Клоуны всегда рыжие

Рено ввалился в конференц‑зал с опозданием на семь минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы показать: он знает правила, но не считает нужным им следовать. Дверь скрипнула, все головы повернулись к нему. Ценг, стоявший у карты Мидгара, на мгновение замер, затем медленно обернулся. Его взгляд скользнул по мятой рубашке, по небрежно завязанному галстуку( как накинул, так и болтается расхристанной тряпкой на голой груди)по вечно взъерошенным волосам. Ни одна мышца на лице не дрогнула. — Благодарю за присутствие, господин Синклер, — произнёс Ценг ровным, безупречно вежливым тоном. — Мы как раз начинали. — Всегда к вашим услугам, босс, — Рено ухмыльнулся, демонстративно зевнул и, нарочито не спеша, направился к свободному стулу. — Просто утренний кофе оказался слишком хорош, чтобы от него отрываться. Рено отлично понимал, что сейчас его дерзость зашкалила, но именно это его и заводило. Он буквально кожей ощущал, как напряжение в зале сгущается — все замерли, ожидая реакции Ценга. Кто‑то из новичков нервно сглотнул, Елена едва заметно покачала головой, а Руд, как всегда, сидел с непроницаемым лицом, хотя Рено готов был поспорить: где‑то в глубине его глаз сейчас прячется усмешка. Он нарочито громко уронил папку с документами, которую всё это время вертел в руках, и лениво наклонился, чтобы поднять её, — медленно, с преувеличенной тщательностью, так будто у него защемило поясницу. С лёгким демонстративным кряхтением распрямился. Краем глаза он заметил, как пальцы Ценга чуть сжались на краю стола. Всего на мгновение — но это было победой. «Ага, зацепило», — с удовлетворением подумал Рено. Но тут же, вопреки самому себе, поймал себя на другом: «И всё равно он не сорвётся. Ни за что. Будет стоять там, прямой, спокойный, безупречный… Чёрт бы его побрал». Наконец он уселся, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, глядя на Ценга с вызывающей полуулыбкой. — Прошу прощения за задержку, — произнёс он с преувеличенной вежливостью. — Больше не повторится. Ну, или почти не повторится. В зале раздалось сдержанное хихиканье. Елена прикрыла рот ладонью, Руд чуть заметно качнул головой, а Ценг… Ценг просто посмотрел на него — прямо, спокойно, без тени раздражения. И от этого взгляда Рено вдруг почувствовал, как его бравада чуть проседает. — Благодарю за обещание, Рено, — ровным голосом ответил Ценг. — Надеюсь, вы сдержите слово. А теперь, если больше никто не планирует делиться историями о кофе, давайте продолжим. Рено откинулся на спинку стула, пытаясь сохранить на лице насмешливое выражение, но внутри что‑то шевельнулось — странное, непривычное чувство. Он вдруг отчётливо осознал: как бы он ни провоцировал, как бы ни пытался вывести Ценга из себя, тот всегда остаётся на шаг впереди. И, чёрт возьми, в этом было что‑то, вызывающее не только раздражение, но и… восхищение. «Ладно, — мысленно усмехнулся Рено. — Сегодня ты выиграл, босс. Но завтра — посмотрим». Он выпрямился, сделал вид, что внимательно слушает, и незаметно бросил взгляд на Руда. Тот едва уловимо подмигнул — мол, «я всё видел». Рено едва заметно кивнул в ответ. Да, он опять перегнул палку. Но пока это работало — пока это держало его на плаву и не давало превратиться в очередного безликого агента, — он будет продолжать. Просто потому что иначе… иначе он перестанет быть собой. Ценг негромко кашлянул: — Итак... задача требует особой точности. Нам нужно проникнуть в сектор 5 и изъять данные из лаборатории «Шинра‑Дельта». Доступ только у двоих: у меня и у… Но Рено уже не слушал. Слова Ценга растворились в шуме его собственных мыслей. Он уставился в одну точку на стене, а перед глазами поплыли картины прошлого. Он сидел в камере — сырой, холодной, с бетонными стенами, которые давили на виски. На губе запёкшаяся кровь, запястья болели после наручников. Дверь открылась и вошёл человек в безупречном костюме. Ценг. — Есть «Вариант 1: шахты под Мидгаром. Вариант 2: контракт с „Турками“», — голос Ценга, в тот момент звучал спокойно и бесстрастно. Рено тогда пытался сохранить лицо — язвил, огрызался, но внутри всё сжималось от страха. Шахты… Он слышал, что оттуда не возвращаются. А этот человек, этот безупречно одетый, хладнокровный тип, предлагал ему шанс. «Ладно, — хрипло бросил он тогда. — Я в игре. Но учти — я не буду слепо выполнять приказы». Ценг едва заметно улыбнулся — так, что это можно было принять за игру света. «Этого от тебя и не ждут», — ответил он. — Рено? — голос Ценга прорвался сквозь воспоминания. — Вы меня слышите? Рено моргнул, возвращаясь в зал. Все смотрели на него. Руд слегка приподнял бровь — единственный знак того, что он заметил отрешённость напарника. — А? Да, босс, конечно, слышу, — Рено лениво махнул рукой. — Сектор 5, лаборатория, данные. Всё ясно. Просто задумался, как лучше туда пробраться — через вентиляцию или через главный вход с фейерверками. Ценг на мгновение прикрыл глаза, будто подсчитывая про себя до десяти. Затем снова открыл их — невозмутимые. ... Тёмные и раскосые... — Через главный вход без фейерверков, — чётко произнёс он. — И без импровизаций. Это не уличная кража, Рено. Это операция. — Да‑да, дисциплина, порядок, бла‑бла‑бла, — пробормотал Рено, но в голосе уже не было прежней наглости. Упоминание об уличной краже невольно задело. Он снова посмотрел на Ценга — на его безупречный костюм, на идеально выглаженную рубашку, на спокойное, уверенное выражение лица. И в груди что‑то ёкнуло. «Чёрт, — подумал Рено. — Как он это делает? Любой другой уже бы наорал, выгнал меня из зала, пригрозил штрафными часами. А он… Он просто берёт и остаётся спокойным. Будто знает что‑то, чего не знаю я». Он ещё раз оглядел Ценга с ног до головы. И его взгляд машинально прикипел к тилаку на лбу — аккуратной чёрной метке, контрастившей с его бледной кожей. Тут же в голове всплыл дурацкий индийский анекдот, который он когда‑то слышал: «Почему в Индии самые крепкие браки? Да потому что на свадьбу мужу дарят ружьё, а женщине рисуют красную точку на лбу». Рено едва не заржал в голос. Мысленно он дорисовал картину: Ценг в каком‑нибудь парадном индийском наряде, а он сам с ружьём на плече. Руд, наблюдавший за этой сценой, тихо вздохнул. Похоже Рено опять понесло. Он знал этот взгляд — смесь раздражения, восхищения и затаённой грусти... Знал, что за всей этой бравадой Рено в глубине души испытывает к Ценгу нечто большее, чем готов признать. Опять он за своё, — мысленно отметил Руд. — И ведь думает, что никто не видит. А я вижу. Вижу, что ему если и не больно, то крайне неприятно. Впрочем, он то уже осознал происходящее. Сначала было просто раздражение: почему Рено всегда пытается задеть Ценга? Потом пришло понимание — дело не в привычном цинизме напарника. В его взгляде читалось нечто большее: тоска, желание быть замеченным...  И Руд поймал себя на мысли, что его это тоже задевает. «Почему он? Почему не я?» — мелькнуло однажды, и он тут же одёрнул себя. Признаться в чувствах — значит открыть слабость. А в их работе слабость равносильна смерти. К тому же: если он заговорит — разрушит хрупкое равновесие в команде; — Итак, — Ценг обвёл взглядом комнату, — распределим роли. Руд, вы отвечаете за прикрытие. Елена — связь. Рено… — …я отвечаю за то, чтобы всё пошло не по плану, да? — Рено ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло что‑то — почти серьёзное. Ценг выдержал паузу, затем неожиданно улыбнулся — на этот раз по‑настоящему. — Вы отвечаете за то, чтобы следовать плану, — сказал он. — Но если в голову внезапно придёт какая- то креативная идея, дайте знать заранее. Договорились? Рено на мгновение растерялся. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Договорились, босс. В уголке рта Руда дрогнула усмешка. Он знал: это маленькое согласие стоило Рено немалых усилий. И ещё он знал, что, несмотря на всю браваду, Рено будет выполнять приказ безупречно. Рено, сидел на жёсткой койке в бетонной камере мидгарской тюрьмы. Он был девятым ребёнком в бедной семье, где каждый кусок хлеба давался с огромным трудом. За свои восемнадцать лет Рено толком нигде не учился, да и не работал — жизнь научила его выживать другими способами: мелкими кражами, мошенничеством, игрой в карты с высокими ставками, заключением сомнительных пари. Реже он брался за ремонт техники — тут проявлялся его врождённый талант: он разбирался в механизмах куда лучше многих дипломированных специалистов. Сейчас на губе у него запеклась кровь, а запястья ныли после жёсткого захвата наручников. Он мрачно разглядывал стены камеры, когда дверь с лязгом открылась. Вошёл Ценг — тогда ещё старший агент, но уже заметная фигура в «Турках», — в сопровождении двух охранников. Его безупречный костюм резко контрастировал с унылой обстановкой камеры. Ценг окинул Рено внимательным взглядом — в нём читался не просто интерес, а что‑то вроде восхищения авантюрным и нагловатым характером парня. — Рено Синклер, верно? — спокойно, без насмешки произнёс Ценг. — Впечатляющее досье для твоих лет. Три взлома за последний год, угон мотоцикла службы доставки «Шинра», нападение на охранника… И вот теперь — попытка кражи Материала. Рено хрипло, с вызовом бросил: — Чего надо? Пришёл посмеяться? — Нет, — ответил Ценг. — Я пришёл предложить тебе выбор. Ценг выразительно помолчал. Потом бросил на койку папку с документами. Внутри лежали фото места преступления и выписка из протокола. — Вариант первый: ты остаёшься здесь. Тебя осудят по статье о покушении на корпоративную собственность. Это 10 лет в шахтах под Мидгаром. Или, если совет директоров решит, что ты слишком опасен, — «исчезновение» без суда. Рено скривился: — Звучит радужно. А вариант два? Ценг чуть наклонился вперёд, его голос звучал ровно и убедительно: — Ты подписываешь контракт с «Турками». Проходишь обучение. Выполняешь приказы. И получаешь шанс сделать что‑то большее, чем мелкие кражи. Рено скептически хмыкнул: — То есть стать цепным псом «Шинра»? Рено, несмотря на всю тяжесть своего положения, с живым интересом разглядывал Ценга. Тот стоял у входа в камеру — прямой, собранный, в безупречном костюме, с выражением спокойного превосходства на лице. «Лощёный мальчик, — с внутренним презрением подумал Рено. — Из тех, кто никогда не спал на картонке под эстакадой, не дрался за кусок хлеба, не прятался от патрулей по тёмным закоулкам. Наверняка вырос в верхнем секторе, с няньками и репетиторами. Не нюхал пороху, не знает, что такое настоящий страх — когда понимаешь: ещё один день без добычи, и ты либо украдёшь, либо умрёшь». Это понимание вызывало в нём чувство, похожее на презрение. Но вместе с тем — и странное любопытство. Ценг был совершенно из другого мира, незнакомого и оттого ещё более интригующего. Рено пытался угадать его происхождение: «Может, из Вилланда? У них там все такие… вышколенные». «Или из старых корпоративных семей? Костюм явно не с рынка трущоб». «А может, вообще не из Мидгара? Слишком уж… другой». Взгляд Рено невольно зацепился за тилак на лбу Ценга — аккуратную чёрную метку. Он никогда раньше такого не видел. «Что это? Краска? Татуировка? Какой‑то корпоративный знак?» «Похоже на метку… но не тюремную. И не бандитскую. Что‑то другое». «Религиозное, что ли? — догадка пришла неожиданно. — Чёрт, да откуда мне знать? В трущобах никто в богов не верит — там выживают, а не молятся». Знак вызывал недоумение пополам с любопытством. Рено поймал себя на мысли, что хочет спросить — но тут же одёрнул себя. «Не стану я ни о чём его спрашивать. Пусть думает, что я и так всё знаю». При этом он не мог не отметить: Ценг не просто «лощёный мальчик». В его взгляде читалась твёрдость, в осанке — уверенность человека, привыкшего командовать. И он пришёл сюда не для того, чтобы насмехаться или запугивать, — он предлагал выбор. «Такому не прикажешь, — мысленно признал Рено. — И не запугаешь. Он не из тех, кого можно обвести вокруг пальца дешёвой бравадой. Но… он не смотрит на меня как на мусор. Удивительно, но, как на человека. На ресурс. На возможность». Несмотря на своё происхождение и отсутствие формального образования, Рено был талантлив и сообразителен. Он быстро схватывал суть вещей, умел читать людей по мимике, жестам, интонациям. И сейчас он отчётливо понимал: перед ним не просто очередной чиновник «Шинра». Это был человек, который мог изменить его судьбу. «Ладно, — решил он про себя. — Посмотрим, что за игру ты затеял, лощёный. Но учти: я не стану чьей‑то марионеткой. Если мы играем — то по моим правилам. Или хотя бы по общим». Он выпрямился на койке, вытер кровь с губы и посмотрел Ценгу прямо в глаза — уже не с вызовом, а с холодным расчётом. В этот момент в нём боролись презрение к «избранным» и трезвое понимание: этот человек может дать ему то, чего он никогда не имел — шанс на другую жизнь. — Стать человеком, который влияет на правила игры, — ровно ответил Ценг. — У тебя талант — ловкость, смекалка, умение находить лазейки. Мы можем это использовать. Или ты предпочитаешь гнить в шахте? Пауза затянулась. Рено смотрел на Ценга, пытаясь найти подвох. В глазах старшего агента он видел холодный расчёт — но и что‑то ещё. Интерес. Не к преступнику, а к потенциалу. «Тёмные туннели шахт, где люди сходят с ума за полгода», — пронеслось в голове Рено. Затем перед глазами всплыли другие картины: свобода, возможность остаться на воле, шанс научиться чему‑то большему, чем уличный криминал, доступ к ресурсам, о которых он раньше мог только мечтать. — Допустим, — после долгой паузы произнёс Рено. — А если я откажусь? Ценг пожал плечами: — Тогда охранники оставят тебя здесь в камере. И через неделю ты отправишься в шахты. Решай сейчас. Рено провёл рукой по лицу, стирая кровь с губы. Он глубоко вдохнул, взвешивая все «за» и «против». В глубине души он понимал: это его единственный шанс вырваться из порочного круга, в котором он застрял с детства. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Я в игре. Но учти — я не буду слепо выполнять приказы. Ценг кивнул, и на его лице промелькнула почти незаметная улыбка: — Этого от тебя и не ждут. Завтра начнёшь обучение. И да… забудь про старые привычки. Теперь ты работаешь на нас. Когда Ценг впервые увидел Рено сразу отметил, что этот парень — не просто мелкий преступник. В нём было что‑то живое, настоящее — то, чего так не хватало многим агентам «Турков», вышколенным и предсказуемым. Когда он вошёл в камеру, его взгляд невольно задержался на Рено. Тот сидел на койке — взъерошенный, с запёкшейся кровью на губе, но глаза горели вызовом. «Не боится, — отметил про себя Ценг. — Или умело это скрывает. Но даже если скрывает — в нём есть стержень». Он разглядывал Рено с любопытством, почти как учёный — редкий экземпляр. Этот парень был другим: не из верхних секторов, не из корпоративных семей. Дитя трущоб — жёсткое, невоспитанное, с язвительным юмором и взглядами на жизнь, которые явно шли вразрез с любыми правилами. «Он как дикий зверь, — мысленно сравнил Ценг. — Не приручённый, не сломленный. И в этом его сила». После первого разговора Ценг не забыл о Рено. Напротив — он начал приходить к нему снова и снова. Не для допросов, не для угроз, а просто… поговорить. В один из таких визитов он сел напротив, не требуя ответа, не давя. — Ты ведь понимаешь, что мог бы добиться большего, чем мелкие кражи? — спросил он спокойно. Рено хмыкнул: — Большего? Например, стать вашим личным шутом? — Например, стать тем, кто меняет правила, — ответил Ценг. — У тебя есть талант. Ты видишь лазейки там, где другие видят только стену. Рено прищурился: — И что вам от меня нужно? — Мне нужен человек, который не боится думать иначе, — Ценг чуть улыбнулся. — И который умеет выживать. Во время этих встреч Ценг всё больше убеждался: Рено — редкий тип. Он не поддавался давлению — на угрозы отвечал насмешкой, на уговоры — сарказмом. Однажды Ценг принёс с собой термос с кофе и две кружки. Поставил одну перед Рено. — Пей, — коротко бросил он. Рено недоверчиво покосился на кружку: — Что, решили прикормить? — Решил показать, что мы можем разговаривать на равных, — спокойно ответил Ценг. — Хотя бы на время. Рено сделал глоток, поморщился: — Фу! Слишком сладкий. — Привыкай. В «Турках» кофе такой. — А если я откажусь? — Рено поставил кружку. — Если скажу: «Нет, спасибо, я лучше в шахту»? Ценг откинулся на спинку стула (он принёс его с собой в прошлый раз) и внимательно посмотрел на Рено: — Тогда я уйду. И больше не вернусь. Но ты будешь знать, что упустил шанс. — Шанс на что? Стать марионеткой «Шинра»? — Шанс стать кем‑то большим, чем вор из трущоб, — ровно произнёс Ценг. — Ты умён. Не книжным умом, а живым, уличным. Ты выживаешь там, где другие сломались бы. Это талант. И я хочу его использовать — не против тебя, а вместе с тобой. Рено помолчал, разглядывая Ценга. Впервые за все встречи в его взгляде мелькнуло что‑то вроде интереса без привычной насмешки. — Допустим, — медленно произнёс он. — Допустим, я соглашусь. Что дальше? Ценг улыбнулся — на этот раз искренне: — Дальше ты начнёшь учиться. Не правилам «Шинра» — правилам выживания в большом мире. Я научу тебя видеть не только лазейки, но и возможности. — И вы будете моим наставником? — Рено снова ухмыльнулся, но в голосе уже не было прежней язвительности. — Если ты позволишь, — кивнул Ценг. — Но учти: я не буду нянчиться. Будешь работать на износ. — Как в трущобах, только с кофе? — Примерно так, — Ценг встал. — Подумай. У тебя есть время до завтра. Когда он уже был у двери, Рено окликнул его: — Эй, босс… А почему вы вообще тратите на меня время? Могли бы взять любого послушного щенка из академии. Ценг обернулся: — Потому что послушные щенки не выживают в настоящих миссиях. А ты выживешь. И, возможно, спасёшь жизнь кому‑то из нас. Он вышел, оставив Рено в раздумьях. По дороге обратно Ценг обдумывал разговор. Он всё больше убеждался, что не ошибся в Рено. В нём была энергия — кипучая, неукротимая. Его цинизм не был маской — парень искренне не верил в идеалы, но при этом не был лишён принципов. Просто его принципы отличались от общепринятых. «Он раздражает, — думал Ценг. — Бесит своей наглостью, вечными подколками, пренебрежением к авторитетам. Но он живой. В отличие от многих, кого я знаю».