Из заметок

…Пусть опустеют небеса. Пусть станут черными леса. Пусть перед сном предельно страшно мне будет закрывать глаза.

Пусть ангел смерти, как в кино, то яду подольет в вино, то жизнь мою перетасует и крестик бросит на сукно.

А ты останься в стороне — белей черемухой в окне и, не дотягиваясь, смейся, протягивая руку мне.

Борис Рыжий, 2000

      Потому что в штабе все было очень сложно: вишисты взбрыкнулись, американские жиды устроили резню (хотя она просила не использовать это слово), еще и Хельштром упустил партизанскую шайку. Поэтому так нужно было остаться рядом с ней.       — Шошанна… — протянул Ланда отчаянно, как пес перед бьющей его рукой.       — Ты что, пьян?       От него несло за три версты. Офицеры не напиваются. А он-то, он — разве офицер? Вошь штабная. Нет — аналитик, гений, детектив. Она бы любила его, если бы он сдох под пулями.       — Немного. Иди ко мне, пожалуйста.       — Не смей!       Кричит она громко. Затихает — почти мгновенно: под тяжелой ладонью сложно дышать.       Он не смел. Стоял, только руку протягивал, как будто в молитве. Она все равно испугалась и брыкнула назад.       — Я не за этим, Шошанна… Я просто…       — Отошел от меня.       Она пихнула его и отчаянно подумала: сил нет.       — Я не для этого, нет, успокойся, Шошанна… Мы же можем хоть раз… Как нормальная семья…       — Я сказала, отошел от меня!       — Не кричи, пожалуйста.       — Завалился пьяным.       — Я больше не буду, обещаю, — мальчишка, а не полковник. — Просто подойди.       — Спать иди.       — Сейчас… — голова закружилась. — Сейчас вместе пойдем.       Она вздрогнула. Потому что вспомнила, потому что знала. И он — теперь уже — знал, что обошелся с ней слишком жестоко.       — Иди отсюда. Не трогай меня.       Не хочет. Ругает, как собаку, как пса, прогоняет, не пускает. Хоть бы раз пустила, хоть бы раз была… Все было бы проще, не будь она такой жесткой.       — Не уйду, — ну что же она такая строптивая? От всей души к ней… — Пожалуйста, Шошанна. Я ничего не сделаю.       И поднял руки — сдается, значит.       — Просто обними меня. Мне нужно… — затаил дыхание и щенком добавил: — Ты.       Она моргнула. Раз. Два. Его серые глаза помутнены, зрачки в темноте даже не найти, только на ощупь если. «Люблю тебя» в первую брачную ночь не считается — не было «Я». Да и сама свадьба прошла паршиво. Гитлера еще не хватало. Ее тошнило. Не метафорически, а действительно. Стояла перед зеркалом и молилась, лишь бы не оно, лишь бы не оно…       Не оно. Поэтому:       — Пошел вон.       Судьи выносят приговор, монотонно читая с листка. Она — ножом по лицу, как пощечина, только больнее. Никто не выдержит. И он не выдержал.       Тело у нее мягкое, пахнет приятно — само по себе, без всяких там духов. Этому телу не нужна одежда, даже если это простая ночная рубашка. Она-то думала, что так защищается, но даже не догадывалась, как под простым белым хлопком одним только беглым взглядом можно легко очертить ее фигуру.       Она привыкла не плакать, а вот сейчас — плачет. Хотя даже не больно. Может, и больно, только уже не чувствуется. Не в первый же раз. Потерпит. Заживет. На ней все заживает, как на собаке.       На утро он бросит жалкое «Прости» и встанет перед ней на колени, опустит голову, как перед иконой, но она-то не икона. Он знает: она — Божество. Как раскаяться надо, чтобы этот Бог тебя простил?       Больной свет горит и режет глаза. Обычно всегда в темноте. И спрятаться от него негде, он всегда догоняет, знает ее шаги, не предугадывает — знает. Знает, как она задерживает дыхание от боли. И все равно: входит до предела и даже сильнее, потому что а вдруг его грех — это его Рай? Его Божество не знает об этом, не плачет, не скулит, пусто смотрит в потолок. Хотя нет, вот одна слезинка. И еще одна. И еще. Тихо стекает по ее щекам, плывет к губам.       — Ну разве это так ужасно… — вермут уже бьет по голове не так сильно, а вот толчки его становятся жестче и голос ржавее, резче. — Разве так ужасно… просто быть со мной?