Осколки солнца

Этим утром Тото ушёл раньше обычного, сказав мимоходом, что у него встреча. Джордж не спрашивал с кем, зная, что не имеет на это права. В груди теплилась слабая надежда, что сегодня он сможет выспаться. Парень сидел за столом, разбирая очередную стопку прошений. Пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от усталости и тёмных синяков на запястьях. Часы спустя, когда по внутренним часам он мог сказать о наступлении вечера, воды в кувшине почти не осталось. Джордж с тоской посмотрел на пустой сосуд. Слуга должен был принести свежую ещё утром, но не пришёл. Или пришёл, но Тото не велел пускать. Такое уже пару раз случалось. Он встал, прошёлся по комнате — пять шагов от стены до стены. Потом ещё пять. Бессонница душила, мысли ворочались тяжёлыми камнями. Снова эти сны, заставлявшие его просыпаться в холодном поту. Снова руки Тото, которые он чувствовал на своём теле, даже когда кардинала не было рядом. Джордж остановился у двери. Прижался лбом к холодному дереву, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме тошноты, и унять головокружение. И вдруг услышал снаружи голоса. Сердце пропустило удар, и он, не дыша, испуганным кроликом замер. Дверь не пропускала звук, но сегодня её, кажется, не закрыли до конца. Джордж провёл пальцами по щели и понял: щеколда не вошла в паз. То ли это была маленькая оплошность слуги, который запирал его на ночь, то ли самого Тото, который уходил слишком торопливо. Но значение сейчас имели только звуки, просачивающиеся в вертикальную, толщиной в волос, щель. Чёткими они не были и позволяли уловить только самую суть беседы. — После церемонии, Карл. Голос Тото Джордж узнал бы из тысячи. Этот вкрадчивый, масляный тембр, которым кардинал говорил с ним перед тем, как погасить свечи, не оставлял его даже в кошмарах. — Ваше святейшество, а если он заподозрит? — раздался второй голос. Он принадлежал казначею — старому лису, который вечно тёрся у кабинета Тото с бумагами. — Джордж? — Тото хмыкнул. Джордж вздрогнул, услышав этот звук так отчётливо, будто кардинал стоял рядом. — Мальчишка проглотит всё, что я скажу. Ему некому верить, кроме меня. Таким только дай надежду — и они навечно твои. Джордж прижался к двери сильнее, почти вдавив щёку в дерево. Дыхание перехватило, а в груди разрастался холод, от которого сердце будто перестаёт биться. — Но риск, — настаивал казначей. — Если король заинтересуется... — Король, если и заинтересуется, так только красивой картинкой. Может, трахнет разок и оставит, — отрезал Тото. — Макс Ферстаппен не дурак, но ему нет дела до слабых пустышек, не имеющих реальной власти. А вот как только найдётся Шарль, на след которого мы вышли, Джордж станет слишком много знающей обузой. — Несчастный случай? — Самоубийство, — поправил Тото, и в его голосе послышалось удовольствие, как у человека, который только что придумал особенно изящную партию в шахматах. — Лжесвятой не вынес бремени обмана и покаялся перед Богом единственным доступным способом. Народ любит трагедии сильнее правды. — А отец? Тот мелкий граф? Неужели он промолчит о смерти отпрыска? Родная кровь всё-таки. — Ублюдок продал сына за пять золотых. Может, даже обрадуется, если вспомнит о его существовании своими пропитыми мозгами. Шаги неспешно отдалились, и Джордж, будто оглушённый, отлип от двери. Сделал шаг назад. Потом второй. Спиной наткнулся на край стола, сел не глядя, чуть не опрокинув чернильницу. Взгляд упал на восемьдесят три трещины на потолке, которые он знал наизусть, так же как и то, сколько раз Тото входил в эту комнату ночью, сколько молитв было прошептано в пустоту, пока тяжёлое тело делало своё дело, сколько раз мысленно было проговорено в моменты смертельной усталости, что свобода рядом. Но теперь он знал, что свободы не будет. Никогда. И Джордж не знал, что делать с этим знанием, но назло человеку, который столь хладнокровно его всё это время использовал, пообещал себе отомстить, даже ценой собственной жизни. План в его голове родился позже, когда Тото объявил, что пришло время официально предстать перед Короной на ближайшем балу и от имени церкви благословить правление императора. Парень многое слышал о жестокости Макса — ещё в приюте и после, от Тото, — но понимал, что если кто и сможет тягаться в вопросе силы власти с кардиналом, то только император. Главная сложность была лишь в том, чтобы привлечь и удержать чужое внимание, не умерев при этом. Информации о повадках правителя у парня было мало, поэтому действовать он решил по ситуации. Назначенный день настал, и Тото, сидя напротив, давал последний инструктаж по дороге во дворец. Карета кардинала не была похожа на ту развалюху, в которой Джорджа когда-то привезли в храм. Она была чёрная, украшенная золотыми гербами Эдеронской империи и храма Солнца, обитая бархатом изнутри, и двигалась плавно, почти бесшумно. На Джордже была простая, но дорогая одежда из тёмно-синего бархата и белого шёлка, соответствующая статусу служителя Бога. Золотая цепь с символом солнца лежала на груди, холодя кожу даже через тонкую ткань. За окном проплывали улицы Кронвича — столицы Эдерона. Джордж так давно их не видел, что забыл эти узкие мостовые, тесно застроенные домами с черепичными крышами, где на каждом углу торговали свежим хлебом, рыбой, цветами. Люди беззаботно шли по своим делам, смеялись, общались, любили, и сейчас парень безумно завидовал им, желая хоть на секунду поменяться с кем-нибудь телами. — Держи спину прямо, а голову высоко, — сказал Тото, не отрываясь от бумаг. — Во дворце не прощают слабость. Но не смотри в глаза королю дольше трёх секунд. Макс Ферстаппен примет это за вызов, а он явно не тот, с кем можно играть в гляделки. Если, конечно, ты хочешь пережить вашу встречу. Джордж только кивнул. Говорить не хотелось. В последнее время он вообще практически всегда молчал, доводя мужчину своей отстранённостью до белого каления. Синяки на рёбрах противно ныли в такт мыслям. Карета остановилась перед массивными воротами из чёрного железа. Дворец Эдерона не походил на храм. Не было в нём никакой вычурной красоты, резных орнаментов на стенах, позолоченных барельефов, только тяжёлые башни из серого камня, угловатые арки, а шпили венчали волки с разинутыми пастями. Даже воздух здесь казался другим — холоднее, жёстче, пропитанный удушливым запахом металла и крови. — Помни, кто ты, святой. Не человек — символ, за которым будет наблюдать множество глаз. У тебя нет права на слабость, страх, ошибки. — напутствовал Тото перед входом в главную залу. В центре, на возвышении из пяти ступеней из чёрного камня с красными прожилками, стоял трон, с высоты которого на толпу разодетых людей взирал император. В жилистых руках мужчина от скуки прокручивал острый блестящий кинжал. Сначала Джорджу показалось, что от фигуры исходило красное с золотым свечение, но то была лишь роскошная мантия, складками спадающая на пол. Ему был двадцать один год, но взгляд будто принадлежал старику, заключая в себе тайное знание, мудрость прожитых лет и усталость. Вьющиеся волосы, отливающие на свету золотом, небрежными прядями обрамляли лицо, которое Джордж не смог бы назвать красивым в классическом смысле, но от него невозможно было отвести взгляд. — Ваше Величество, имею честь представить вам благословлённого Богом Солнца святого, что принесёт мир и исцеление в наши земли, — озвучил с поклоном Тото личность Джорджа, как только они подошли к ступеням трона. Парень выступил чуть вперёд, низко поклонившись, как наставлял кардинал. Он чувствовал, как Макс внимательно рассматривает его, прикидывая, как и для чего можно будет использовать столь заурядную личность. И тогда Джордж, неожиданно для всех, вскинул взгляд, заглядывая в льдистые глаза, вспыхнувшие интересом. Безумный страх сковал парня, но он не мог отвести взгляд, уповая лишь на то, что эта мелкая непокорность будет достаточно забавной, чтобы привлечь чужое внимание и не навлечь преждевременную смерть. Гнев покровителя он чувствовал всем естеством, понимая, что отступать теперь некуда. Кара за неповиновение будет фатальной. Макс сошёл с возвышения одним по-звериному плавным движением. Вблизи он оказался шире в плечах, а аура власти сильнее подавляла волю, буквально пригибая к земле. Он остановился в шаге от Джорджа, так близко, что можно было разглядеть лёгкую неровность кожи на его лице — шрамы от старых порезов, оставленные не врагами, а собственным отцом, как шептались при дворе. — Наглый. Не страшно умереть? Я казнил за меньшее, — озорно ухмыльнулся Макс, резко вскидывая лицо Джорджа за подбородок. — Выглядишь так, будто от лёгкого дуновения ветерка в обморок упадёшь, но красив, этого не отнять. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил Макс, наклонившись ближе, так тихо, чтобы слышал только Джордж. — Я вижу загнанного зверька, запертого в клетку на потеху публике. Плохо скрываешь панику в глазах. — Тогда помогите этому зверьку выбраться. Я знаю, что у вас есть ключи от клетки, — шепнул Джордж, не отводя взгляд. Воздух в зале сгустился. Придворные переглядывались, не понимая, что происходит. Тото сделал едва заметное движение вперёд, но остановился. Макс Ферстаппен, правитель Эдерона, тиран, убийца собственных советников и человек, чьим именем пугали детей, медленно расплылся в оскале. — Кардинал Вольф, — сказал он, не оборачиваясь, повышая голос так, чтобы слышали все в зале. — Святой после бала должен явиться в мои покои, проследите за этим. Тото сделал шаг вперёд, лицо его оставалось маской вежливости, под которой кипело бешенство, но лишь поклонился — слишком глубоко, чтобы скрыть выражение лица, — и увёл за плечо Джорджа, оставляя на плече новые синяки, лишь предвещающие масштаб уготованной расправы. Весь бал он находился рядом, контролируя, сколько и с кем Джордж, явление которого вызвало ажиотаж среди знати, беседует и танцует. Вечером, когда дубовые двери закрылись с глухим стуком за его спиной, он остался наедине с императором, сейчас сидевшим с расстёгнутым воротником, уже без мантии и задумчиво вертящим в мозолистых пальцах ножку бокала с вином. На хлопок двери он повернул голову. — Ты сегодня подписал себе приговор. Птичка запела слишком громко, и теперь ей положено свернуть шею. — Вы правы, Ваше Величество. — Джордж подошёл ближе, чувствуя, как стопы мягко утопают в шерсти выделанной шкуры, служащей здесь ковром. — Но это страшит меня меньше, чем вечная неволя в руках кардинала. Я готов служить вам, присягнуть на верность, стать тайным шпионом, если прикажете, но в обмен на то, что когда придёт время, вы меня отпустите. Голос юноши был твёрдым, но впившиеся в ладони ногти выдавали нервозность с головой, заставляя Макса насмешливо ухмыляться. Это было не столько полезно, сколько интересно. Джордж сглотнул. Сердце билось где-то в горле, но он пересилил страх и продолжил: — Кардинал Вольф не рассказал вам всего. Он готовил меня следить за вами, докладывать о каждом вашем шаге. Но я готов служить вам. Рассказывать вам всё, что узнаю о планах Тото. Если вы взамен не дадите ему меня убить. — Маленький лжец, который продаёт своего хозяина, чтобы спасти собственную шкуру, — наконец прервал затянувшуюся тишину Макс. — Ещё и не молишь о пощаде, а предлагаешь сделку. Самонадеянно и глупо, святой. Я согласен, но запомни одно: предашь меня — умрёшь от моей руки лично. Джордж выдохнул — медленно, тихо, чтобы Макс не услышал, как дрожит его дыхание. В голове билось: «Он согласился. Он согласился. Я жив». Ноги, доселе дрожащие от напряжения, подкосились, и парень рухнул на колени перед массивным креслом, пытаясь замаскировать слабость под неловкий поклон. Макс не поверил, но рассмеялся и выгнал, приказав выделить Джорджу покои в гостевом крыле — стражник за дверью. Этот раунд юноша выиграл, но война только начиналась. На следующий день Макс пригласил на аудиенцию Тото, заявив мужчине, что здоровье святого — дело государственной важности и отныне будет контролироваться короной во время регулярных визитов, раз в несколько дней, во дворец. Официальной причиной он назвал лёгкое недомогание, которое требует божественного благословения для полного излечения. Кардинал не поверил, но отказать не мог, как и сказать, что никаких сил у Джорджа нет. Вернулся юноша в резиденцию при храме с опущенной головой, страшась даже поднять глаза на Тото, не сказавшего ему ни слова за последние часы наедине. Мужчина практически сразу убежал по делам, и Джордж не мог поверить, что отделался малой кровью. В комнате его снова заперли, но теперь он знал, что вскоре сможет вновь выйти и ощутить на своей коже дуновение ветра и солнечный свет. От мыслей на губах расплылась слабая, робкая, но искренняя улыбка, которую он прижал кончиками пальцев, будто пытаясь подавить. Но избежать всех последствий он не мог. Вечером Тото вошёл, стащив сидящего за столом Джорджа на колени за волосы. Юноша успел только вскрикнуть от боли, как упёрся взглядом в обувь кардинала, но держать голову опущенной ему не позволили. Мужчина снова вцепился в затылок, запрокидывая голову подопечного. — На что ты надеялся, неблагодарный сукин сын? — по-змеиному зашипел мужчина, сжимая хватку всё сильнее. — Ты променял спасение на жалкую отсрочку, меня — на жестокого тирана, что наиграется тобой за неделю и выбросит на свалку. И тогда, когда ему станет всё равно, ты получишь то наказание, которое заслужил за дерзость. Вспоминай об этом ночами с ним и не переставай бояться, мальчик. Ты сам взошёл на плаху, так готовься сложить голову. Но и сейчас ты не уйдёшь просто так. Тото подтащил парня к кровати, сев на неё и оставив Джорджа валяться в ногах. Удовлетворившись униженным положением игрушки, длинно выдохнул, начиная расстёгивать рясу и штаны. — Заметных повреждений я не оставлю, но мы же уже знаем столько способов скрасить твоё время, что грешно не перепробовать всё. Ты мой, Джордж, что бы там ни выдумал сам о своём положении, и я приложу все усилия, чтобы напомнить тебе об этом. Ночь длилась бесконечно, как и боль, что испытывал юноша. Физических ран кардинал не оставлял, но будто вознамерился окончательно растоптать личность подопечного, выбирая наиболее уничижительные позы и слова, обращаясь с ним как с вещью без чувств и мыслей. Буквально вбивая в податливое тело повиновение и выбивая волю. Но даже этот кошмар закончился. Джордж не сразу это понял, отключившись от мира; просто в какой-то момент осознал, что снова один, и медленно свернулся на грязных простынях в дрожащий комочек, обхватив руками колени и зарывшись в них лицом. Время потянулось медленно. Визиты во дворец стали для Джорджа единственными глотками воздуха, каждый из которых оплачивался ночами, когда Тото, вернувшись, вымещал на нём свою глухую ярость. Не оставляя следов на теле, но клеймя саму душу. Джордж учился отключаться, стал фактически фарфоровой куклой, молчаливой и покорной, но внутри искры надежды и ненависти питали его силы, не позволяя сдаваться сейчас. Наперекор всей его судьбе и людям вокруг. Однажды, в редкий час, когда Тото был занят с казначеем, а слуги отвлеклись, Джорджу позволили выйти во внутренний дворик, представляющий собой крошечный клочок земли, зажатый между каменными стенами, с пожухлой травой и чахлым кустом шиповника. Юноша вышел, щурясь от непривычного, почти забытого света, и сел на каменную скамью, подставив лицо слабым лучам. Ветер шевелил многочисленные листья. Где-то наверху кричали вороны. Спокойствие нарушил звук, не громкий, но резкий. Джордж вздрогнул всем телом, опустил взгляд и увидел крошечное тело голубя, видимо влетевшего в куст с острыми шипами. Тот лежал у корней шиповника, неестественно вывернув шею, и тяжело дышал, открывая и закрывая клюв; на белых пёрышках выступили алые капли. Один из шипов торчал у него прямо из шеи. Птица смотрела на него чёрным блестящим глазом, будто умоляя прервать мучения, исходом которых станет неминуемая смерть. Джордж аккуратно поднял голубку, готовясь свернуть мученице шею, досрочно освобождая бедняжку от боли, но на секунду замер, внутренне не желая обрывать жизнь. Джордж вдруг подумал, что они очень похожи. — Тихо, тихо, — прошептал он, хотя знал, что некому слышать. — Сейчас станет легче. Пальцы легли на трепещущую в предсмертной агонии шейку. И вдруг под ладонями стало тепло. Джордж замер. Тепло разливалось от пальцев к запястью, поднималось выше, наполняя грудь чем-то странным, похожим на свет. Он смотрел, как его собственные руки начинают сиять — слабо, тускло, но заметно. Как рваная плоть стягивается, затягивается, покрываясь новой кожей. Как голубка перестаёт дрожать. Чудо длилось не больше минуты, и вот свет погас. Джордж почувствовал резкую, рвущую боль в груди и руке, как будто что-то внутри надорвалось, и на секунду перед глазами потемнело. Он судорожно вдохнул, удерживая птицу в руках. Голубь моргнул, резко взмахнул крыльями и вырвался из ладоней, взлетев вверх, к синим безоблачным небесам. Джордж рухнул на скамью, глядя на свои руки. Всё ещё бледные, будто чужие, в старых шрамах и свежих синяках на запястьях. Ни следа тепла, ни намёка на свет. — Мне показалось, — прошептал он. — Показалось. Этого не могло быть. Он поднёс пальцы к лицу, пытаясь разглядеть что-то невидимое глазу. Где-то глубоко, под рукавами, пульсировала новая, тупая боль, и когда Джордж, поморщившись, коснулся zapястья, пальцы нащупали тонкий, едва заметный рубец в том месте, где утром ещё была гладкая кожа. Он так и не понял, что произошло. Затолкал воспоминание в самый дальний угол сознания, обозвал галлюцинацией, следствием недосыпа, голода и истощения. Но иногда, просыпаясь по ночам, он ловил себя на том, что оглаживает запястье в месте свежего шрама, не зная, радоваться ему или бояться. Отныне, раз в несколько дней, у ворот резиденции его ждала золотая карета с гербом императорской семьи. — Помни, — сказал кардинал тихо, так, чтобы не слышали стражники императора, ожидающие у кареты. — Что бы он ни говорил, что бы ни обещал, что бы ни делал — ты всегда возвращаешься ко мне, Джордж. Ты мой. — Да, ваше святейшество, — ответил Джордж, глядя вперёд. Он сел в карету. Дверца захлопнулась. Стук копыт, скрип колёс, и территория храма осталась позади. Внутри карета пахла кожей, дорогим табаком и чем-то хищным, неуловимым, принадлежавшим самому императору. Джордж сидел, привычно выпрямив спину, и смотрел в окно на проплывающие улицы Кронвича. Стражники императора не заговаривали с ним. Они просто делали свою работу. Дворец встретил его холодом камня и тишиной. Джорджа провели по длинному коридору, мимо фресок, мимо портретов древних королей, до самых личных покоев императора. Дверь открылась, и слуга жестом пригласил его войти. Комната была большой, мрачной, с камином во всю стену. Огонь трещал, отбрасывая пляшущие тени на тяжёлые портьеры и дубовую мебель. В углу стояла массивная кровать под балдахином, застеленная тёмным бархатом. У камина — два кожаных кресла, и в одном из них, с пером в руках, сидел Макс. — Входи, — сказал он, не поднимая головы. — Закрой дверь и садись рядом. Джордж повиновался. Щёлкнул замок — они остались вдвоём. Макс изучал его долгим, пронзительным взглядом, заглядывая в самую суть души юноши. Потом встал, подошёл к креслу Джорджа и остановился так близко, что тому пришлось, вжавшись всем телом от напряжения в дорогую обшивку, задрать голову, чтобы смотреть в глаза. — Расскажи мне о кардинале, — сказал император. — Всё, что знаешь. Не то, что он говорит при тебе, думая, что ты не слушаешь. А то, что ты видишь случайно, чувствуешь, замечаешь. Я хочу знать, как думает мой враг. Джордж начал рассказывать. О совещаниях, которые Тото проводил за закрытыми дверями, о казначее, который приходил с бумагами глубокой ночью, о тайных письмах, которые кардинал сжигал, не читая до конца. О страхе, который Тото сеял не только в душах простых людей, но и среди своего окружения. Макс внимательно слушал, изредка задавая короткие, точные вопросы. Но большую часть времени смотрел, и от этого взгляда Джорджу хотелось сказать больше, чем следовало, выложить всё до последней крупицы. — Ты боишься его, — сказал Макс, когда Джордж замолчал, смачивая пересохшее горло стаканом воды. — Он держит мою жизнь в руках, — ответил Джордж. — И никогда не упускает возможности напомнить мне об этом. Макс нахмурился. Он всё ещё стоял над Джорджем, слишком близко, и Джордж чувствовал исходящий от него жар. Неожиданно он схватил парня за запястье, поднося тонкую руку ближе к лицу. Летящие рукава задрались, обнажая уродливые кольца синяков и мелкие шрамы, которые император задумчиво огладил большим пальцем. Джордж же забыл, что умеет дышать, превратившись в каменное изваяние. Внутри что-то сжалось — то ли от страха, то ли от странного, неуместного тепла, которое вызвало это прикосновение с непонятным подтекстом. — Ступай, — сказал Макс. — Через пять дней жду снова. Мои люди доставят тебя. Джордж встал, поклонился и, не оборачиваясь, но чувствуя лопатками пристальное внимание, вышел в коридор. Ночью его вновь наяву ждала встреча с одним из худших кошмаров, но чужая сила и уверенность будто передались ему, помогая достойно держаться. Дорога до дворца стала привычной. Джордж знал каждый поворот, каждую выбоину, каждый дом на улицах Кронвича. Покои Макса больше не пугали. В них пахло жизнью — настоящей, а не той, которую Джордж знал по храму. Сегодня император сидел за столом, разбирая бумаги. Увидев Джорджа, он кивнул на кресло у камина. — Жди. Я сейчас. Джордж сел, сложив руки на коленях. Он уже знал, что нельзя рассматривать вещи без спроса, но глаза сами скользили по комнате — по книжным полкам, по картам на стенах, по кинжалу, висевшему над камином. — Интересно? — спросил Макс, не поднимая головы. — Простите, Ваше Величество, — Джордж опустил глаза. — Не извиняйся, для вечного узника это естественно, — хмыкнул император, вставая с места и лениво потягиваясь, чтобы размять затёкшую спину. Мужчина взял кинжал со стены и, покрутив заточенное лезвие в руках, протянул Джорджу. — Держи, попытайся на первый раз почувствовать вес. Тяжёлое оружие непривычно холодило кожу. Макс встал за спиной юноши, накрыл его руку своей, поднимая кинжал так, чтобы лезвие смотрело в потолок. — Не сжимай так сильно. Кинжал не враг, а инструмент, так позволь ему стать продолжением твоей руки. Пальцы оставь гибкими. Джордж чувствовал тепло чужого тела за спиной, слышал дыхание — ровное, спокойное. Макс пах металлом, дымом и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что заставляло сердце биться быстрее. Простояв так минуту, он аккуратно вытащил оружие из руки Джорджа, вешая его обратно. — В следующий раз покажу какой-нибудь простенький приём, и если пойму, что сам себя ты не угробишь — отдам. А сейчас лучше расскажи, говорил ли что-то кардинал о южных границах. Мои источники доносят, что он встречался с кем-то из тамошней знати. Джордж сел обратно в кресло и начал рассказывать. О разговоре, который он подслушал, притворившись спящим. О письме, которое Тото сжёг, но Джордж успел прочитать имя отправителя — старый герцог Леклер, чьи земли были на южной границе. Когда Джордж закончил, император откинулся на спинку кресла и безрадостно усмехнулся, утомлённо зачёсывая ладонью лезущие в глаза волосы. Макс посмотрел на юношу, и в его взгляде мелькнули не холод и расчёт, а что-то незнакомое, чему парень не мог дать названия. — Ты устал, — сказал он. — Круги под глазами стали темнее. Неужто тревога не даёт спать по ночам? — Иногда, — ответил туманно Джордж, не желая раскрывать публично свою грязь. Тото заходил почти каждую ночь, и после этого Джордж подолгу лежал без сна, глядя в потолок. Макс нахмурился, но ничего не сказал. Только встал, подошёл к буфету, налил в бокал тёмной жидкости и протянул Джорджу. — Выпей. Это поможет уснуть. — Я не пью, — мотнул головой Джордж. — Теперь будешь. Я приказываю. Джордж взял бокал и сделал первый глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, и он почувствовал, как напряжение начинает отпускать. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не благодари, — ответил Макс, возвращаясь в кресло. — Ты моё орудие, а хороший хозяин заботится о своих вещах. Они сидели молча, глядя на огонь. Джордж допил вино, поставил бокал и почувствовал, как веки тяжелеют. — Тебе пора, — сказал Макс, заметив это. — Мои люди отвезут тебя обратно. Поспи в карете, я прикажу кучеру ехать тише. Джордж попрощался, не оборачиваясь. В горле стоял комок, но слёзы снова не нашли выхода — заплакать не получалось уже очень давно. Неделю спустя карета снова везла Джорджа обратно в храм. Встреча с Максом прошла как обычно — вопросы, ответы, кинжал, который Джордж учился держать правильно, и странное, почти домашнее тепло в покоях императора. Но на обратном пути кучер выбрал другой маршрут. — Произошло что-то? — настороженно спросил Джордж, выглядывая в окно. — Ежегодное празднество на главной улице, ваше святейшество, — ответил стражник, сопровождавший карету верхом. — Все дороги перекрыты. Придётся объезжать через переулки. Карета покатила по узким, тёмным улочкам, где воздух пах кислой капустой и старыми тряпками. Джордж смотрел в окно, не узнавая этот Кронвич — грязный, бедный, забытый богами. И вдруг он увидел мальчика. Ребёнок лежал на спине, придавленный доской, упавшей с недостроенных лесов. Лицо его было белым, как полотно, рот разинут в беззвучном крике, а расплющенная, неестественно изогнутая нога лежала в луже тёмной, почти чёрной крови. — Стойте! — крикнул Джордж. — Остановите карету! Колёса заскрипели, карета замерла. Стражник подъехал к окну: — Ваше святейшество? — Там ребёнок. Нужно помочь. — Я пошлю за лекарем, — стражник уже разворачивал лошадь. — Нет времени, — сказал Джордж и выскочил из кареты. Он подбежал к мальчику, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как шрам на руке начинает пульсировать в такт ударам. Женщина, являющаяся скорее всего матерью, сидела на коленях в пыли, дрожащими руками гладя мальчика по голове. — Помогите, — беззвучно прошептала она, узнав в Джордже по золотой цепи с солнцем святого. Джордж опустился на колени рядом с мальчиком, пачкая полы одежды в густой крови. Ребёнок, ничего не понимая, смотрел на него мутными от боли глазами. — Ваше святейшество, не надо, — стражник спешился, подбежал ближе, пытаясь поднять Джорджа за локоть с земли. — Лекарь будет через четверть часа… — Через четверть часа он умрёт, — отмахнулся Джордж. Он положил ладони на искалеченную ногу и закрыл глаза, надеясь на уже свершившееся однажды чудо. Тепло пришло не сразу, но Джордж, не сдаваясь, вызывал его молитвами, вкладывая в прошение душу. И сила наконец откликнулась, хлынув из ладоней ослепительно-белым светом, более ярким, чем в прошлый раз. Она изливалась из самого нутра, перетекая мощным потоком из рук в пальцы и в разорванную плоть под ними. Джордж чувствовал, как срастается кость, как затягивается рана, как из мальчика уходит боль, оседая в нём, но, сжав зубы, терпел чужую агонию. Когда Джордж открыл глаза, ребёнок уже улыбался. — Мама, — сказал он слабым, но живым голосом. — Не больно. Джордж убрал руки. Его трясло — мелко, противно. Из носа и уголка губ потекли тёплые струйки крови, пачкая белые одеяния. Изгвазданным рукавом он неловко вытер лицо, только размазывая грязь сильнее, и с трудом поднялся на ватные ноги. — Вы… — стражник смотрел на него с ужасом и благоговением. — Вы исцелили его. — Ничего необычного. Я святой, если вы забыли, — сблефовал Джордж, чувствуя, как в глазах темнеет. Стражник молчал. Мать мальчика уже подхватила сына на руки и исчезала в переулке, даже не поблагодарив, сбегая от напряжения, царившего в спёртом воздухе. Ноги подкосились, и Джордж навзничь рухнул в руки императорскому псу, из последних сил шёпотом прося его молчать.