Клоуны всегда рыжие

Ценг вошёл в кабинет Руфуса без стука — так, как позволялось только ему. Президент Shinra сидел за массивным столом из чёрного дерева, разглядывая голографическую карту Мидгара. На экране красными точками были отмечены районы активности ЛАВИНЫ. Руфус поднял глаза. Его взгляд, как и всегда, был холодным — бесстрастным и непроницаемым, словно взгляд хищника, наблюдающего за добычей из укрытия. В его выдержке не было напряжения: она выглядела естественной, врождённой — будто он родился с умением держать эмоции под абсолютным контролем. Ценг, напротив, даже в моменты кажущегося спокойствия носил внутри себя едва уловимое внутреннее напряжение — как натянутая струна, готовая отозваться на малейшее воздействие. Его выдержка была выработанной, закалённой годами службы и потерь, а не дарованной от рождения. И сейчас, стоя перед Руфусом, он ощущал это различие особенно остро: президент словно парил над ситуацией, тогда как сам Ценг стоял в её эпицентре, чувствуя каждый порыв бури. — Ценг, — голос у Руфуса был глухой и безжизненный. — У меня для вас особое задание. Ценг остановился в нескольких шагах от стола, сложил руки за спиной. Он уже чувствовал, к чему идёт дело — напряжение в воздухе было почти осязаемым. Ценг окинул Руфуса быстрым, но внимательным взглядом: за годы работы он научился считывать состояние президента Shinra по мельчайшим деталям. Сейчас Руфус сидел в своём массивном кресле с высокой спинкой, идеально прямой, будто его позвоночник был отлит из стали. Осанка безупречная — ни малейшего наклона, ни намёка на расслабленность. Плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят, руки сложены на столе с геометрической точностью, словно он позировал для официального портрета. Ценг невольно отметил эту неестественную прямоту и тут же мысленно услышал голос Рено: «Ну конечно, наш президент сидит так, будто линейку проглотил. Вон ту железную! Интересно, он вообще умеет наклоняться? Или у него в кресле какой‑то механизм, который автоматически выпрямляет спину, если угол отклонения больше пяти градусов?» Он почти увидел, как Рено подмигивает ему украдкой, сдерживая смех, и едва заметно качает головой. В воображении Ценга Рено продолжил бы: «Слушай, босс, а давай проверим? Предложи ему обсудить что‑нибудь важное, наклонившись над картой. Спорим, он сначала подумает, не нарушит ли это кодекс осанки?» Ценг подавил лёгкую тень улыбки, мгновенно вернувшись к реальности. Ирония Рено могла бы разрядить обстановку, но здесь, в кабинете Руфуса, любая небрежность была бы воспринята как нарушение протокола. Да и его собственное веселье по меньшей мере показалось бы странным. Даже лицо Руфуса было словно высечено скульптором: острые скулы, тонкий нос, чётко очерченный подбородок. Бледная кожа контрастировала с аккуратно уложенными волосами. Глаза — холодные, светло‑серые, почти стальные — смотрели так, будто видели собеседника насквозь. На губах иногда играла едва заметная улыбка — не тёплая, а скорее ироничная, как будто он заранее знал, что скажет собеседник, и уже просчитал все возможные реакции. У Рено аналогичная улыбка часто была обычным желанием похохмить, игрой, в которой он подмечал нелепости происходящего. У Руфуса же та же ироничная улыбка означала совсем иное — это был знак полного контроля над ситуацией: он не просто предвидел реакции окружающих, но и заранее расставил все фигуры на доске так, чтобы каждый их шаг играл ему на руку. Ценг знал: за внешней сдержанностью Руфуса скрывается расчётливый ум хищника. Руфус никогда не действовал импульсивно — каждое слово, каждый жест были частью большой игры. Он умел ждать, умел давить, умел находить слабые места. Он не злится — он оценивает. Не угрожает — он демонстрирует силу. И делает это так, что ты сам начинаешь сомневаться в своих позициях. Руфус был хладнокровен — Ценг не помнил, чтобы президент хоть раз потерял самообладание. Даже в самых критических ситуациях он оставался спокойным, будто происходящее было всего лишь шахматной партией, где он заранее просчитал все ходы. В голове Ценга невольно всплыли слова, которые однажды выдал Рено со своей характерной фирменной ухмылочкой: «Слушай, а вдруг Руфус и правда не человек? Вдруг его на фабрике роботов собрали — с режимом „вечное хладнокровие“, процессором для просчёта десяти ходов вперёд и встроенной функцией „заставить всех чувствовать себя неловко“? Вот бы инструкцию к нему раздобыть — глянул бы, где там кнопка „выключить надменность“!» Ценг едва заметно усмехнулся про себя, представив, как Рено с серьёзным видом развивает эту теорию, добавляя всё новые абсурдные детали, — и на мгновение тяжесть мыслей отступила, уступив место лёгкой иронии. И тут он поймал себя на мысли: не слишком ли часто в последнее время он думает о Рено? Раньше его коллеги редко задерживались в сознании дольше пары секунд — рабочие вопросы, краткие распоряжения, дежурные реплики. Но теперь образы, фразы и даже интонации Синклера всплывали в голове сами собой, будто кто‑то незаметно подменил привычный ход его мыслей. Ценг слегка нахмурился, пытаясь понять, что это значит: просто потребность в собеседнике, способ отвлечься от гнетущих раздумий — или что‑то большее? Впрочем, мысль задержалась в его голове буквально на мгновение — короткий миг рефлексии, едва уловимый всплеск сомнений в собственной сосредоточенности. А затем реальность жёстко напомнила о себе: Ценг вернулся мыслями в кабинет. Несмотря на холодность и выдержку, Руфус обладал особой харизмой — не той, что вызывает восхищение, а той, что заставляет подчиняться. Его голос, тихий и ровный, действовал сильнее крика. Его взгляд мог заставить даже самых упрямых сотрудников Shinra пересмотреть свои решения. В самом начале карьеры Руфус для Ценга был воплощением системы — её силы, её жестокости, её безразличия к «побочным эффектам». Он не просто управлял корпорацией — он был ею. Его воля становилась законом, его решения не обсуждались. Ценг понимал, что Руфус не просто наследник трона — он его архитектор. В отличие от отца, он не полагался на грубую силу армии, а предпочитал тонкие комбинации: интриги, шпионаж, точечные удары. Турки были одним из его главных инструментов — и Ценг это отчётливо осознавал. «Он видит в нас не людей, а инструменты. Я — глава турков. Мы все — части механизма. И если какая‑то деталь начинает работать неправильно, её тут же заменят», — пронеслось в мыслях Ценга. Но при этом Ценг признавал: Руфус умён. Опасно умён. Он не просто отдавал приказы — он просчитывал последствия на несколько шагов вперёд. И сейчас, глядя на него, Ценг чувствовал: предстоящий разговор — не просто поручение. Это проверка. Проверка на лояльность, на послушание, на готовность переступить через собственные принципы. И Ценг знал, что если он уступит сейчас, то в следующий раз граница между «допустимым» и «необходимым» сдвинется ещё дальше. — Слушаю, господин президент, — сдержанно ответил он. Руфус откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок. («Надо же, он всё‑таки умеет менять положение», — Ценг снова услышал в своей голове голос Рено и с трудом сдержал смешок.) — В трущобах Мидгара действует группа информаторов, сливающих данные ЛАВИНЕ. Они слишком глубоко проникли в наши каналы. Пора с этим покончить. Он сделал паузу, изучающе глядя на Ценга. — Я хочу, чтобы вы провели жёсткую зачистку. Устраните всех, кто связан с утечкой. Никаких переговоров, никаких поблажек. Внутри Ценга всё сжалось. Он знал эти районы — там жили не только боевики, но и обычные люди, которые просто пытались выжить. «Уничтожить всех? Среди них наверняка есть невинные…» — Господин президент, — медленно произнёс Ценг, тщательно подбирая слова, — возможно, стоит сначала провести расследование? Выявить конкретных виновных, а не карать всех подряд. Прошло всего несколько секунд, но Ценг моментально почувствовал, как внутри всколыхнулись самые разнообразные чувства. Он смотрел на Руфуса — на эту безупречную позу, на этот холодный, оценивающий взгляд — и ощущал смесь раздражения, настороженности и горького разочарования. Ценг признавал ум и стратегическое мышление Руфуса. Он видел, как тот ловко манипулирует людьми и ситуациями, превращая всё вокруг в элементы своей игры. Но именно эта расчётливость вызывала в нём отторжение. «Он видит мир как шахматную доску, а людей — как фигуры. Даже тех, кто ему служит», — подумал Ценг. Несмотря на годы совместной работы, Ценг никогда не чувствовал с Руфусом какой‑либо близости. Президент держался отстранённо, почти презрительно, словно все остальные были для него лишь функциями. «Он не доверяет никому по‑настоящему. Наверное, даже себе», — мелькнула мысль. Ценг знал: за вежливыми формулировками Шинры всегда скрывается подвох. Каждое его слово имело второй смысл, каждый приказ — скрытые последствия. «Он говорит „устраните“, но подразумевает „заставьте остальных бояться“», — размышлял Ценг. И порой спокойный тон Руфуса, его нарочитая сдержанность действовали Ценгу на нервы. «Он даже не пытается понять, что значит выполнить такой приказ. Для него это просто ещё одна задача в списке». «И что же сейчас? Очередная проверка на лояльность? Одному ему понятная шахматная композиция?» — мысленно спрашивал себя Ценг. Мысль о том, чтобы устроить массовую расправу в трущобах, вызывала у Ценга глубокое отвращение. Он знал эти районы — знал, что там живут не только боевики ЛАВИНЫ, но и обычные люди: семьи, дети, старики. Многие из них просто пытаются выжить. «А он предлагает их уничтожить — как будто они мусор. Как глава турков, Ценг привык действовать точечно и эффективно. Он верил, что настоящий профессионализм — это выявить и устранить реальную угрозу, а не устраивать показательную бойню. Ценг всегда гордился тем, что его подразделение выполняет задания без лишней жестокости. Турки не были палачами — они были разведчиками, переговорщиками, специалистами по деликатным операциям. „Если мы согласимся на это, мы потеряем себя. И доверие тех, кто нам помогает“. А ещё он понимал, что такая акция вызовет волну ненависти в Мидгаре. Люди, которые и так не любили Shinra, возненавидят её ещё сильнее. Это не решит проблему — это её усугубит. ЛАВИНА только получит новых сторонников. Ценг не мог заставить своих людей пойти на такое. «Я не могу смотреть им в глаза после этого приказа. Я не могу просить их стать убийцами невинных», — твёрдо решил он. Ценг глубоко вдохнул, стараясь сохранить самообладание. Его пальцы слегка сжались за спиной — единственный признак того, насколько сильно он был взбешён. «Он хочет, чтобы я стал палачом. Чтобы турки стали палачами. Но я не позволю превратить нас в орудие террора», — твёрдо подумал Ценг. — Господин президент, — медленно произнёс он, тщательно подбирая слова, — возможно, стоит сначала провести расследование? Выявить конкретных виновных, а не карать всех подряд. Его голос звучал ровно, но внутри всё кипело. Он знал: этот отказ может стоить ему многого. Но он также знал, что если сейчас уступит, то потеряет что‑то гораздо более важное — собственное достоинство и уважение к себе. Руфус резко выпрямился. В его глазах мелькнуло раздражение, быстро сменившееся холодной яростью. — Ценг, вы меня слышите? — его голос стал тише, но от этого звучал ещё опаснее. — Я не прошу вас проводить расследование. Я приказываю устранить угрозу. Раз и навсегда. «Он не хочет разбираться. Ему нужно показательное наказание, чтобы запугать остальных», — пронеслось в голове у Ценга. Ценг глубоко вдохнул, стараясь сохранить самообладание. — С учётом сложившейся ситуации, я считаю такой приказ неоправданно жестоким. Среди этих людей могут быть те, кого заставили сотрудничать под давлением. Я готов предложить альтернативный план… Руфус ударил ладонью по столу. Голограмма дрогнула, красные точки замигали. — Довольно! — его голос прозвучал как выстрел. — Вы забываетесь, Ценг. Вы — глава турков, вы — инструмент корпорации, а не моральный судья. Выполняйте приказ. Или я найду того, кто выполнит. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Ценг чувствовал, как внутри закипает гнев, но внешне оставался спокоен. «Он пытается меня сломать. Поставить на место. Но я не позволю использовать турков как палачей», — твёрдо решил он. — Господин президент, я очень прошу вас подумать ещё раз, — дерзость была неслыханной. Ценг произнёс эти слова и на несколько секунд замолчал. — Я отвечаю за своих людей, и я не стану посылать их на бойню невинных, — наконец негромко добавил он. Руфус медленно поднялся. Его лицо исказила едва заметная улыбка — холодная, хищная. — Очень жаль, Ценг. Очень жаль. Вы всегда были… слишком принципиальны. Это может стать проблемой. Но я дам вам время подумать. Несколько часов — не больше. Надеюсь, вы примете правильное решение. Корпорация Shinra ценит вашу преданность, и мне бы не хотелось, чтобы личные убеждения помешали нашему дальнейшему сотрудничеству. Президент нажал кнопку на столе. — Охрана, проводите господина Ценга к выходу. И проследите, чтобы он не покидал административный блок до… принятия решения. Два охранника в форме Shinra появились в дверях. Ценг бросил на Руфуса последний взгляд — в нём читалась не угроза, а предупреждение. — Вы совершаете ошибку, господин президент. — О, я так не думаю, — Руфус снова сел в кресло, будто разговор был окончен. — А вот вам стоит подумать. И быстро. Время идёт. Ценг молча кивнул охранникам и вышел из кабинета Руфуса. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре административного блока. Он не сопротивлялся — это было бы бессмысленно и только усугубило бы ситуацию. Через несколько минут он оказался в своём кабинете. Охранники остались за дверью. Ценг подошёл к панорамному окну, из которого открывался вид на Мидгар: внизу — трущобы, где жили те самые люди, которых Руфус хотел уничтожить; выше — жилые кварталы среднего класса; ещё выше — сверкающие башни Shinra. Он прислонился лбом к прохладному стеклу. В голове крутились мысли: «Руфус уже не в первый раз встаёт на моём пути. Что это? Зависть? Он завидует тому, что я образованнее, умнее, человечнее? Или это паранойя? Боится, что я могу занять его место? Но я никогда не стремился к власти — я просто хочу делать свою работу правильно». Ценг закрыл глаза и мысленно вернулся в прошлое. Перед глазами всплыли образы: Жена — её улыбка, тёплые руки, голос, который всегда находил нужные слова. Она верила в него, поддерживала, когда он сомневался. «Анран, ты ведь не машина, — говорила она. — Ты человек с совестью. Не позволяй им превратить тебя в механизм для выполнения приказов». Дочь — маленькая, с косичками и точно такими же глазами, как у него. Как она бежала к нему после работы, как хвасталась своими рисунками… Он вспомнил, как учил её кататься на велосипеде, как она смеялась, когда он бежал рядом, придерживая сиденье. Воспоминания нахлынули волной. Ценг сжал кулаки. Гибель семьи… Тогда он решил, что это случайность. Но теперь… «Что, если это не было случайностью? Что, если Руфус уже тогда пытался его сломать?» — мелькнула мысль. Ценг резко развернулся и подошёл к столу. На краю стояла фотография в простой деревянной рамке — единственное, что осталось от прежней жизни. Он провёл пальцем по стеклу, словно пытаясь коснуться лиц, застывших на снимке. «Если он пошёл на такое однажды, он может сделать это снова. Рено… Руд… Елена… Они — единственное, что у меня осталось, и Руфус не остановится. Он будет давить, пока не сломает меня или не уничтожит тех, кто мне дорог», — осознал Ценг. Решение пришло спонтанно. Ценг сел в кресло, открыл ящик стола и достал блокнот с зашифрованными записями. Он начал перелистывать страницы, выискивая старые контакты, забытые связи, скрытые ресурсы. «Нужно действовать осторожно. Нельзя дать Руфусу понять, что я что‑то замышляю», — подумал он. «Я не позволю ему диктовать мне условия. Не после того, что он сделал», — твёрдо решил Ценг. Он закрыл блокнот и отложил его в сторону. Пальцы всё ещё слегка подрагивали — не от страха, а от еле сдерживаемого гнева. Он посмотрел на свои руки: они были спокойны, но внутри бушевала буря. «Сначала нужно взвесить все варианты. Нельзя действовать сгоряча. Если я начну дёргаться, Руфус сразу поймёт, что я его подозреваю. Ведь у меня нет ни одного доказательства — только догадки… и боль, которая не проходит уже столько лет», — размышлял Ценг. Он снова взглянул в окно. Мидгар раскинулся внизу — огромный, холодный, равнодушный. Где‑то там, в лабиринте улиц и зданий, скрывались ответы. Но где именно искать? Мысли снова вернулись к семье. Жена и дочь погибли в страшной автомобильной аварии. Тогда, пользуясь своим положением — что случалось крайне редко, — Ценг приехал на место происшествия. Полицейские, едва увидев его, сразу догадались, кто он. Один из офицеров подошёл, положил руку на плечо и тихо сказал: — Господин Ценг… вам лучше не смотреть. Ценг помнил, как стоял тогда на обочине, смотрел на искорёженный металл, на осколки стекла, разлетевшиеся по асфальту, и не мог пошевелиться. Мир будто потерял краски, звуки стали глухими, а воздух — тяжёлым, почти удушающим. Последующие дни слились в один серый поток. Похороны. Лица коллег, которые приходили выразить соболезнования. Слова поддержки, которые не достигали сознания. Он был в полной прострации — двигался, говорил, отвечал на вопросы, но всё это происходило будто не с ним. Потом пришла ярость. Острая, жгучая, всепоглощающая. «Кто‑то сделал это намеренно. Кто‑то хотел меня сломать», — понял Ценг. Он начал копать, искать зацепки, проверять записи с камер, опрашивать свидетелей. Но всё было чисто: стандартная авария, отказ тормозов, плохая погода. Никаких следов вмешательства. У Ценга не было ни малейших доказательств — только чутьё. Невероятная, почти параноидная чувствительность, выработанная за годы деятельности в Shinra: умение замечать микроскопические несоответствия, улавливать фальшь в чужих словах, считывать угрозы там, где их вроде бы и нет. Он не знал, он чувствовал — и не понимал одного: за что? Почему именно его семья? Что он сделал, чтобы заслужить эту боль? Он служил корпорации верой и правдой, выполнял самые грязные приказы, закрывал глаза на многое… И вот его плата? Ценг сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Физическая боль немного отрезвила его, вернула из водоворота воспоминаний в реальность — в кабинет с панорамным окном на Мидгар, в текущую угрозу, исходящую от Руфуса. «Руфус… Это мог быть только он. Но как доказать? Как найти хоть что‑то, что свяжет его с той ночью?» — думал Ценг. Слишком много времени прошло… Ценг сжал кулаки, потом медленно разжал их. Дыхание участилось, но он заставил себя успокоиться. — Спокойно, — прошептал он себе. — Гнев мешает мыслить. Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у стола. Взгляд снова упал на фотографию в деревянной рамке. Жена улыбалась, дочь махала рукой в камеру. Они верили в него. Они ждали, что он будет сильным. Но сейчас важнее защитить тех, кто ещё жив. Рено, Руд, Елена… Они доверяют ему. И он не может их подвести. Ценг сел обратно в кресло, открыл ящик стола и убрал блокнот в карман. Так будет надёжнее. — Нет, — произнёс он вслух. — Пока рано. Нельзя бросаться в бой, не зная расстановки сил. Нужно ждать. Наблюдать. И быть готовым, когда придёт время. Он подошёл к столу, налил в стакан воды из графина, но так и не выпил — рука дрожала. Нельзя поддаваться эмоциям. Гнев, горе, жажда мести — всё это мешает мыслить ясно. А именно ясность сейчас важнее всего. Ценг поставил стакан, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он снова посмотрел на фотографию в рамке: жена улыбалась, дочь скорчила рожицу — будто напоминала: «Не теряй себя. Ты не должен стать таким же, как те, кто отнял нас». — Я не стану таким, — прошептал он, обращаясь то ли к фото, то ли к собственной душе. — Я найду правду. Но не ценой своей человечности. Ценг вернул стакан на поднос, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он снова посмотрел на фотографию в рамке. «Не теряй себя…» — Я не стану таким, — повторил он. — Я буду искать… Он провёл пальцем по стеклу, словно пытаясь коснуться их лиц, и на мгновение закрыл глаза. Воспоминания нахлынули волной: смех дочери, тепло рук жены, ощущение дома — чего‑то настоящего, что больше не вернуть. После аварии он полностью ушёл в работу. Погрузился в неё, как в ледяную воду, — чтобы не чувствовать боли, чтобы не думать, чтобы не оставаться наедине с пустотой. Каждый день он приходил в штаб‑квартиру раньше всех и уходил позже. Отчёты, операции, переговоры, проверки — он хватался за любую задачу, лишь бы не дать мыслям вернуться к тому, что было потеряно. Ценг сознательно гнал от себя воспоминания об утрате. Он не позволял себе остановиться, оглянуться, погрузиться в горе. Вместо этого — дисциплина, порядок, контроль. Он стал ещё более собранным, ещё более холодным. Коллеги замечали, что он будто окаменел: безупречно выполняет приказы, безупречно руководит турками, безупречно держит лицо. Но за этой безупречностью скрывалась бездна. Он больше ни с кем не заводил отношений — ни дружеских, ни близких. Оборвал все приятельские связи. Не обращал внимания на девушек — даже для физической разрядки. Он держался на расстоянии, позволял себе лишь формальное общение, короткие кивки, сухие распоряжения. «Если не привязываться, не будет и боли», — твердил он себе. Но с Рено всё вышло иначе. Тот прорвался сквозь броню — своей наглостью, своим умением находить выход из любой ситуации, своей способностью шутить даже в самые мрачные моменты. Рено не боялся быть уязвимым — и этим невольно заставлял Ценга вспомнить, что он тоже человек. Ценг мысленно усмехнулся собственной неосмотрительности: он ведь и сам не понял, как это произошло. Это случилось случайно, почти спонтанно — он сам привёл Рено в свой узкий круг: то ли из‑за его дерзкого подхода к уголовному делу, то ли из‑за нелепой шутки, которая вопреки всему вызвала у Ценга внутреннюю улыбку. Он не отдавал себе отчёта в этом шаге, не планировал его — просто однажды осознал, что доверяет Рено больше, чем кому‑либо ещё за долгие годы. И вот теперь этот человек всколыхнул болото его затаённых, малодушных страданий — тех самых, которые Ценг годами старательно загнал вглубь, запечатал под слоями выдержки и дисциплины. Он не понимал, почему именно Рено это удалось. Почему чья‑то беспечная искренность и дурашливая храбрость смогли пробиться туда, куда не допускались даже тени воспоминаний? Почему рядом с ним Ценг вдруг начал чувствовать не только долг и холод расчёта, но и что‑то ещё — тепло, неловкость, потребность говорить не по инструкции, а по‑человечески? Несмотря на боль утраты, которая всё ещё жила в нём, несмотря на то, сколько времени прошло с тех пор, Ценг вдруг поймал себя на том, что смотрит на Рено каким‑то иным взглядом — на его насмешливую уверенность, на то, как он умеет одним взглядом создать вокруг бесшабашный весёлый хаос. Это открытие застало его врасплох: он не мог ни понять, ни принять того, что в его сердце, казалось бы навсегда замкнувшемся для новых чувств, вдруг шевельнулось что‑то иное. Ценг снова посмотрел на фото. «Я не стану таким, как они. Но я не стану и пустой оболочкой. Я найду правду — и буду помнить, ради чего я это делаю». Он аккуратно поставил рамку на место, выпрямился и подошёл к столу. Блокнот с записями лежал перед ним — не как символ мести, а как инструмент поиска справедливости. — Надо набросать план, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Ради вас. И ради тех, кто ещё со мной. На этот раз он не стал лихорадочно перелистывать страницы в поисках контактов. Вместо этого он сел, взял ручку и начал методично составлять список: 1. Проверить архивы Shinra за период, предшествующий аварии: любые необычные перемещения ресурсов, запросы на доступ к данным, внеплановые командировки сотрудников. 2. Найти независимых экспертов для повторного анализа обломков машины — возможно, современные методы обнаружат то, что пропустили тогда. 3. Установить наблюдение за ближайшим окружением Руфуса: кто с ним встречается, какие распоряжения отдаёт, куда направляет ресурсы. 4. Усилить охрану Руда, Елены и Рено. Если Руфус действительно причастен к гибели семьи, он может попытаться ударить по тем, кто ещё остался и кто ему дорог. 5. Активировать спящие каналы связи с бывшими агентами, ушедшими в отставку или переведёнными в другие отделы. Иногда самые ценные сведения приносят те, кому уже нечего терять. Закончив записывать, Ценг перечитал пункты. План выглядел амбициозным, рискованным, но — впервые за долгое время — он почувствовал, что движется в верном направлении. Это уже не слепая ярость, а стратегия. Не месть, а поиск справедливости. В дверь снова постучали. На этот раз — коротко и уверенно. Ценг мгновенно спрятал блокнот, привстал и произнёс: — Войдите. На пороге стоял один из приставленных охранников. Его лицо было серьёзным и совершенно непроницаемым. — Господин Ценг, — тихо спросил он, — вы приняли решение? Ценг на мгновение замер, в последний раз взвешивая всё в уме. В груди всё ещё клокотала буря: приказ Руфуса вызывал в нём отвращение — подлый, жестокий, нацеленный на уничтожение невинных. Но если отказаться — ситуация может выйти из‑под контроля, зачистка превратится в кровавую бойню без каких‑либо ограничений, а последствия обрушатся на тех, кого он как раз и пытается защитить. Он глубоко вдохнул и твёрдо ответил: — Передайте господину Руфусу, — произнёс Ценг вслух, — что я готов приступить к исполнению. Но мне потребуются определённые полномочия и свобода действий в рамках операции. «Я выполню приказ… но на своих условиях, — думал он. — Я добьюсь, чтобы операция прошла с минимальными жертвами. Я прослежу за каждым шагом, чтобы не допустить бессмысленной жестокости. И, если понадобится, использую это как рычаг — чтобы в будущем добиться пересмотра политики в отношении трущоб». Мысленно он добавил: «Это не согласие с подлостью Руфуса — это попытка предотвратить катастрофу. Если я останусь в игре, если сохраню влияние, у меня появится шанс добиться правды. Пусть пока это лишь хрупкий план, но это единственный путь, который не предаёт совесть». Охранник коротко кивнул и вышел, а Ценг вновь опустился в кресло, сжимая пальцами переносицу. Он понимал: впереди его ждут тяжёлые дни, но впервые за долгое время он чувствовал, что хотя бы пытается идти по пути, который не заставляет его презирать самого себя.