Из заметок

…За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И. Бродский, «Пилигримы», 1958

      В этот закрытый «дворец» мало кто мог зайти. Не дом, а десадовское логово, спрятанное ото всех. И хотя от страстей Маркиза тут мало что было, но фрау Ланда считала несколько иначе. Наверное, именно поэтому она спрыгнула со второго этажа прямо из комнатки прислуги — она не Аделаида, но в тот момент молилась. Ей повезло больше, чем Констанс, Юлии, Алине и самой Аделаиде — она бежала. Стараясь не оглядываться, не обращать внимания на лай собак и рев моторов, — просто бежала. Это был 1944 год, но для нее — снова 1941-й.       Тем временем ее персональный председатель Кюрваль, герцог Бланжи, Епископ и месье Дюрсе — это четырехглавое чудовище и по совместительству ее муж Ганс Ланда отдал благородный приказ провести «девочку» только до леса и потом остановить погоню.       …Шошанне Дрейфус стукнуло 21, когда это случилось. Сам Дьявол крутит свою козлиную бородку на пальце в раздумьях, почему Ланда решил обойтись с этой девушкой так жестоко: то ли из-за того, что ему на пятом десятке вдруг стало настолько скучно, что даже война уже не веселила, то ли ему просто захотелось заиметь еврейскую шлюху в своем доме. В любом случае цена жизни Шошанны определилась браком. Как интересно это слово, правда? Этот брак действительно был браком.       В доме она оставалась Эммануэль Мимье — так, для пущей безопасности. Разглашать этот «маленький секрет» не было в интересах ни Ланды, ни Шошанны. Она пыталась спрятаться. Он — догонял. Но вот осечка, решила она — и воспользовалась ею. Трущобы Парижа, встречайте, блудная дочь вернулась! Только вот… осечка ли? Потому что ровно в тот момент, когда она спряталась за большим буком, псы замолкли, моторы — заглохли.       Все было как обычно. Как обычно в мире Шошанны — это ворованная одежда, сухпаек из дешевого бара, где ее не должны узнать, ни за что не должны узнать, и те самые родные ночи на крышах. Осенью. Под дождем. Хотя фрау Ланда и не часто радовала высший свет своим присутствием, но сейчас ей было страшнее, чем Шошанне Дрейфус четыре года назад.       Конечно, она взяла деньги из сейфа (и посмеялась, что кодом был… день их свадьбы — видно, ей же в насмешку), но тратить их не торопилась — кто знает, сколько времени уйдет, чтобы хотя бы пересечь черту Парижа? Не возвращаться же к Ланде с «Привет, муженек мой обещанный, а не одолжишь ли денег? Видишь ли, я тут решилась от тебя сбежать, но вот билет купить не могу, ну что за напасть!». А друзей у нее не было. Был только Ланда. Эта мысль обрушилась на Шошанну на третий день, когда хозяйка забытого богом хостела начала странно поглядывать на нее. Она сбежала из своей комнаты на второй такой брошенный взгляд — и вовремя: через десять минут нагрянули эсэсовцы. Хозяйку не тронули. Значит, искали другого. Кого?       Любая бы вернулась уже через сутки, но Шошанна — не любая. Шошанна умеет выживать. Гансу ли Ланде не знать, как сложно выводить мышей из дома? Но вот в чем игра: мыши приходят на корм, даже если в доме есть кот. Закутываются посильнее в солому и выжидают. Мыши умеют ждать. Мыши умеют выживать.       Поэтому после хостела снова пришлось вернуться к крышам, покрытым коркой льда. Нет больше Ады Мимье, согласной приютить незнакомую миру сиротку. Никто не знает Шошанну Дрейфус, но все знают Эммануэль Ланду. От одного только имени она вздрогнула — звучит коряво, неправильно, непрошено. Быть Мимье было фонетически красивее и житейски безопаснее.       Вечером четвертого дня, прячась на мансарде заброшенного дома, Шошанна проклинала звезды, которые в эту луну были видны особенно сильно. Ей есть куда идти. Есть, где остаться, слышишь? И это совсем не белокаменный дворец на отшибе Парижа («Здесь нас не будут беспокоить, милая»), на который, она молилась каждую ночь, когда-то все же сбросят бомбу.       Коты, понимаете, они любят роскошь, даже дворовые. Их приюти — и они тут же забывают, как совсем недавно мокли под дождем, всеми забытые и забитые.       Шошанна Дрейфус не кот. Сейчас она укрыта от дождя. И она все еще помнит.       Интересно, помнит ли Ганс Ланда их свадьбу? У алтаря он одними губами прошептал ей: «Моя». И это звучало как: «Беги, если можешь. Ай, не получается. Как жаль».       А помнит ли он их первую ночь? Свое удивление, когда обнаружил, что она еще даже не девушка? Ей и без того больно было, а он даже не удосужился спросить. Или что в таких случаях делают? Обычно, вступая в брак, молодожены знают друг о друге все — или почти все. Но мы с вами помним: у нас история о… другом браке. Лингвистическом.       Помнит ли он следующий день? Когда ему понравилось так, что попробовать захотелось еще. О да, Гансу Ланде очень нравилось оставлять болезненные трещины, синяки и шрамы. Он даже сказал: «Вам они идут». Шошанна перестала плакать где-то через месяц. Смирение? Не смешите меня! Ход.       Любовным ласкам, как и быту, он учил ее своеобразным методом. Так, глубоко отсасывать Шошанна научилась в одну ночь. Ее просто не спрашивали. На утро, к слову, он попросил сварить кофе. Нежился в постели, целовал в висок, прикусывал ее губы, ласкал неподатливое тело, которое уже неделю как не переставало болеть, — и попросил кофе. Сказал: «Хочу, чтобы ты».       Нет, не считайте Ганса Ланду тираном. Он же, в конце концов, себя таковым не считает, ну право слово, не будьте вы так жестоки! У фрау Ланды самые роскошные платья, кольца, колье, платки, перчатки, туфли… Один нюанс не учтен: фрау Ланда никогда их не надевает — ей некуда.       Он любил целовать ее вечером. Приходил из штаба, вешал тяжелый черный плащ, снимал хромовые сапоги и садил ее к себе на колени. И целовал. Медленно, осторожно, как целуют любимых женщин. Шошанна Дрейфус и была его любимой женщиной, просто она еще об этом не знала. Не догадалась, глупышка. Ничего, она все поймет чуть позже. Может быть, даже этой ночью.       Ее пальцы сжимали его китель слабо, и ему это не нравилось.       — Твой муж уходит на работу. Обними меня, жена.       Она обхватывает его руками.       — Сильнее.       Становится на носочки и обнимает за шею.       — Сильнее.       Цепляется пальцами за плащ.       — Сильнее. Покажи, как ты меня любишь.       Что же, иногда ее надо было учить, как нужно любить.       На пятый день Шошанна вспомнила, как он впервые попросил у нее прощение. Не за нее, конечно (а за что ему, в самом деле, извиняться?), — за родителей.       — Ну прости, — сказал он и притянул к себе.       «Ну прости» — этого достаточно? Ганс Ланда посчитал, что да. Шошанна до сих пор не могла решить. В каких ситуациях вообще можно говорить «Ну прости»? Когда случайно разбил любимую чашку? Но тогда обещают купить новую. Интересно, что купит Ганс Ланда в этот раз?       Фредерик Цоллер — его она увидела один раз на светском приеме верхушки Рейха. Он увидел огромный бриллиант («Ты сама как бриллиант, любимая моя», — кстати, именно так сказал ей Ланда, когда вручал это помолвочное кольцо) — и нахмурился. А потом и вовсе отошел, как от прокаженной, когда даритель этого самого бриллианта приобнял свою жену за талию. Руки у Ланды всегда были лживо теплыми.       На шестой день, оторвавшись от стайки пьяной солдатни, на ее несчастье встретившейся ей в глухой подворотне, Шошанна вспомнила, что забрала с собой свой нож — подарок на полгода свадьбы. Ножом не защититься сразу от четырех убийц. А Ланда не видел ничего плохого в том, что у его жены будет свое оружие. Научится защищаться. От кого, Ланда? От кого? От них вот — не смогу. Руки Шошанны — неопасные.       — Ты же будешь умницей, правда?       Что он вообще ожидал услышать от нее в тот момент?       — И не будешь размахивать им направо и налево, да? Пусть это будет нашим секретом.       Очередной секрет. О, их уже миллион! Возможно, это преувеличение, но почему каждое ее движение должно быть секретом?       Но ночь хранит все тайны. Правда, Шошанна? Ганс Ланда не прочь поделиться еще одной.       Она сама не понимала, почему ждет его, когда он опаздывал. Не ужинает. Не ложится спать. Так должны поступать жены? Что они должны делать, если муж опаздывает? А как узнать, почему он вообще опаздывает? Задержался в штабе? Его подстрелили партизаны? Или он у шлюхи? Тысячи «или» крутились вокруг Шошанны каждый раз. Она никогда не решалась спросить. Может быть, однажды… может быть, однажды он наконец не придет?..       — Не нужно тебе ждать меня.       Он поцеловал ее в макушку. Она поджала колени под себя.       — Шла бы спать.       — Где ты… был? — неуверенно, нехотя, сквозь сквозняк воли.       Усмехнулся в ответ.       — С тобой.       И черт знает, что это значило. Шошанна сидит под навесом чужого дома и пытается понять, что все это значило — все, еще с 41 года. И угораздило надумать бежать именно на этой неделе, в сезон ливней! Вот дура. Нет. «Глупышка». И следом: «Ну ты чего?» — что бы она не делала и что бы не сказала.       На седьмой день Бог отдыхает. Шошанна идет. Ганс Ланда пьет бурбон. Очень сильный ливень, очень.       Бедняга, как ты там сейчас?       Это к кому из них сейчас Он обратился, а?       Не столь важно, потому что ворота открылись, швейцар прищелкнул подошвами. Гравий скользкий — из-за дождя. В коридоре, как обычно, холодно. Но открылись двери гостиной — и стало тепло.       — О, Шошанна! — не оборачиваясь, наигранно воскликнул Ланда.       Он раскинулся в кресле, как король. Стоп. Он и есть король, разве нет? Или он уже — Бог, давший ей семь дней?       — Вот и блудная жена вернулась. Ну как, нагулялась?       Горло дерет. Ну конечно. Голова кружится.       — Да.       Шошанна Дрейфус никогда не опускает взгляд в пол — этого не делает и Эммануэль Ланда.       — С кем шлялась-то? С парнишкой Цоллером?       — Я ни с кем не шлялась.       Он делает последний глоток и наконец поворачивается к ней.       — Боже, на кого ты похожа… Ты вся промокла, посмотри на себя.       Глаза Шошанны стали кинжалами еще четыре года назад. Зря Ланда пытается их заточить — сильнее просто некуда.       — Ну проходи, чего в дверях застыла? Будешь? — помахивает бокалом.       Предложить новый? Нет, милая, ты не заслужила. В последнее время ты стала такой невежливой…       — Нет.       Здесь камин трещит по-особенному. Не так, как дома. А как где, Шошанна? — Не знаю, может, как в аду? — Откуда ты знаешь, как в аду? — А где я сейчас?       А в аду проигравших нет, чтобы вы знали. И тогда Шошанна делает шаг — и ныряет в огонь.       — Возьми меня.       Неужели даже Ганс Ланда умеет удивляться? Во всяком случае брови он вздернул.       — Что?       — Возьми меня. Сейчас.       — Не играй со мной в эти игры. Проиграешь.       Она достает нож из кармана и кладет его на стол.       — Я не играю. Я говорю как есть.       И ведь самой же мерзко, но чтобы он заткнулся, она садится к нему на колени. Ему так идет, когда он молчит. На пробу — его губы. Сухие. С привкусом алкоголя. Ей бы действительно сейчас выпить. Как-то раз он сказал ей, что целоваться она не умеет. А ей было, когда и с кем пробовать? Прости, между перетаскиванием бобин с места на места как-то не рассчитала время.       Бог и Дьявол сложили руки на груди и переглянулись друг с другом.       Она холодная, дрожит. Ей нужно в ванну, а не на колени. И так уже больная, носом шмыгает. Устроила же дурость. Но стоит ему отодвинуться, как она берет его лицо двумя ладонями и продолжает делать то, от чего он на секунду посмел ее отвлечь. От изучения.       Глаза ни он, ни она не закрывают. Смотрят друг на друга, соприкасаются лбами. Только минуты через три до Ганса Ланды доходит запоздалая мысль, что вообще-то это его жена сейчас его целует и он имеет право положить ей руки на талию. И даже стянуть эту идиотскую мокрую рубашку.       Шошанна Дрейфус несколько запуталась и забыла о том, что вообще-то это своего мужа она сейчас целует и она имеет право отпустить его лицо, не держать его, присваивая себе, как он ее когда-то, а мягко положить ладони на плечи. И даже потянуться к ремню брюк.       Да и камин почему-то растерялся и начал трещать поленьями как-то иначе.       Бог и Дьявол вообще путаются окончательно, когда Шошанна опускается ниже и целует шею, кадык, даже смело задевает мочку уха. Они бросают друг на друга последний непонимающий взгляд и расходятся по своим местам, так и не поняв, не решив, куда теперь девать этих двоих — к кому в гости на оставшуюся вечность? Разделить-то их уже никак.       Он стягивает с нее брюки и к своему удивлению чувствует — по нему соскучились.       Шошанне страшно, но она насаживается и тут же шипит.       — Ну тише-тише, — шепотом заклинает Ланда.       Он хочет помочь. И впервые за все время действительно помогает. Ей все еще больно. Ей всегда теперь больно.       Он хочет положить ее на спину, а она, гордая:       — Нет.       Ганса Ланду тоже приходится учить, да он и не против.       — Медленнее, — шепчет Шошанна.       — Слишком сильно, — шепчет Шошанна.       — Больно, — шепчет Шошанна.       А потом Шошанна замолкает.       И, почувствовав у уха горячее дыхание своей жены, услышав мягкий обрывистый стон, который раньше никогда не слышал, он понимает:       — Моя девочка вернулась Домой.