Зов крови

Эхо женских каблуков заполняло длинный коридор. Чем быстрее Мария шла, тем сильнее ей казалось, что пространство впереди — оптическая иллюзия. Путь до двери, преодолеваемый, по обыкновению, быстро, сделался вмиг бесконечным. Сердце трепетало в груди и горле — сглотнув ком волнения и подступавшей тревоги, она крепче прижала к груди папку с готовыми результатами последних исследований. Из головы не уходил вчерашний разговор с Райной — кто же из прошлого так сильно влиял на неё настоящую? Имени — даже пола, что уж там — выяснить не удалось, а к тому времени, как внезапная исповедь Райны закончилась, она замолчала вовсе. Сидела, механически смотря в одну точку, пока Мария суетилась вокруг. Маленькой победой оставалось лишь то, что тишина, повисшая между ними, прекратила быть напряженной. Впервые Мария не ощущала под собой устойчивой опоры — а в мире, находящемся под перманентной угрозой, она точно научилась её выстраивать. Ковчег, в целом, ожидал от граждан безоговорочного подчинения, но выдержка, с которой они демонстрировали выполнение приказов, трещала по швам. Рушилась, как от удара титанического кулака. Канцлер стоял у панорамного окна. След закатного диска, разрезавшего весь Ковчег, переламывался о его высокую фигуру. Солнце продлевало тень, сделав чёрную полосу кроваво-багряной. Мария вздрогнула, почувствовав лопатками холод — дверь за ней осторожно прикрыли, словно отрезая от мира. Она прошла вперёд, остановившись в нескольких шагах от рабочего стола. Октавиан не оборачивался, но она была уверена в том, что он следил за её отражением в окне.  Сердце громко стучало в груди. В мёртвой тишине кабинета казалось, что он слушал и этот звук тоже. — Доклад по состоянию проекта «руно», — произнесла она официальным тоном.  Мария ненавидела это ощущение, воспламенявшееся внутри каждый раз, стоило перешагнуть порог кабинета. То, что она старалась подавить, пока ехала в машине или поднималась в лифте. То, что было невозможно замаскировать — только пережить, отсчитывая в голове минуты до окончания аудиенции. Когда разум считывал стоявшего перед глазами человека, как самого обычного. Максимум — как центр государственной системы. Но тело всё равно отзывалось как на угрозу. И одновременно — как на того, кого нельзя разочаровать.  Октавиан не оборачивался, продолжив стоять спиной, и Мария поспешила уткнуться взглядом в бумаги — вот сейчас она начнет читать доклад, и время потечет быстрее. — Совместимость Райны стабильно растёт, — начала она. — Однако наблюдаются побочные эффекты. Нейронная активность выходит за пределы прогнозируемых значений. Появились… когнитивные всплески. В самом рассвете Ковчега, как одного из сильнейших оставшихся государств, огромное количество людей боготворили Канцлера. Многие считали его не человеком — символом их абсолютной победы. Все гадали над его внешностью — красив ли он так же, как силен? Может, уродлив, и это стало результатом такого могущества? Слухи собирались из сплетен, сплетни из выдумок, а выдумки — из художественных стихов или рассказов, сложенных в честь великого лидера. Наблюдая за тем, как медленно поворачивались в её сторону мысы ботинок, Мария гадала: где же теперь эти почитатели? Были бы они разочарованы, узнав, что присутствие в одном помещении с названным Богом подобно животному ужасу? — Продолжайте, доктор, — произнёс Канцлер. Ладонью он опирался на спинку стула. — Как именно это проявляется? — Сны. Дезориентация. Повышенная нейронная активность в фазе глубокого сна, — Мария пожала плечами, — по словам самой Райны, она ощущает это так, словно переносится в другую реальность. Канцлер невольно посмотрел назад, к зашедшему солнцу, к затянутому серой шапкой облаков Ковчегу, посеревшему и исполосованному вражескими вторжениями, однако подсознательно Мария восприняла это, как попытку скрыть лицо, и так не читаемое под маской. Словно отблеск разгадки скрывался на дне глаз. Мгновение спустя его голос окрасился привычным равнодушием: — Она не рассказывала, что именно видит во снах?  От внимательного взгляда, направленного из-под маски не укрылось, как брови Марии удивленно поползли вверх. — Нет, сэр… По правде говоря, я даже не расспрашивала её об этом. То есть, мы разговаривали, но в целом, потому что обе считали, что это побочный эффект от слияния организма с препаратом. Думаете, — она осеклась, боясь подобранных слов, — это важно? Октавиан пожал плечами, вновь отвернувшись. Вечерний Ковчег, подсвеченный холодным свечением уличных фонарей, занимал его больше. Мария вновь почувствовала себя некомфортно — теперь, когда солнце ушло, кабинет освещался лампами, и она отчетливо видела отражения их обоих в окнах. Канцлер действительно наблюдал за ней. — Вы мне скажите, важно это или нет, доктор, — ответил он, не отнимая от крошечной фигуры хищного, цепкого взгляда. — Оставьте бумаги на столе, вы можете быть свободны. За окном медленно двигались машины — центр Ковчега продолжал жить согласно привычному укладу: богатые и влиятельные, или стремившиеся занять их место в будущем по вечерам рассаживались в ресторанах и клубах. Обсуждали политику, страхи за будущее, а когда политика и тревога заканчивались, щедро утопленные алкоголем — погружались в тень привычного человеку грехопадения. Отчасти Октавиан понимал их: там, в сосредоточении людей, бьющихся в экстазе от музыки, выпивки и жизни, слаще всего казалась мысль о том, что угроза, нависшая над всеми ними — выдумка. Порой ему хотелось думать также, но был ли он способен поверить это? После всего, что сделал… Она ощущает это так, словно переносится в другую реальность… Кровь загудела внутри, переливаясь в венах. Он не любил вспоминать, потому что Богу, проживающему бессмертный век под маской человека, известно, что память — это форма боли. Медленное горение, обращающее человека в прах. Но с потерей Райны в нем не осталось ни капли божественного, и память грызла его. Вместе со временем. Всё начиналось одинаково. Последние несколько лет Октавиан научился различать, когда тоска опоясывалась вокруг разума. Медленно гас Ковчег, тихий гул засыпал под слоями металла и бетона. Мир и стены рассыпались вокруг, и из-под толщи окружавшей реальности медленно выстраивались памятные декорации. Тюрьма в собственной голове оживала. Воспоминания лучились в золоте солнца, переливались, как драгоценные камни. Октавиан редко вспоминал земной мир — в него они попали расколотыми, и он редко ощущал её тепло, только чувствовал, потому что кровавый след их переплетенных душ брал начало задолго до того, как они оказались среди людей. Там, среди божеств и равных друг другу, тепло ощущалось настоящим, а не тем искусственным светом, к которому он привык. Солнечный свет поил природу вокруг, и она расцветала. Райна стояла у мраморной ограды, склонившись над рукописями. Тёмно-русые волосы падали на лицо, ветер играючи перебрасывал пряди то влево, то вправо, и она раздражённо сдувала их, не отрываясь от работы.  — Ты снова смотришь, — сказала она, не поднимая головы. Октавиан не ответил, только почувствовал, как уголки рта трогает слабая улыбка — это оказалось правдой, и Райна вновь рассекретила его. Он всегда смотрел, разве мог иначе? Перед глазами находилась она, и он боялся упустить малейшую деталь. Та самая, чью божественность он превозносил выше в других, шаги которой звучали в такт биения сердца в груди. Иногда Октавиан боялся, что от переизбытка чувств станет более человечным, а это опасно — в божественности нет человека, — но кровь шумела по телу, разбивая глупые мысли, словно прикосновение любимой женщины. — Ты мешаешь мне думать, — добавила Райна, повернув голову в его сторону. Пряди волос скрывали лицо, но он всё равно разглядел, как она прикусила губу, скрывая улыбку. — Я молчу. — Это ещё хуже. Райна обернулась, и его взгляду представилось красивое, загорелое лицо молодой женщины. Она распустила волосы — солнечный свет заиграл в прядях, словно вплетал драгоценности, — подхватив их к затылку шнурком. Она долго его разглядывала тем самым взглядом, от которого у Октавиана всегда возникали ассоциации, что перед ним не богиня, а львица. Какая-то животная хищность проступала в её чертах, дикая и непокорная по своей сути. От острых скул до полных очерченных губ, а глаза… Райна не нуждалась в оружии — её глаза, большие, светлые с медовым оттенком ожесточались подобно кинжалу или исцеляли — словно лекарство.  — Райна, подойди ко мне, пожалуйста, — Октавиан протянул ладонь в воздухе.  Сощурив глаза, она улыбнулась, делая шаг вперёд. Плавно двинулись бедра, подчеркнутые платьем, и он улыбнулся шире, наслаждаясь картиной. Райна опустилась на край скамьи, хоть Октавиан и видел, как грелись угли коварства на дне её глаз — она бы с удовольствием села рядом или, окончательно сводя с ума, устроилась бы у него на коленях, но ей отчаянно хотелось его помучить, и он позволил эту забаву, как и многие другие, ослеплённый любовью к ней. Ослеплённый тем, что любовь взаимна.  — Ты придумал, что хочешь сказать? — она наклонилась к нему, уперевшись ладонью одной руки в спину скамьи позади. Лица находились так близко, что он чувствовал тепло её кожи, согретой под солнцем.  Костяшками пальцев Октавиан очертил подбородок, погладил ласково. Райна приникла к ладони, как прирученная хищная кошка и прикрыла глаза. Трепетали ресницы, отбрасывая тени. Надо бы ответить на заданный вопрос, а он никак не мог наглядеться — только чувствовал, как мерно гудела кровь, циркулируя по телу, напоенная присутствием родной души.  — Да, — тихо прошептал Октавиан, отнимая ту руку Райны, на которую она опиралась. Не найдя опоры, она упала ему на грудь и засмеялась: как ловко он её провёл! Воспоминание медленно расплывалось, мерцая в воздухе, словно он смотрел сквозь огонь. Октавиан закрыл глаза, желая продлить мгновение. Он поцеловал Райну в висок, прижав ближе. Стремясь вплавить внутрь себя. Он не успел договорить — всё померкло вокруг, но даже спустя миллионы лет он помнил, как впервые тогда признался Райне в любви. Хоть их союз и отличался связью душ, он никогда не упускал возможности напомнить о том, как сильно он её любил. Стоя посреди спальной комнаты, померкшей в сумеречной темноте ночи, он почувствовал, как тоскливо жалось сердце в груди. Облик ещё мерцал перед глазами, отпечатанный на сетчатке. Такой он запомнил её и такой вспоминал всегда — гордой богиней, древней и неподвластной ему. Той, с которой соединились их души, и золотое свечение этого слияния разлилось по крови, завязывая накрепко.  Навсегда.

***

Райна вынырнула из глубины. Воздух заполнил лёгкие с болезненным рывком, кожа натянулась на рёбрах, а сердце в груди застучало так сильно, будто стремилось догнать растворившийся сон.  В казарме было темно. Только узкая полоса предрассветного света, ещё не окрашенная рыжим огнём восходящего солнца, тянулась по полу между кроватями. Тишина постепенно наполнялась привычными звуками — скрипом пружин, вентиляционным гулом, дыханием членов взвода. Тело горело, обеими ладонями она прикрыла лицо, боясь, что даже в тусклом утреннем свете можно разглядеть расползшееся по лицу смущение. Райна всё ещё чувствовала тяжесть чужих рук на себе. Остатки сна медленно распадались, ломаясь, как тонкий лёд под пальцами. Она физически ощущала впившиеся в кожу осколки: поцелуй в висок, тёплое дыхание, смех от смущения после озвученного признания.  Но мучительнее всего — глаза Октавиана, лишённые привычного холода и пустоты, не принадлежавшие Канцлеру. То были глаза живого человека. Человека, который любил её и которого она любила сама.  Райне хотелось взвыть от отчаяния — надо же было так сильно вляпаться в очередную историю! Она больше не могла обманывать себя — если раньше сны-воспоминания пугали её наличием человека, похожего на Канцлера, то теперь смешным казались попытки переубедить разум в обратном. Он определенно точно ей снился. Но что же так настойчиво пытались ей этим сказать? Слишком реальными ощущались сны. Словно это происходило с ней наяву, и пришло время воссоздать утраченное. Сбивало с мысли и то, что окружающие декорации каждый раз представлялись иными — то Октавиан (она решила, что впредь будет обращаться к его образу по имени) выпускал Колосса на свободу, то навещал её в больничной палате, а теперь… Картина в голове была болезненно яркой — и болезненной от осознания, что они знали мир до Пришествия. Им была знакома иная жизнь. Сейчас она сохранилась только в учебниках по истории.  Райна села на кровати — вряд ли ей удастся ещё поспать — и прислушалась к тому, что творилось внутри, но привычных ощущений не наблюдалось. Устало ныли мышцы, словно она и вправду прожила эту ночь в другой жизни. Проклятье, прошипела Райна, растирая ладонью лицо.  Что это всё могло значить?