избранных, для избранного.       И никто не имеет права знать, кто такая Эммануэль на самом деле.       — Пусть слышат.       Шошанна медленно выдохнула. Смотреть в потолок и не видеть его лица — чувствовать ее пальцы, сжимающие китель, видеть ее лицо.       — Все сделаю. Что хочешь сделаю. Скажи мне только…       Шошанна горько хмыкнула.       — Убей.       Ланда дернул ее за руку.       — Не говори мне так.       — Сорваться боишься?       Он страшно нахмурился. Она не видела — чувствовала. Сердце ударилось и достало почти до мозга.       — Ты здесь, а не в Дахау, потому что я люблю тебя, — громко прошептал он. — Без меня ты бы уже в воду кинулась.       И правда. Потому и не кидаюсь, потому что ты еще страшнее воды. Второй год твой нож жду.       Ланда опомнился:       — Пока не простишь, не уйду.       Она молчит. Мучит, знает, что мучит. Может сутками вот так молчать и ни словечка не проронить, не вздохнуть даже, глаз не опустить. Даже не злишься уже — так низко презираешь меня, что и злобы в тебе нет. Сплошное мучение. Ну разве у нас все так плохо?       Стою на коленях пред тобой, пред твоими дверями. Смотрю на тебя, слежу за тобой. Прошумит твое платье, а у меня сердце падает. Выйдешь из комнаты, а я каждое твое слово вспоминаю. Ты не любимая, нет. Ты обожествляемая. Помню все — что сказала, каким голосом сказала, как посмотрела на меня. Ты спишь рядом, а я гляжу и запоминаю: как рукой дважды шевельнешь, как веки твои вздрогнут, как ты дышишь. Платье твое подвенечное на всю жизнь запомнил. Какая ты красивая. Как ты смотрела тогда, как олененок загнанный. Ну разве же я тебя загоняю? Ну что я, волк какой? Я муж твой. Я тебя люблю.       — Тогда сама уйду, — сама себе сказала Шошанна.       Ланда опустил голову на ее колени. Спрятал слезу — она не верит.       — Ты же сама… Знаешь, что не права. Сказала про этого Цоллера. Я же знаю, не нужен он тебе. Я тебе нужен. Меня ты любишь. Я же слышу, как твое сердце бьется.       — Бред несешь. Ты больной.       И я рядом с тобой становлюсь больной.       — Больной.       Раз вот так, да на коленях, да такое говорить… И вправду, больной. Помешанный.       «Убьет», — только и думает Шошанна. — «Этот — убьет».       Цоллер не убьет. У него кишка тонка. Пощечину дашь ему — и он отбегает, как испуганный пес. Знает же, что она оружие наставлять умеет не хуже его вермахтовских. А этот — ему в лицо плюнешь, он сотрет. Потом, конечно, все сделает, припомнит, что она есть, но не сбежит, нет, не дернется даже и хвост не подожмет. Так, только оскалится разок, но больше с непривычки. К такой-то привыкнуть — это же сколько сил надо. Кто же знал, что она волк в оленьей шкуре, а не наоборот. Он приползет голодной псиной и будет умолять. До следующего раза.       Шошанна тронула пальцем ссадину на губе. Болит. И хорошо — значит, чувствуется. Вчера вот не чувствовалось ничего.       — Иди ко мне, — взмолился Ланда и попытался встать. — Разреши…       Она испугалась и отскочила.       — Шошанна… Просто позволь мне… — шептал он рвано, уже не в силах ни умолять, ни держать себя в руках. Она силы пьет, как вампир кровь.       — Я сказала, уходи, — приговорно, приказно.       Но встала сама. Только успел на секунду пальцами руки ее коснуться. Холодная — Шошанна умирает. Его Эммануэль умирает. Не телом, нет, — она от него умирает, бежать пытается, уходит, всегда уходит.       Он опустил голову на кровать и вытянул руки. Тепло, где она была, только что вот тут сидела и бровью не повела. Сжал руками покрывало.       Хочешь кинотеатр? Будет тебе кинотеатр. Хочешь галерею? Будет тебе галерея. Черного твоего притащить? Притащу и смотреть буду, только прости.       Чего еще ты хочешь?