Grounded | Оставшаяся на земле

Глава 1: Последнее задание       Жара Ирака липла к Андреа Сакс словно вторая кожа — густая, неумолимая, пропитывающая одежду с такой силой, что она давно перестала это замечать. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, убрала влажные волосы с лица и допечатала последние несколько предложений статьи. Пальцы автоматически скользили по клавишам, хотя мыслями она была бесконечно далеко отсюда. Временная редакция вокруг неё гудела — какофония торопливых голосов, телефонных звонков и далёкого рокота военной техники за пределами комплекса. Странное сочетание обыденного и тревожного — именно так всегда ощущаются зоны боевых действий, когда находишься внутри, ожидая, пока развернётся следующая большая история. Она взглянула на часы на стене. Было почти полночь. Срок сдачи статьи уже прошёл, но редактор всё равно ждал результата. Таков был этот бизнес. Истории не ждут никого — особенно в таком месте, как Багдад, где опасность была постоянным подводным течением, незримо присутствующим даже тогда, когда казалось, будто мир спокоен. Её руки слегка дрожали, когда она потянулась к бутылке воды рядом с собой; усталость въелась в кости после нескольких дней погони за зацепками, интервью с солдатами и местными жителями и попыток осмыслить конфликт, у которого, по правде говоря, не было ни ясного начала, ни конца. Именно о такой работе она всегда мечтала — о настоящей журналистике, раскрывающей правду, которую люди должны услышать, срывающей лоск дипломатии и политики, чтобы показать голый, неприкрытый человеческий опыт. Проблема была в том, что сейчас она уже не была уверена, способна ли на всё это. Всё, о чём она могла думать, — это то, что скоро сядет в самолёт и оставит это место позади. Дом.       Её квартира всё ещё ждала её в Бруклине, хотя давно превратилась лишь в место, где можно переночевать, если не удавалось остаться у Миранды. Она была лишь бледной тенью того уютного пространства, каким была когда-то: слишком много нераспакованных коробок и журнальный столик, заваленный старыми выпусками The New Yorker.       Нет, дом изменился. Теперь домом были прохладные белые простыни, пахнущие свежевыстиранным бельём, едва уловимый аромат эксклюзивных духов Chanel в воздухе и лёгкая тяжесть руки Миранды, рассеянно лежащей у неё на спине, пока та читала утреннюю газету. Домом был холодный, властный тон, которым Миранда отдавала распоряжения, и непроницаемое выражение лица, с которым она спокойно наблюдала за хаосом, бурлящим вокруг неё в Подиуме. Домом было всё это, но прежде всего — сама Миранда. Боже, как же она по ней скучала.       Андреа откинулась на спинку стула, разминая затёкшие мышцы, и снова посмотрела на часы на стене. Её рейс был назначен на утро — самым первым, как только она закончит здесь дела. Она не могла дождаться возвращения в Нью-Йорк. Ей до смерти хотелось оставить это проклятое место позади. Одна только мысль о том, что она снова окажется в кабинете Миранды, будет слушать её сухой юмор и колкие замечания, действовала как бальзам на оголённые нервы. Миранда не отличалась сентиментальностью, но за последнюю неделю её сообщения стали приходить чаще, а в коротких, рубленых фразах сквозило невысказанное нетерпение. Когда ты возвращаешься домой? Ты уже закончила работу? Полагаю, ты всё ещё жива, раз мне не поступало трагических новостей с Ближнего Востока. Позвони мне, когда приземлишься. Последнее сообщение невольно заставило её улыбнуться. Забота Миранды всегда была непрямой, скрытой за язвительным юмором, играми власти и тщательно выверенной дистанцией. Но Андреа знала Миранду лучше всех. И в подтексте этих слов было нечто большее, чем холодная маска. Я жду тебя. Возвращайся. Миранда не хотела, чтобы она уезжала. Это было очевидно с самого начала. Она сопротивлялась этой командировке на каждом шагу, пряча раздражение за ледяной логикой, словно одними доводами могла удержать Энди в Нью-Йорке. — Тебе не обязательно ехать на войну, чтобы быть журналисткой, — сказала она тогда; голос прозвучал резче, чем она намеревалась. — У тебя и так всё прекрасно в The Mirror. Зачем тратить свою жизнь, гоняясь за конфликтом, которому никогда не будет конца? Энди пыталась объяснить, пыталась заставить Миранду понять, но каждый её аргумент встречал тот самый непроницаемый взгляд — взгляд, из-за которого она чувствовала себя маленькой и ужасно глупой. — Дело не в погоне за войной, — сказала тогда Энди, стоя в спальне Миранды. — Дело в правде. В том, чтобы дать голос тем, у кого его нет. Тогда Миранда повернулась к ней, и её взгляд встретился со взглядом Энди так, что у той перехватило дыхание. — А что насчёт твоего голоса, Андреа? — спросила она слишком тихо, слишком осторожно. — Кто будет говорить за тебя, если ты не вернёшься? На это у Энди ответа не нашлось.       Но Андреа пообещала себе, что всё равно поедет, и действительно собиралась это сделать. Командировка казалась исполнением мечты. Зона боевых действий. Шанс доказать себе и другим, на что она способна. Сделать себе имя. Может быть, даже привлечь внимание The New York Times, которые уже следили за её работой в The Mirror. Она убеждала себя, что делает это ради себя самой — чтобы доказать, что выдержит давление, что сможет стать той журналисткой, которой всегда мечтала быть. Она не понимала, насколько сильно ей было нужно добиться этого, насколько её самооценка зависела от признания, от ощущения, что она пробилась в высшую лигу. Но сейчас, сидя здесь, в самом конце этого пути, она начинала задаваться вопросом — стоило ли оно того.       Она думала, что расстояние пойдёт им на пользу. Что время порознь даст возможность всё обдумать, переосмыслить. Но вместо этого оно медленно подтачивало их отношения. Перед её отъездом они ссорились — жёстко, болезненно, бросая друг другу резкие слова, пока воздух между ними не стал тяжёлым от всего невысказанного. Миранда была холоднее, чем ожидала Андреа, а сама Андреа слишком погрязла в собственных амбициях, чтобы по-настоящему понять почему. Она решила, что дело в расстоянии — в том, что Миранде было нужно её присутствие, физическое и эмоциональное, — и, возможно, отчасти так и было. Но с Мирандой всегда всё было сложнее. И теперь Андреа возвращалась в Нью-Йорк, готовая снова войти в жизнь, которую оставила позади, хотя понимала: прежней она уже не будет. Не сможет. Слишком многое изменилось за время её отсутствия.       Она глубоко вдохнула и нажала сохранить. Пальцы замерли над клавиатурой, пока она в последний раз перечитывала статью. Текст был хорош, структура выстроена правильно, но это была не та история, которую она хотела написать. Не та история, ради которой приехала в Ирак. Правда заключалась в том, что это было её последнее задание для The Mirror, и в этом ощущалась какая-то зловещая окончательность. Завершение её работы здесь, в Ираке, означало конец главы, окончание которой она даже не осознавала до конца. Она провела здесь шесть месяцев — более чем достаточно, чтобы увидеть изнанку войны, у которой, казалось, никогда не будет конца. А теперь она уезжала, и перед ней открывалась следующая глава жизни — неизвестная и неизведанная. — Всё в порядке? — чужой голос вырвал её из мыслей. Она подняла взгляд и увидела в дверях Джамилу с обеспокоенным выражением лица. Джамила была рядом почти всё время, что Андреа провела в Ираке, — ещё одна журналистка, ещё одна женщина, пытающаяся сделать себе имя в мире, где доминировали мужчины. Они пережили вместе слишком много поздних ночей и ранних рассветов, работая бок о бок над историями, за которые никто больше не решался браться. — Да, просто заканчиваю, — ответила Андреа с усталой улыбкой. — Через несколько часов уже уезжаю. Джамила помедлила, затем вошла в комнату, и в её взгляде появилась мягкая тревога. — Ты уверена, что с тобой всё нормально? Ты слишком сильно себя загоняешь. — Я в порядке, — сказала Андреа слишком резко, слишком поспешно. — Просто хочу поскорее вернуться в Нью-Йорк. — Знаешь, — произнесла Джамила, подходя ближе, — то, что ты здесь делаешь, действительно важно. Даже если не всегда так кажется. Ты рассказываешь истории, на которые у других просто не хватает смелости. Андреа кивнула, не доверяя собственному голосу. Ей не хотелось признавать этого — не хотелось думать о чувстве вины, о той части себя, которая задавалась вопросом, не пытается ли она просто сбежать от чего-то, с чем не может справиться. Но оставаться здесь дольше она тоже не могла. Не могла больше жить в этой зоне войны, в этом подвешенном состоянии, где единственным постоянством был следующий заголовок. — Я знаю, — наконец тихо сказала она. — Просто… с меня хватит. Джамила понимающе улыбнулась. — Ты это заслужила. Возвращайся домой. А мы здесь справимся. Андреа благодарно кивнула и снова повернулась к ноутбуку. В последний раз нажала сохранить, закрыла крышку и потянулась за сумкой. Самолёт вылетал через несколько часов, и мысль о долгой дороге впереди была ничем по сравнению с мыслью о том, что скоро она снова будет рядом с Мирандой. Время для размышлений ещё придёт — время обдумать всё, что случилось здесь. Но сейчас она могла думать только о возвращении домой. Она собрала вещи, закинула сумку на плечо и направилась к двери. Когда Андреа вышла в коридор, шум редакции стал громче — тревожный, напряжённый, наполненный лихорадочной энергией людей, отчаянно пытавшихся успеть за новостями. Она остановилась на мгновение; сердце налилось тяжестью, а мысли были уже далеко отсюда. Дом, — снова подумала она. Я возвращаюсь домой. Но где-то глубоко внутри уже пустило корни маленькое зерно сомнения. Потому что что-то подсказывало ей: даже когда она вернётся в Нью-Йорк, даже когда снова окажется в мире Миранды, всё уже никогда не будет прежним.