Спор на любовь

Глава 4. Закат

Розовый шлем сидел на Полине идеально. Барс поправил ремешок под её подбородком, на секунду задержав пальцы на нежной коже. Девушка замерла, боясь дышать. От него пахло бензином, мятой и чем-то неуловимо опасным. Лорд, недовольно фыркнув, остался на попечении Лёхи — для такой поездки третий был лишним. — Держись крепче, зайка. Байк не кусается, — хмыкнул Дима, заводя мотор. Низкий рёв пронёсся по вечерней улице. — Обними меня. И не стесняйся. На поворотах прижмёт. Полина неуверенно обхватила его широкую спину. Под тонкой тканью футболки перекатывались стальные мышцы. Её ладони легли ему на живот, и Барс на мгновение замер, прикрыв глаза. Твою мать. От её прикосновения внутри всё скрутило в тугой узел. Он резко выжал газ, и мотоцикл сорвался с места. Они мчались прочь из города. Ветер хлестал по лицу, выбивая слёзы, но Полина смеялась. Впервые за долгое время — искренне, звонко. Дома остался вечно пьяный отчим, фальшивые улыбки мамы, синяки на запястьях, которые приходилось прятать под длинными рукавами. Здесь были только скорость, ревущий мотор и надёжное тепло человека впереди. Барс привёз её на старый заброшенный аэродром. Огромное поле, поросшее дикой травой, упиралось в край неба, раскрашенного в безумные оттенки оранжевого, розового и пурпурного. Вдалеке блестела полоса заходящего солнца. Идеальное место для съёмки. — Охренеть... — выдохнула Полина, слезая с байка и снимая шлем. Волосы растрепались, пухлые губы приоткрылись от восторга. — Барс, это... это нереально красиво! Она тут же схватилась за камеру и побежала ловить кадр, забыв обо всём на свете. Дима остался стоять у байка. Он достал сигарету, закурил, но взгляда от неё не отводил. В лучах заката она казалась неземной. Крошечная фигурка с развевающимися платиновыми волосами. Ангел, блядь, посреди его грязного мира. Полина снимала самолёты, заходящие на посадку где-то далеко за холмами, снимала траву, солнце, а потом вдруг развернула объектив на Барса. Тот инстинктивно отвернулся, выпуская дым в сторону. — Не снимай меня, малышка. Я не фотогеничный. — Ты красивый, — тихо, но твёрдо сказала она, опуская камеру. — Особенно сейчас. На фоне этого неба. Как будто... как будто ты тоже часть всего этого. Свободный. Он криво усмехнулся, выбросил окурок и медленно пошёл к ней. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, и воздух становился гуще. Полина стояла не шелохнувшись, только ресницы дрожали. Когда Барс остановился в паре сантиметров, она почувствовала жар, исходивший от его тела. — Свободный? — переспросил он хрипло. — Я, блядь, в клетке, Полин. Всю жизнь. А ты... — он запнулся, сглотнул. — А ты единственная, при ком я, сука, не помню об этой клетке. Его ладонь легла ей на затылок. Грубо, но в то же время трепетно. Большой палец погладил нежную кожу за ухом. Полина шумно выдохнула ему в губы. — Можно? — спросил он внезапно охрипшим голосом. За всю свою жизнь Барс никогда не спрашивал разрешения. Но сейчас, глядя в эти огромные голубые глаза, он понял, что не хочет брать силой. Хочет, чтобы она сама шагнула навстречу. Вместо ответа Полина приподнялась на носочки и сама коснулась его губ. Мир взорвался. Барс застонал и прижал её к себе, углубляя поцелуй. Его язык без спроса скользнул в её рот, сплетаясь с её языком. Вкус мяты, табака и чего-то сладкого, девичьего. Он целовал её долго, жадно, сминая пухлые губы, покусывая их, заставляя её тихо постанывать. Одна рука держала её за затылок, вторая спустилась на талию, сгребая в охапку. Полина вцепилась пальцами в его футболку, боясь упасть. Колени подкашивались. Голова кружилась от нехватки воздуха, но оторваться было невозможно. Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. Барс прижался лбом к её лбу, глядя в затуманенные глаза. — Бля... — только и смог выдохнуть он. — Лапочка моя... ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? Полина, всё ещё пьяная от поцелуя, лишь улыбнулась. Губы припухли, щёки пылали. — Кажется, начинаю понимать, — прошептала она. — Закат я уже отсняла. Но этот кадр... был лучшим. Ты. Он глухо рассмеялся, пряча лицо в её волосах. Так они и стояли посреди поля, пока солнце окончательно не село за горизонт, уступая место прохладным сумеркам. Обратно в город они ехали медленнее. Полина прижималась к нему всем телом, уже без тени смущения. Её ладони скользнули под его куртку, чувствуя тепло тела. Барс периодически накрывал её руку своей, оглаживая большим пальцем. В голове у него была полная каша. Спор, Лайм, друзья — всё это казалось невероятно далёким и глупым. Сейчас имело значение только хрупкое создание за его спиной. Байк затормозил у ворот университетской общаги. В окнах горел свет, где-то играла музыка — обычный вечер четверга. Полина нехотя слезла, стащила шлем и протянула его Диме. Тот взял, но её руку не отпустил. — Полин... — он смотрел на неё снизу вверх, сидя на байке, и в чёрных глазах плескалось что-то, чему он сам боялся дать название. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Мне нужно, — виновато улыбнулась она. — Завтра пары. И... Дилара, наверное, уже волнуется. Барс встал, положил шлем на сиденье и снова шагнул к ней. Теперь он нависал над ней, загораживая свет уличного фонаря. — Тогда иди. Но сначала подойди сюда. Он притянул её за талию и поцеловал снова. На этот раз медленнее, глубже, смакуя каждый миллиметр её губ. Его язык рисовал узоры на её нёбе, а руки жадно гладили спину, талию, спускаясь к бёдрам. Полина тихо застонала ему в рот, и этот звук чуть не сорвал ему крышу. Он оторвался от неё с тихим рыком. — Если я сейчас не остановлюсь, — прошептал он ей в губы, тяжело дыша, — я тебя никуда не отпущу, зайка. Иди. Завтра увидимся. Полина, пунцовая, с блестящими глазами, кивнула и, последний раз коснувшись его губ лёгким поцелуем, побежала к дверям общаги. У входа она обернулась и помахала рукой. Барс стоял у байка и смотрел ей вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Он полез в карман за сигаретой, но пальцы дрожали так, что зажигалка дважды выпала из рук. — Сука, — выдохнул он в пустоту. — Вот и весь твой ёбучий план, Барс. Он завёл мотор и рванул в ночь, ещё долго чувствуя на губах вкус её помады и понимая, что проиграл в этом споре ещё до его начала. Потому что спор предполагал игру, а здесь никакой игры уже не было. Была только она. Его сладкая, нежная, невыносимо красивая девочка, ради которой он готов был разорвать любого — включая самого себя.