Осколки солнца

За окном завывал пронизывающий ветер, сбивающий последние пожелтевшие листья с засыпающих деревьев. Колёса старой деревянной кареты с рассохшимися досками и облезлой позолотой вязли в грязи, противно хлюпая при каждом провороте. За последние несколько часов Джордж настолько привык к этому звуку, что не замечал его, уйдя полностью в свои мысли. Ужасно хотелось спросить у отца, куда и зачем они едут, но мальчик привык быть тихим. Синяки от прошлых тумаков ещё не прошли, и рисковать он не хотел: всё равно скоро сам увидит. Часом позже колёса наконец остановились. Вывалившись на улицу, Джордж увидел потрясающее своим великолепием роскошное здание. В этом храме он бывал пару раз в жизни, но сейчас испытал тот же трепет перед этим величием, что и в первый раз. Не успев налюбоваться, Джордж почувствовал резкий толчок в плечо, отозвавшийся болью в теле и старой ране, которую задел мужчина. Отец, не дав опомниться ребёнку, грубо схватил его за запястье, потащил к воротам и провёл через аккуратный двор с пожухлой травой и поздними цветами в отдельную небольшую пристройку с деревянными партами и скромным убранством. Внутри гостей уже ждал статный высокий мужчина в чёрной рясе, перед которым хотелось пасть ниц, но Джордж застыл восковой фигурой позади отца. Тот заискивающим тоном завёл полную лести и восхищения речь, кланяясь через слово, пока незнакомый мужчина презрительно кривил губы от этого перформанса. — Он, конечно, мелкий, но оно даже лучше: воспитаете под себя. К тому же мальчишка здоров, осилит любую работу. Отдам всего за пять золотых. Где вы ещё сможете купить человека по такой цене? После этих слов статный мужчина перевёл пронзительный взгляд на тщедушную фигурку Джорджа, внимательно оглядывая сжавшегося мальчика с ног до головы, даже не прислушиваясь к тому, что продолжал щебетать его отец. Кивнув своим мыслям, он прервал надоевшую речь вскинутой ладонью. — Я беру его при условии, что вы забываете о существовании сына. — Само собой, ваше святейшество. Он сын служанки и даже не был официально мною признан, а мать умерла в родах. У него больше никого нет, и кормить его не на что. Эти слова ознаменовали для Джорджа начало совершенно новой жизни. Тото Вольф, кардинал империи Эдерон, отвёз его в храмовый приют. Отныне его окружали множество незнакомых лиц — как взрослых, что учили грамоте, истории, богословию, следили за поведением и выдавали работу, так и других детей разных возрастов. Спали они все вместе в большом бараке с рядами выставленных практически вплотную кроватей, и Джорджу, любившему спокойствие уединения, было ужасно трудно привыкнуть к шуму и навязчивому чужому присутствию. Но это было далеко не главной проблемой. Куда хуже были нагрузки, с которыми казалось невозможно справиться. С рассвета до обеда учения, получасовой перерыв на единственный постный приём пищи и работа, что заканчивалась только с заходом солнца. Взрослые говорили, что лень — один из главных грехов, а чтобы спасти душу, нужно непрестанно трудиться во славу Бога Солнца. На бледных и чистых доселе руках появились мозоли и множество царапин, а спину украсили ряды красных полос — наказание за любое непослушание. Джорджу казалось, что их мучения были лишь чужой прихотью, обусловленной только плохим настроением. Хуже всего приходилось самым ярким, заметным, красивым, и мальчик очень скоро усвоил, что единственная возможность выжить в этом месте — не выделяться из общей массы, говорить тихо, не умничать и смотреть в пол. Его большие голубые глаза почему-то тоже злили взрослых. Дни слились в один, и смену сезона можно было определить только по внешним признакам и погоде. Зима выдалась морозной, и несколько детей не пережили холод и болезнь. От воспоминаний о маленьких телах, накрытых белой простынёй на практически соседних кроватях, до сих пор начинали трястись руки. В первый раз, когда умер Джон, с которым Джордж иногда сидел за одной партой, он выбежал на холод и блевал желчью, не переставая плакать, а после получил розгой по спине за чрезмерную эмоциональность. Возможно, тогда что-то в нём надломилось, потому что теперь он практически постоянно молчал, став среди воспитанников своеобразным изгоем. Над ним почти не издевались, но и не пытались разговаривать. Уроки, изначально казавшиеся скучными, стали единственной отрадой, и Джордж начал демонстрировать успехи. Почерк его был аккуратнее, сочинения грамотнее и вдумчивее, ответы полнее. Впрочем, эти отличия в лучшую сторону были минимальны. Всех умений он не демонстрировал, зная, что любые отличия наказуемы. Так продлилось ни много ни мало около двух лет. В какой-то момент он заметил изменения в привычном порядке вещей: взрослые стали строже, а в корпусах, как и на улице, стало чище их, детскими, руками. Все как будто к чему-то готовились, и в один из дней он снова увидел Тото в окружении нескольких учителей, практически заглядывающих ему в рот. Взгляд мужчины скользил по бледным тощим детям, на ком-то задерживаясь дольше обычного. В какой-то момент он дошёл до Джорджа, резко опустившего по привычке глаза, и замер. Один из преподавателей, заметивший это, начал быстро что-то тараторить. Мальчик расслышал только отдельные слова: «тихий», «смышлёный», «осанка». Вечером его вызвали в кабинет директора, где Джордж снова увидел Тото, практически сразу приказавшего оставить их наедине. От холодного голоса по спине пробежала дрожь, и парень обхватил себя в защитном жесте руками, пересчитывая пятнышки на полу. Жилистая рука незаметно подошедшего мужчины подняла лицо Джорджа за подбородок, и он наконец снова взглянул в эти холодные омуты, иногда снившиеся ему в кошмарах. Тото молча покрутил побледневшее лицо, пока мальчик мял руками одежду, стараясь даже дышать через раз. — Выбирай: бесправно продолжать влачить жалкое существование здесь или уехать со мной, но подчиняться каждому слову и носить чужое имя до тех пор, пока я тебя не отпущу? После ты сможешь уехать куда-нибудь на окраину страны и свободно доживать жизнь на деньги, которые я тебе выдам. — Второе, — сипло произнёс Джордж, не смея верить услышанному. — Умница, — впервые на памяти мальчика улыбнулся Тото. Личных вещей у Джорджа практически не было, так что сборы не затянулись, и уже через пару часов он стоял в роскошной резиденции при центральном храме, где жили его служащие. Измождённый мальчишка в потрёпанной рубахе смотрелся на фоне мрамора и позолоты максимально неуместно, но никто не смел долго его рассматривать, заметив ладонь кардинала на хрупком плече. Ему выделили личные покои, и Тото пообещал прислать со слугами чистую одежду. Жизнь Джорджа снова сделала крутой поворот. Из слов кардинала он понял, что теперь должен посвятить жизнь роли святого, чтобы не допустить волнений в стране. Но только до тех пор, пока настоящий не найдётся. Оригинала, которого звали Шарль, видело очень ограниченное количество людей: только Тото и его ближайшие сторонники. После его возвращения Джордж должен будет фактически исчезнуть туда, где никто его не видел, и начать новую жизнь. Перспектива свободной жизни всколыхнула молодую душу, вселив в неё надежду и, как казалось, утраченную жажду жизни. Джордж без промедления согласился на всё, беспрестанно благодаря Тото на коленях, пока мужчина покровительственно взирал сверху, поглаживая тонкие, чистые после горячей ванны волосы. Мальчишка готов был на всё, чтобы отблагодарить спасителя, и такое положение вещей его безумно радовало. Джордж действительно ухватился за шанс обеими руками, живя от похвалы до похвалы своего спасителя. Его стол был завален толстенными талмудами из библиотеки, а преподаватель этикета не переставал восхищаться его трудолюбием. Прочие люди из крайне ограниченного окружения, что к нему допускались, могли только умиляться его старательностью и думать о том, как этот, уже сейчас ангельски красивый мальчик, расцветёт. Приметив талант, кардинал выделил ему часть бумажной работы. Она не была сложной: простенькие отчёты, чужие прошения и всё, что не требовало опыта и принятия важных решений, но её было безумно много. Раньше, как рассказал Тото, этим занимались несколько писчих при его кабинете, но теперь смысла в оплате их работы не было, ведь мальчик справлялся с ней намного качественнее и быстрее. Тото, увидев чужую жажду одобрения, понял, что это рычаг. Стоило ему только нахмуриться, как парень готов был сделать сальто, чтобы только вернуть его расположение: это искреннее обожествление пьянило лучше самого крепкого церковного вина. Чужие глаза так трогательно наполнялись слезами, переливаясь на свету, будто драгоценные камни, а кудряшки, обрамляющие лицо, напоминали мягкую шёрстку молоденьких барашков. Кардиналу нравилось зарываться в них ладонью в качестве одобрения, ловя на себе восторженный взгляд. Омрачали существование Джорджа только пара незначительных деталей: скованность передвижений и тотальный контроль его жизни. Из комнаты его практически не выпускали, только иногда и под чужим контролем, поэтому и общаться он мог только с несколькими людьми из свиты Тото. Даже слугам запретили с ним говорить. Кардинал сказал, что это для того, чтобы не смущать молодой ум, но Джордж чувствовал себя одиноким. Чужой контроль распространился даже на пищу юноши: только полезная постная еда в ограниченных количествах. Тото сказал, что так нужно, чтобы не испортить внешний вид, но у парня часто кружилась голова от физической активности. Сказка длилась месяцами, но лишь до первой серьёзной болезни Джорджа. Мальчик каким-то образом простудился, причём настолько сильно, что не мог встать наутро. Навестивший его вечером кардинал только недовольно поджал губы, спросив, почему тот не продолжил обучение и не выполнил порученные дела. Мальчик стыдливо опустил взгляд. Ему нечего было сказать в своё оправдание: состояние здоровья Тото видел сам, и если не счёл это уважительной причиной, значит, так и было. В наказание Джордж остался на трое суток без еды и общения. Даже слуги перестали приходить. Тяжёлые двери были заперты, и сквозь них не просачивался ни единый звук, извещавший Джорджа, что он не один в здании, а окон в его комнате не было. Парень всё ещё ужасно себя чувствовал, голова беспрестанно болела, и казалось, что именно так он и умрёт: в полной изоляции, всеми забытый, не увидев напоследок даже солнечный свет. Сначала парень стучался в дверь, сидя на полу, потому что сил на то, чтобы стоять, не было, а после, окончательно утомившись, свернулся у неё комочком, попеременно молясь то Богу, то Тото, умоляя прийти хоть кого-нибудь из них. Так он и заснул, не зная, сколько прошло времени, и окончательно убедившись в своей никчёмности. Проснулся он от тепла чужих крепких рук, ощущавшихся раскалённым клеймом на ледяной коже. Мужчина прижал Джорджа к груди, перенося будто бескостное тело на мягкую кровать. Сил на то, чтобы открыть глаза, Джордж не нашёл, но даже так ухватился за ускользающую руку, боясь снова остаться в одиночестве. Пара крупных слезинок выкатилась из сомкнутых очей, прочертив тонкие дорожки по вискам. В ответ на это Тото только тихо засмеялся, утешительно погладив подопечного по голове, и ушёл. Джордж хотел было встать, догнать его, хоть ползком, но вырубился под влиянием так и не прошедшей лихорадки. В следующий раз очнулся он уже с прохладным компрессом на лбу, вымытый и переодетый в чистую ночную рубашку. Кардинал Вольф сидел тут же, на стуле рядом с кроватью, и держал его руку в своих. Увидев его, парень слабо улыбнулся и попытался приподняться, чтобы поприветствовать мужчину как подобает, но тот сразу же остановил его. — Отдыхай, ты слишком слаб, чтобы двигаться, — хмуро посмотрел на него Тото. В его голосе, казалось, звучало беспокойство, бальзамом ложившееся на истерзанную душу Джорджа. Убаюканный чужим присутствием, он заснул, на этот раз наконец спокойно, погрузившись в темноту без снов и тревог. С этого момента отношение кардинала странным образом изменилось. Приходил он чаще, внимательно рассматривая начинавшего визуально взрослеть Джорджа. Он уже не был тем тощим болезненным мальчиком, которого привезли в храм. Годы хоть и скудного, но регулярного питания и физической нагрузки сделали своё дело — парень окреп, хотя и оставался худощавым. Черты лица заострились, приобретя ту утончённую аристократическую красоту, которую Тото когда-то разглядел в испуганном ребёнке. Кожа, давно не видевшая прямого солнца, оставалась бледной, почти фарфоровой, а волосы, отросшие и ухоженные, тёмными волнами падали на плечи. Тото был доволен. Джордж видел это в тех редких моментах, когда кардинал позволял себе короткую, одобрительную улыбку. Но цена этой похвалы росла. Всё чаще кардинал задерживался в его комнате после того, как Джордж заканчивал отчитываться о проделанной работе. Говорил о политике, о короле Максе из рода Ферстаппенов, о том, как хрупок мир в Эдероне и как важен образ святого для успокоения народа. Его рука при этом лежала на плече Джорджа, иногда спускаясь ниже, скользя по спине, задерживаясь на талии, пересчитывая кончиками пальцев выпирающие позвонки. Джордж не понимал, что это значит. Он привык к прикосновениям Тото как к знаку расположения и награде, с радостью принимая каждое из них. Когда кардинал гладил его по голове, Джордж чувствовал себя в безопасности. Когда рука мужчины задерживалась на затылке чуть дольше обычного, сжимая волосы у корней, Джордж замирал, но не отстранялся. Он не мог. Тото был его спасителем, его покровителем, его единственным шансом на свободу. — Ты становишься таким красивым. Император будет впечатлён, — однажды сказал Тото, стоя за его спиной, пока Джордж сидел за столом, разбирая очередную стопку бумаг. Пальцы кардинала прошлись по его шее, чуть сдавив её к концу фразы. Джордж сглотнул, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодок, не имеющий ничего общего с температурой в помещении. — Я сделаю всё, чтобы угодить вашему святейшеству, — тихо ответил он, вкладывая в голос всю доступную ему искренность. Тото хмыкнул, и его пальцы сжались сильнее, оставляя следы и перекрывая кислород, а затем резко разжались, позволяя Джорджу вдохнуть. Под звук кашля кардинал отошёл к креслу, вальяжно развалившись на мягком бархате. — Угодить мне, — повторил он задумчиво. — Это похвальное желание, Джордж. Но тебе придётся угождать не только мне. Молодой император наделён тяжёлым характером. Он не из тех, кто верит на слово и почитает церковь. Если он когда-нибудь заподозрит обман, плохо будет в первую очередь тебе. — Я справлюсь, ваше святейшество, — перебил Джордж, вскакивая со стула. — Клянусь, я не подведу. Тото медленно обернулся. В полумраке его лицо казалось гротескным, будто вырезанным из камня. — Я знаю, что не подведёшь, уж больно хорошо вышколен, — сказал он, приближаясь. — Но я хочу кое-что прояснить, пока у нас есть время. Он остановился в шаге от Джорджа, глядя на него сверху вниз. Мальчик замер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Что-то в воздухе изменилось — запах ладана и старой бумаги вдруг стал тяжёлым, почти удушающим. — Ты принадлежишь мне, Джордж, — тихо сказал Тото. — Не храму. Не Богу. Мне. С того момента, как твой отец продал тебя за пять золотых, ты стал моей вещью. И я, как хозяин и спаситель, имею право распоряжаться тобой так, как посчитаю нужным. Джордж открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел в глаза кардинала и впервые видел в них не просто нейтральный холод, удовлетворение или интерес, а нечто иное — тёмное, голодное, что заставило его инстинктивно сделать шаг назад. Тото шагнул следом. — Ты дрожишь, — заметил он почти ласково. — Не бойся. Если будешь послушным, я не сделаю тебе больно. Его рука поднялась к лицу Джорджа, пальцы прошлись по скуле, тонким губам, подбородку и прикрыли ладонью испуганные глаза. Джордж стоял не дыша, чувствуя, как реальность начинает расплываться, будто в страшном кошмаре. — Ты хочешь свободы, но её нужно заслужить, — продолжил Тото, всё так же тихо, почти нежно. — Сначала докажи, что достоин моего доверия не словами, а делом. Покажи, чей ты. Он наклонился ближе, и Джордж почувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, с горьковатым привкусом церковного вина. — Ты понял меня, мальчик? — прошептал кардинал, и его рука легла на поясницу Джорджа, притягивая ближе. Джордж не мог шевелиться. Не мог дышать. В голове билась единственная мысль: «Это неправильно. Это неправильно. Это неправильно». Вот только ещё в приюте его ценой боли научили повиноваться. — Да, ваше святейшество. Я понял, — выдавил он почти неслышно. — Умница, — с улыбкой сказал Тото, и его губы коснулись виска Джорджа, оставляя странный, почти невесомый поцелуй, от которого по коже пробежали мурашки. — Ты всегда был таким послушным. — Завтра я приду после вечерней службы. Будь готов, — бросил он на прощание через плечо, выходя за дверь, которая закрылась с громким хлопком. Джордж остался один посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он медленно опустился на колени, потом на пол, обхватив себя руками. Где-то в груди разрасталась пустота — чёрная, бездонная, поглощающая остатки надежды. На этот раз заплакать не получилось. Ночь тянулась бесконечно. Джордж сидел на постели, поджав колени к груди, и смотрел на дверь. В голове было слишком пусто для паники. За годы, проведённые в неволе, он научился отключать страх, превращать его в глухую вибрацию где-то на периферии сознания, и сейчас пытался сделать то же самое, чтобы только не думать и не чувствовать. Утром слуга принёс завтрак из постной каши, хлеба и воды. Джордж не притронулся к еде. Только смотрел на тарелку, испытывая тошноту, пока пища не остыла, а потом отодвинул её на край стола. День прошёл в таком же тумане. Он механически перебирал бумаги, писал отчёты, читал, но ни одно слово не задерживалось в сознании. Вечер наступил слишком быстро. — Ты не ел, — раздался голос Тото за спиной сидящего за столом Джорджа, который вздрогнул от тяжёлого голоса. — Не было аппетита, ваше святейшество. Шаги приблизились, и тяжёлая ладонь легла на плечо, привычно сжав его. Длинные пальцы впились в ткань рубашки. — Аппетит — дело наживное, — задумчиво произнёс кардинал. — Как и многое другое. Ты готов, Джордж? Вопрос повис в воздухе. Джордж медленно выдохнул и наконец повернулся, встав напротив. — Ты боишься, — констатировал Тото, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Расслабься, твоё напряжение не принесёт удовольствия ни тебе, ни мне. Он коснулся лица Джорджа, провёл пальцами по губам, подбородку, спустился к горлу, где бешено бился пульс. — Я вырастил тебя, дал тебе знания и цель. Ты моё творение, и я имею право насладиться делом рук своих, — продолжил кардинал, расстёгивая пуговицы на рубашке Джорджа одну за другой. Рубашка упала на пол. Джордж стоял перед Тото обнажённый по пояс, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, покрытой старыми шрамами от розог и случайных ран. Тото смотрел на них почти с благоговением, пока Джордж отрешённо закрыл глаза. Стараясь не думать, он позволял чужим рукам воплощать задуманное. Тото толкнул его на кровать, и парень упал на спину, ударившись затылком о подушку. Он смотрел в потолок, пересчитывая едва заметные трещины на белой штукатурке, пока кардинал возился с застёжками собственной рясы. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — услышал он хриплый голос, ставший ниже. Джордж почувствовал тяжесть чужого тела, прижавшего его к простыне, и понял, что надежды больше нет. Последнее, что у него оставалось — собственное достоинство, — сейчас безжалостно отбирали в обмен на возможное будущее. Изо рта вырвался горький всхлип, но слёзы так и не потекли. — Помни, — прошептал Тото ему в ухо, прежде чем сорвать остатки одежды. — Это тоже часть твоей службы. Ты служишь мне, а через меня — Богу. Джордж стиснул зубы и уставился в одну точку на потолке, когда стало до звёзд перед глазами больно, но больше не издал ни звука. Утром Тото уже не было. Джордж лежал на скомканных простынях, чувствуя, как ноет тело — везде, где можно и где нельзя. На белье остались пятна, которые он старался игнорировать. Слуга принёс завтрак, поставил на стол и вышел, не поднимая глаз. Джордж не пошевелился. Он пролежал так до полудня, пока не услышал хлопок двери, через которую вошёл молодой слуга с подносом, полным чистой воды, ткани и мазей. — Его святейшество велели привести вас в порядок, господин, — тихо пролепетал мальчик лет тринадцати, похожий на того Джорджа, каким он был когда-то. — И передали, что… что вы должны быть готовы к вечеру. Джордж медленно сел. Каждое движение отдавалось болью. Он посмотрел на слугу пустыми глазами и кивнул. — Оставь. Я сам, — сказал он чужим, безжизненным голосом. Мальчик поклонился и исчез, практически выбежав из комнаты, воздух которой пропах горем и безысходностью. Джордж остался один, рассматривая в отражении бледное лицо и синяки на шее и плечах. Вода колыхнулась, и лицо расплылось, становясь неузнаваемым. И впервые за долгое время в голове промелькнула мысль, что отныне это ему не нужно, как и жизнь в целом. Парень опустил руки в воду, сжимая пальцами края таза, пока костяшки не побелели. Вода была холодной. Как и всё, что его окружало.