Дождь, что разжигает Пламя

      После приёма, а точнее после танца, в котором слишком многое осталось несказанным, — Эймонд сделал то, что умел лучше всего: вернул всё в порядок.       Не сразу. Нельзя было отступить слишком резко, чтобы отступление стало признанием. Нельзя было изменить маршруты в один день, перестать появляться в галереях, где он прежде проходил почти случайно, слишком быстро отводить взгляд или говорить с леди Аррен так холодно, чтобы даже самые ленивые придворные заметили перемену. В Красном Замке всё, что становилось заметным, переставало принадлежать человеку.       Поэтому Эймонд действовал осторожно.              На следующее утро он прошёл через другой коридор, хотя прежний путь был короче. К обеду задержался в тренировочном дворе дольше обычного. Вечером сел за книги в покоях, но не прочёл ни строки, потому что стоило взгляду упасть на тёмные буквы, как память возвращала не смысл, а ощущение: прохладные пальцы Лианны в его руке, сдержанное дыхание в повороте танца, её голос, произносящий «ваше высочество» так безупречно, будто каждое слово было частью стены.       Он злился на эти мысли. На неё — немного. На Эйгона — больше и легче, потому что злость на брата была привычной, удобной. Но больше всего — на себя.       Леди Аррен стало слишком много. В коридорах, где её могло не быть, но он всё равно искал взглядом голубое платье или медный отблеск волос. В разговорах, где её имя не произносили, но любое упоминание Долины заставляло его слушать внимательнее. В раздражении, которое поднималось каждый раз, когда Эйгон лениво улыбался в сторону зала, будто знал что-то, чего знать не должен был. Даже в теле — и это было хуже всего, потому что память возвращалась не мыслью, а ощущением: его ладонь на её талии, близость, которую нельзя было объяснить долгом.       Это было недопустимо.       Эймонд не боялся женщин. Не боялся желания. Не боялся слухов, если мог держать их за горло раньше, чем они успевали вырасти. Но он слишком хорошо знал, как устроена власть: человек становится уязвим не тогда, когда чего-то хочет, а когда другой начинает понимать, чего именно.       Лианна Аррен уже понимала слишком много.       Она замечала его паузы, слышала недосказанное, смотрела на Хелейну не как на странность, а как на человека. Она не смеялась, когда Эйгон задевал его при других. Она умела остановиться у края чужой раны и не нажать — и именно поэтому рядом с ней приходилось помнить, что рана существует.       Эймонд не хотел быть человеком, которым можно управлять через желание. И потому стал принцем в абсолютном значении этого слова — безупречным, вежливым и далёким.       Когда они впервые встретились после приёма в галерее у септы, он поклонился ей ровно, как поклонился бы любой леди великого дома.       — Леди Аррен.       Лианна остановилась, и на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то слишком быстрое, чтобы он мог назвать это ожиданием.       — Ваше высочество.       Он услышал холод в обращении и почти обрадовался ему. Стены лучше строить с обеих сторон. Так они стоят крепче.       — Надеюсь, утро не принесло вам новых недоразумений, — произнёс он.       Фраза была учтивой, почти пустой. Правильной.       Лианна, кажется, тоже это поняла. Её лицо стало спокойнее — не мягче, нет, а ровнее, будто она успела убрать с него всё лишнее до того, как лишнее стало видно.       — Никаких, ваше высочество. Я стараюсь следовать уточнённым правилам.       Укол был тонким, даже почти заслуженным.       Эймонд мог бы ответить. Раньше ответил бы — сухо, точно, так, чтобы разговор снова стал дуэлью, где каждый удар прикрыт этикетом. Но сейчас любая дуэль означала бы продолжение, а продолжение было именно тем, чего он себе не позволял.       — Благоразумно, — сказал он, и прошёл мимо.       Лианна не обернулась. Он тоже.       Это должно было стать облегчением. Не стало.       В следующие дни всё повторялось в разных формах. На приёме он не подходил, хотя видел, как она стояла у окна с дамами королевы и слушала чей-то долгий рассказ о тканях. В библиотеке, заметив её у дальних полок, он развернулся к столу с картами и заговорил с мейстером о береговых укреплениях так обстоятельно, будто именно ради этого и пришёл. В садовой галерее, где Хелейна однажды задержала Лианну тихой фразой о бабочках, Эймонд появился у арки, увидел их вместе и ушёл раньше, чем сестра успела позвать его.       Каждый раз он делал это спокойно.       Каждый раз Лианна замечала.       Сначала она сказала себе, что так лучше. Ей и следовало радоваться: принц больше не стоял у колонн с видом человека, который видел слишком многое. Не оказывался рядом в коридорах и не задавал вопросов, на которые невозможно ответить без риска. Между ними снова появились стены, а стены, как Лианна знала, бывают полезны. Они не только держат внутри. Иногда они не дают чужим взглядам добраться до того, что ещё не готово быть увиденным. Но от правильности этих мыслей легче не становилось. Они казались пустыми, неприятно похожими на разочарование.       Она не позволяла себе искать его. Во всяком случае, не явно. Просто взгляд сам задерживался у дверей зала, когда входил кто-то в чёрном, сам проверял не серебряные ли волосы мелькнули среди придворных. Да и слух заострялся, стоило услышать низкий голос в соседней галерее. И каждый раз, когда Эймонд проходил мимо с безупречной вежливостью, Лианна чувствовала, как внутри неё что-то закрывается в ответ.       Всё правильно, так и должно быть. Он — принц, всадник Вхагар. Человек, которому нельзя позволять себе интерес к девушке, привезённой в замок как часть чужой политики. Возможно, он увидел в себе слабость и решил вырвать её раньше, чем она даст корни. Возможно, решил, что она сама слишком опасна: слишком упряма, слишком неудобна, слишком мало похожа на тех, кого можно держать рядом без последствий.              А может, подумала Лианна однажды ночью, глядя на тёмное небо за окном, он просто почувствовал то, что её семья почувствовала намного раньше. Что к ней не стоит подходить слишком близко. Эта мысль оказалась такой знакомой, что почти не ранила сразу. Боль пришла позже — тихая, стыдная, злая. Лианна потушила свечу, отвернулась от чаши и сказала себе, что не имеет права расстраиваться из-за человека, которому даже имени не дала.       Но имя всё равно пришло.       Эймонд       Она приказала себе не думать об этом.       На третий день Эйгон заметил перемену.       Он заметил бы и раньше, если бы не был так занят собой. Но Эйгон, при всей своей лености, не был слепым. Он не понял всего — да ему и не нужно было. Эйгону хватало не истины, а трещины, в которую можно вставить нож. Он видел, что младший брат больше не стоит там, откуда удобно наблюдать за леди Аррен. Видел, что Лианна становится ровнее, холоднее, когда Эймонд входит в зал. Видел, что оба теперь слишком старательно не смотрят друг на друга.       Это было даже интереснее прежнего. Нараставшее до этого напряжение можно было дразнить взглядом или шуткой. Новое молчание требовало более тонкого ножа.       Алисента тоже заметила. Она не знала, что именно произошло после приёма, и это тревожило её сильнее любых слухов. Открытая симпатия была понятна: её можно пресечь, направить, отрезать брачным договором или распоряжением. Но эта внезапная правильность Эймонда, это тщательно восстановленное расстояние, эта холодная учтивость между ним и Лианной выглядели не как равнодушие, а как след борьбы, которую никто не должен был видеть.       Алисенте была знакома такая борьба. Она сама всю жизнь так боролась. И потому смотрела внимательнее.       Внешне в Красном Замке ничего не изменилось. Леди Аррен посещала септу, гуляла днём в сопровождении, вышивала в галереях и отвечала придворным дамам с ровной любезностью. Принц Эймонд тренировался, присутствовал там, где требовал долг, говорил мало и холодно, как всегда. Эйгон скучал, пил, смеялся и делал вид, что мир обязан развлекать его лучше.       Но под этим привычным порядком уже двигалось другое.       Эймонд отступил, чтобы вернуть себе контроль.       Лианна приняла его отступление, потому что гордость не позволила ей сделать шаг следом.       А Эйгон, наблюдая за ними из своего удобного полумрака, начал понимать, что иногда самое забавное — не столкнуть людей вместе, а посмотреть, как долго они выдержат, стоя порознь.