Клоуны всегда рыжие

Вторая поломка кофемашины стала поводом для небольшого перерыва. Рено, вооружившись отвёрткой и набором загадочных инструментов, которые он извлёк, словно волшебник из неизвестных мест, склонился над несчастным аппаратом. Ценг стоял рядом, скрестив руки на груди, и с лёгкой усмешкой наблюдал за его манипуляциями. — Ты уверен, что это не приведёт к взрыву? — спросил Ценг, приподняв бровь. — В прошлый раз ты тоже говорил, что «почти разобрался». Рено выпрямился, вытер руки измазанные кофейной гущей о белоснежное офисное полотенце и снисходительно улыбнулся: — В прошлый раз я действительно почти разобрался. Просто немного не рассчитал... Зато теперь я знаю, где слабое место. Он снова склонился над кофемашиной, что‑то подкручивая и бормоча себе под нос. Ценг вздохнул и прислонился к стене. — Иногда мне кажется, что ты находишь удовольствие в том, чтобы всё чинить своими руками, — заметил он. — Почему просто не вызвать техника? Рено замер на мгновение, потом обернулся: — Потому что техник — это скучно. А так я хотя бы развлекусь. К тому же, когда сам что‑то делаешь, чувствуешь, что контролируешь ситуацию. А не наоборот. Ценг задумался над его словами. Что‑то в этой простоте показалось ему удивительно глубоким. — Контролировать ситуацию… — повторил он задумчиво. — А что, если ситуация всегда немного выходит из‑под контроля и мы только думаем, что управляем ею? Рено выпрямился и посмотрел на него серьёзно, без привычной ухмылки: — Тогда нужно научиться с этим жить. И не винить себя за то, что не можешь изменить. Мы же не боги, босс. Мы просто люди. И иногда самое умное — это признать, что не всё зависит от нас. Ценг замер. Эти слова, сказанные так просто и непринуждённо, вдруг попали в самую точку. Он долгие годы пытался держать всё под контролем — работу, подчинённых, свои эмоции. Но жизнь раз за разом доказывала, что абсолютный контроль — иллюзия. — Знаешь, — медленно произнёс Ценг, — я всегда считал, что ответственность — это когда ты отвечаешь за всё. За каждый шаг, за каждое решение. Но сейчас понимаю, что это невозможно. И что, возможно, я слишком долго пытался нести этот груз в одиночку, нельзя объять необъятное. Рено отложил отвёртку, подошёл ближе и опёрся на стол: — Ну, во‑первых, ты не один. У тебя есть мы — Руд, Елена, да и я, в конце концов. Во‑вторых, ответственность — это не про то, чтобы тащить всё на себе. Это про то, чтобы знать, когда попросить помощи. И когда доверить кому‑то часть работы. Он подмигнул: — А в‑третьих, босс, если ты будешь пытаться контролировать всё, когда же ты будешь следить, чтобы я не сломал ещё что‑нибудь? Ценг не смог сдержать улыбки: — Видимо, это моя вечная задача. — Вот именно! — Рено торжествующе поднял палец. — Значит, мы нашли идеальное распределение обязанностей: ты держишь всё под контролем, а я… вношу элемент хаоса. Баланс, босс! Баланс — основа мироздания. Кофемашина вдруг издала странный звук, замигала огнями и неожиданно заработала, наполняя комнату ароматом свежесваренного кофе. Рено уставился на неё с видом триумфатора: — О! Я же говорил, что почти разобрался! Рено шустро подставил чашку. Ценг рассмеялся: — Ладно, мастер ремонта. Но если она взорвётся... — Договорились! — Рено подставил под кофейную струйку вторую чашку. — Кстати, босс, у меня тут ещё одна идея насчёт того, как улучшить систему безопасности в секторе 7… — Только не сейчас, — Ценг поднял руки в шутливой капитуляции. — Сначала кофе. А потом обсудим твои гениальные идеи. Но после того, как ты их проверишь на чём‑нибудь менее важном, чем наша штаб‑квартира. — Вот опять , ты всё испортил, — вздохнул Рено, размешивая сахар. — Ну ладно, ради кофе я готов подождать. Ценг взял кружку, сделал глоток и вдруг осознал: он впервые за долгое время почувствовал себя по‑настоящему расслабленным. Возможно это могло показаться постороннему человеку странным, но кажется он может доверять Рено — не только как подчинённому, но и как другу. Несмотря на все их различия, они понимали друг друга лучше, чем казалось на первый взгляд. — Спасибо. Ну, что ж теперь выкладывай свои идеи. Ценг подошёл к окну, глядя на огни Мидгара. Но едва Рено открыл рот, как в кабинет вошёл Руд. Его лицо было ещё более серьёзным, чем всегда. — Ценг, — Руд начал без всякого предисловия, — только что пришёл запрос из отдела внутренней безопасности. Они хотят получить отчёт по инциденту в секторе 7. Ценг медленно обернулся: — Мы его давно сдали. Что именно их интересует? — Помнишь, как ты отпустил того мальчишку, — прямо сказал Руд. — У нас был чёткий приказ: задерживать всех подозрительных лиц для допроса. А ты просто… отпустил его. Предупредил, чтобы не попадался снова. Это ведь было прямое нарушение протокола. Ценг сжал губы. Он помнил тот момент: худенький подросток лет пятнадцати, дрожащий от страха, с карманами, полными каких‑то микросхем. Обычный воришка, а не шпион ЛАВИНЫ. Ценг тогда посмотрел в его глаза и вспомнил, как таким же образом пол-года назад вытащил из передряги Рено. — Я действовал по ситуации, — спокойно ответил Ценг. — Этот мальчишка не представлял угрозы. Он просто пытался прокормиться. — Протокол, — мрачно напомнил Руд. — Службу внутренних расследований интересует почему ты нарушил протокол? Если об этом узнают те, кто ещё выше, тебя могут отстранить. Или того хуже... — Лично я для начала хотел бы знать, кто слил информацию об этом инциденте, — ответил Ценг. — Ценг, ты же знаешь — ни я, ни Рено, ни Елена никогда бы тебя не подставили, — в голосе Руда прозвучала лёгкая обида. — На операции были и другие турки — кто‑то из них мог донести, не задумываясь. В этот момент дверь открылась, вернулся Рено. Он выходил в подсобку буквально на пару минут, но сразу почувствовал возникшее напряжение. — О чём разговор? — бодро спросил он, но взгляд его стал настороженным. — Ценг нарушил приказ в секторе 7, — напомнил Руд. — Отпустил подозреваемого без допроса и оформления. Теперь отдел безопасности требует отчёт. Рено на мгновение замер, потом расхохотался: — Ох, босс, ну ты даёшь! И что, пацан хоть симпатичный был? — Рено, — Ценг строго постучал пальцем по столу, — это не повод для шуток. — Да я не шучу, — Рено вдруг стал серьёзным. — Я просто хочу сказать, что понимаю, почему ты так поступил. И согласен с тобой. Руд удивлённо поднял брови: — Ты тоже считаешь, что нарушать приказы — это нормально? — Нет, но какие вы оба зануды, — Рено скрестил руки на груди. — Иногда приказ — это просто бумага. А жизнь — она сложнее. Тот пацан, которого отпустил Ценг… Я кажется его знаю. Он из семьи, которая живёт рядом с моей старой квартирой. Его мать тяжело больна, ему нужно было продать эти микросхемы, чтобы купить лекарства. Разве он враг Shinra? Он просто человек, который пытается выжить? Ценг посмотрел на Рено с благодарностью. Он не ожидал такой поддержки. — Если уж на то пошло и отдел безопасности спросит, — продолжил Рено, — я скажу, что мы проверили мальчишку и убедились, что он не представляет угрозы. Что мы действовали по ситуации. И что это было правильное решение. На несколько секунд воцарилось молчание. — Ты рискуешь, — предупредил Руд. — Как и босс, когда прикрыл меня в прошлый раз, — рассмеялся Рено. — Помнишь, Ценг? Когда я напортачил с той миссией и ты взял вину на себя? Сказал, что дал мне неверные инструкции. Так что считай, я просто возвращаю долг. Ценг вспомнил тот случай. Тогда Рено случайно раскрыл их позицию во время операции, случайно, буквально по глупости. Ценгу тогда удалось убедить начальство, что сам дал ошибочные распоряжения. Он никогда не говорил Рено об этом — не хотел ставить его в неловкое положение. — Спасибо, — тихо произнёс Ценг. — Да не за что, — Рено подмигнул. — К тому же, если тебя отстранят, кто будет следить за тем, чтобы я не натворил бед? Кто будет пить мой кофе и делать вид, что он вкусный? Руд покачал головой, но на его лице появилась улыбка: — Вы оба безнадёжны. Но… пожалуй, я тоже скажу, что мы провели проверку и не нашли оснований для задержания. В конце концов, иногда важнее быть людьми, чем винтиками системы. Ценг почувствовал, как тяжесть, давившая на плечи, немного ослабла. Он посмотрел на своих людей — на Рено с его вечной ухмылкой и неподдельной искренностью, на Руда с его суровой, но справедливой натурой — и понял, что всё не так уж плохо. — Хорошо, — он выпрямился. — Тогда давайте подготовим отчёт. Напишем, что провели проверку, убедились в отсутствии угрозы и отпустили подозреваемого под подписку о невыезде… или что там у нас положено писать в таких случаях. — О, я знаю пару красивых фраз для бюрократов, — оживился Рено. — У меня дядя работал в канцелярии, я набрался от него канцелярского жаргона. Будет звучать так официально, что никто не догадается, что мы просто отпустили мальчишку. — Только без излишеств, — предостерег Ценг. — Ну ладно, — вздохнул Рено. — Хотя так хотелось написать «ввиду отсутствия признаков вражеской деятельности и наличия признаков сильного голода у подозреваемого». Все трое рассмеялись. Ценг почувствовал, что в этот момент их связь стала ещё крепче — не просто начальник и подчинённые, а команда, готовая поддержать друг друга, даже если придётся идти против правил. И в этом была своя особая сила. — Ладно, идите. Вы мне ещё понадобитесь живыми, здоровыми и главное свободными... Когда Руд и Рено вышли из кабинета, Ценг остался один. Он подошёл к окну и уставился на огни Мидгара, но видел не город, а лицо Рено — его широкую улыбку, живой взгляд, тот момент, когда он без колебаний встал на его сторону. Не ошибся я с выбором, — подумал Ценг. — Рено... да временами он не подарок: разгильдяй, пошляк... но с чистой душой. И главное — умеет отличать правильное от формального. Он вспомнил, как впервые увидел Рено: тот стоял перед ним побитый, с кровью на губах, в наручниках, с вызывающим взглядом, но с явной искрой в глазах. Тогда Ценг разглядел в нём потенциал — не просто бойца, а человека с внутренним стержнем. И время показало, что он был прав. Ценгу хотелось бы дружить с Рено — по‑настоящему, без оглядки на ранги и протоколы. Но в их организации дружба была непомерной роскошью. Здесь ценили лояльность, исполнительность, умение держать язык за зубами. А дружба подразумевала доверие, открытость — вещи, которые могли стать уязвимостью. Почему он такой? — размышлял Ценг, всё ещё мысленно видя образ Рено. — Вырос в трущобах, видел то, что ломает людей, а сам — душа нараспашку. Ни тени цинизма, ни привычной для таких мест ожесточённости. Как так вышло? Сам Ценг по жизни был человеком закрытым и настороженным. Годы службы в Shinra, потеря семьи, постоянная необходимость просчитывать каждый шаг научили его держать дистанцию. Он привык полагаться только на себя, не раскрывать душу, не показывать слабость. И потому открытость Рено казалась ему почти невероятной — как будто они жили в разных мирах. В груди у Ценга шевельнулось что‑то тёплое и непривычное. Он вдруг осознал, что к Рено у него не просто уважение начальника к подчинённому. Частично это были отцовские чувства — как будто он видел в нём того, кого хотелось оберегать, направлять, помогать становиться лучше. Но было и что‑то ещё, неясное, неуловимое: восхищение его непосредственностью, благодарность за поддержку, уважение за смелость быть собой. Ценг усмехнулся про себя. Когда это я успел так привязаться? Он вспомнил, как Рено шутил над кофемашиной, как серьёзно говорил о мальчишке из трущоб, как без колебаний поддержал его перед Рудом. В этих моментах проявлялась суть Рено — человека, который не боялся быть искренним, даже если это шло вразрез с правилами. — Может, в этом и есть сила? — тихо произнёс Ценг вслух. — Не в жёсткости и контроле, а в умении доверять? Он отошёл от окна, сел за стол и открыл отчёт, который потребовали представить. Перед глазами всплыла фраза Рено: «Ввиду отсутствия признаков вражеской деятельности и наличия признаков сильного голода у подозреваемого». Ценг не смог сдержать улыбку. Ладно, пусть будет немного канцелярита. Но без излишеств. Хотя… может, оставить эту фразу? Просто для памяти? Он взял ручку и начал писать, но мысли всё равно возвращались к Рено. Как ни странно, но он учит меня важным вещам. Чему‑то, что я давно забыл или вообще не знал. Что быть сильным — это не только держать всё под контролем. Это ещё и уметь доверять. И быть рядом, когда это нужно. Ценг поставил точку в конце предложения и откинулся на спинку кресла. Впервые за долгое время он почувствовал не тяжесть ответственности, а лёгкость — как будто кто‑то разделил с ним этот груз. А ещё Ценг поймал себя на мысли, что опять слишком пристально смотрел сегодня на Рено во время их небольшого заседания. В момент, когда он склонился над картой сектора 7, отмечая точки возможного проникновения ЛАВИНЫ его брови были слегка сдвинуты, а огненная прядь волос падала на лоб наполовину закрывая обзор — и Ценг вдруг поймал себя на желании аккуратно заправить эту прядь за ухо, чтобы не мешала. Он тогда одёрнул себя, опустил взгляд на бумаги и сделал вид, что изучает отчёт. Что со мной? — подумал он. — Это ненормально. Но мысли всё равно возвращались к Рено. Он ловил каждое его движение: как он задумчиво теребил ручку, как слегка улыбался, услышав замечание Руда, как сосредоточенно хмурился, анализируя данные. Мелочи, которые другой бы и не заметил, для Ценга почему то становились важными. Почему я вообще на него пялюсь? Почему замечаю, как он устал? Почему его мнение вдруг стало иметь такое значение? О жене Ценг старался не вспоминать — эти воспоминания были слишком болезненными, слишком свежими, несмотря на прошедшие годы. Горе от утраты так и жило в глубине души, и он годами держал его под замком, чтобы оно не мешало работать и не мешало жить. А теперь это новое чувство… Оно было странным, непривычным — и в то же время удивительно чистым. Как будто он впервые открывал для себя, что значит испытывать симпатию к кому‑то. Словно все прежние эмоции были приглушёнными, а теперь мир вдруг наполнился цветом. Ценг наблюдал, как Рено разговаривает с Рудом, жестикулирует, объясняя что‑то, и ловит себя на мысли: Он так уверен в себе. И в то же время — совсем мальчишка. Язвительный, импульсивный. Как он вообще справляется с этой работой? Когда он случайно коснулся его руки, передавая папку с документами, Ценг почувствовал, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Это было едва заметное прикосновение — но оно отозвалось в нём чем‑то тёплым и волнующим. Слишком часто я думаю о нём, — признал он про себя. — Слишком часто ищу его взглядом. Слишком сильно реагирую на его слова, на его настроение. Он вспомнил, как на днях Рено заглянул вечером к нему в кабинет — просто так, без повода. — Ты опять работаешь допоздна? — весело бросил он, прислонившись к дверному косяку. — Пора бы и отдохнуть. Или ты решил пустить корни прямо у стола? Ценг поднял глаза от бумаг и хотел было строго напомнить, что обращение «вы» и уважительный тон всё‑таки обязательны, особенно в стенах Shinra. Но слова застряли на языке: Рено смотрел на него с такой непринуждённой, открытой улыбкой, что формальности вдруг показались пустыми и ненужными. — Отдохну, когда будет время, — буркнул Ценг, пытаясь сохранить серьёзность. — Ну-ну, — Рено шагнул внутрь, бесцеремонно опустился в кресло напротив и закинул ногу на ногу. — Ты это говоришь уже третий месяц подряд. Скоро станешь частью интерьера. Может, тебя даже в смету включат: «стол, стул, Ценг». Ценг невольно усмехнулся: — Очень остроумно. — Да я не шучу! — Рено хлопнул ладонью по подлокотнику. — Если ты свалишься от переутомления, кто будет разгребать все эти бумажки? Руд? Он и читать‑то толком не умеет. Елена? Она слишком добрая, чтобы всех держать в кулаке. Так что, босс, береги себя — ради нас. Ценг хотел было возразить, напомнить о субординации, но вдруг осознал, что не испытывает ни раздражения, ни обиды. Напротив, в груди разливалась непривычная теплота. Рено тыкал ему практически сразу, с первых недель их знакомства, без всякого разрешения, без оглядки на звания и протоколы. Но это не выглядело дерзостью — скорее, проявлением той самой искренности, которой так не хватало в стенах Shinra. Словно они знакомы тысячу лет. Словно это самое естественное дело на свете — вот так, запросто, прийти к начальнику в поздний час и пожурить его за трудоголизм. — Ладно, — Ценг отложил ручку и откинулся на спинку кресла. — Допустим, ты прав. Может, и правда пора сделать перерыв. — Вот это другой разговор! — Рено тут же вскочил. — Пойдём, я знаю, где в этом лабиринте ещё можно найти приличный кофе. Не тот, что мы пытались сварить утром, а настоящий. Ценг покачал головой, но поднялся из‑за стола. И, следуя за Рено по коридорам штаб‑квартиры, вдруг подумал: Может, в этом и есть какая‑то особая привилегия — иметь рядом человека, который не боится говорить с тобой по‑человечески? Даже если весь остальной мир требует, чтобы ты носил маску. Ценг глубоко вдохнул, пытаясь сосредоточиться на работе. Но взгляд снова невольно скользнул в сторону Рено. Он поднял голову, встретился с ним глазами и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ценга внутри что‑то ёкнуло. Это опасно, — подумал он. — Мы в Shinra. Здесь дружба — роскошь, а любовь… Любовь — это уязвимость. Но почему тогда я не могу отвести взгляд? Почему не хочу? Он отвернулся, сделал вид, что проверяет коммуникатор, но сердце билось чуть быстрее обычного. Я не должен этого чувствовать. Не сейчас. Не здесь. Но… В этот момент Рено дёрнул его с каким-то вопросом. Сейчас он даже не помнил с каким. — Ценг, я закончил анализ данных. Хочешь взглянуть? Его голос звучал спокойно, профессионально — но в глазах читалось что‑то ещё. Что‑то, от чего у Ценга перехватило дыхание. Он кивнул, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения: — Да, конечно. Покажи. Хотя на самом деле хотелось отшвырнуть бумаги и рявкнуть: "К черту анализ данных! Лучше поднимемся на крышу просто посмотрим на ночное небо и помолчим" И пока он раскладывала перед ним карты и графики, объясняя свои выводы, он ловил себя на мысли, что слушает не столько слова, сколько тембр его голоса, замечает, как шевелятся губы, как падают тени от ресниц на щёки. Я в беде, — с лёгкой тревогой и одновременно с необъяснимой радостью подумал Ценг. — И кажется я ужасно попал...