ᝨочка ᜨрикосновения.

Если бы меня спросили, как выглядит ад, я бы больше не рассказывал про котлы и сковородки. Не про горячую смолу и не про крики грешников.

Мой ад выглядит так: утро, школьный коридор, и этот дурак с красной прядью, который ждёт меня у входа с улыбкой до ушей.

Каждое утро.

Без пропусков.

Как по расписанию.

      Я сначала думал, что это совпадение. Ну, мало ли, нам просто по пути. Или он ходит такими же маршрутами. Или ему просто нравится эта конкретная дверь, у которой он стоит, словно пёс, которого хозяин обещал забрать, но забыл.       Но потом я заметил, что он смотрит именно в ту сторону, откуда я прихожу. Не на автобусную остановку. Не на дорогу. Именно туда, где появляюсь я.       И в один "прекрасный" день я вышел из подъезда, ещё не успев как следует продрать глаза, и увидел его. Он сидел на лавочке напротив моего дома. Просто сидел. И улыбался. Словно ничего особенного не происходило.

Я тогда чуть не развернулся и не пошёл обратно.

      Но куда идти? Домой? Прогулять школу? Чтобы он потом сидел у подъезда и ждал моего возвращения, как преданный псих?       Нет уж. Лучше уж сразу принять тот факт, что от этого прилипалы теперь никуда не деться.

Он, чёрт возьми, даже узнал, где я, блять, живу.

Это пугает.

И очень даже.

      Я не привык, чтобы кому-то было до меня дело. Не привык, чтобы меня ждали. Не привык, чтобы обо мне думали тогда, когда меня нет рядом.       Это... неправильно. Это выбивает из колеи. Это заставляет оглядываться и искать подвох, потому что ничего в этом мире не даётся просто так. Если человек тратит на тебя время — значит, ему что-то нужно. Рано или поздно он попросит плату.

Я ждал этой платы.

      Я ждал, что Кадзуха начнёт просить деньги, или помощь с домашкой, или чтобы я представил его кому-то из своих (у меня никого нет, удачи ему с этим), или чтобы я сделал за него что-то неприятное.

Он не просил.

Он просто... был.

И это пугало сильнее, чем если бы он копил обиду или строил козни.

      Я, конечно, послал его. Не один раз. Сказал больше не приближаться ко мне, не ждать у школы, не следить за моим домом, не дышать в мою сторону, не существовать в моей вселенной.

Он уходил.

На полчаса.

      А потом возвращался. Словно я ничего не говорил. Словно эти слова не прошивали его насквозь, не задевали, не ранили. Он просто улыбался — своей мягкой, дурацкой, непробиваемой улыбкой — и снова начинал: — Скара, привет! Выспался? А я вот нет, всю ночь читал, представляешь?..

Представляешь.

      Я представляю. Я представляю, как он сидит ночью с книжкой, потому что ему не спится. И почему-то эта картинка в моей голове не вызывает раздражения. Она вызывает что-то другое. Что-то, что я не хочу разбирать по косточкам.

После двадцатой попытки послать его подальше я сдался.

Не потому что он меня переупрямил. Нет.

      Просто... надоело. Честное слово. Я устал тратить на него энергию, которую мог бы потратить на ненависть к учителям или презрение к одноклассникам. Кадзуха высасывал из меня злость, и это было страшно. Потому что без злости я оставался просто... пустым.

А он заполнял эту пустоту.

      Своими словами. Своими вопросами. Своими историями про то, как он хотел стать поваром и как понял, что ненавидит готовить. Про то, как он боится высоты, но мечтает прокатиться на воздушном шаре. Про то, как он в детстве разбил мамину любимую вазу и до сих пор не признался, потому что боится её расстраивать.

Мама.

Он говорил о маме. Просто так. Как о человеке, который есть в его жизни и которому не всё равно.

Я молчал.

Я всегда молчу, когда речь заходит о родителях.

      Но Кадзуха не лез. Он не спрашивал: «А у тебя?», «А твои?», «А почему ты не рассказываешь?». Он просто говорил о своём, а я слушал. И почему-то это было... нормально.

Ладно.

Может быть, общение с ним не такое уж и занудное, как казалось на первый взгляд.

По крайней мере, с ним достаточно интересно общаться.

По крайней мере, мне не хочется вырвать себе уши, когда он открывает рот.

      По крайней мере... когда он замолкает, я замечаю эту тишину. И она мне не нравится. Это что-то новенькое. Раньше я обожал тишину. Теперь она кажется пустой.

Потому что раньше в ней был только я. А теперь... теперь я почему-то жду, что в ней появится его голос.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не об этом думать собирался.

Я вообще не собирался об этом думать.

---

В тот день всё пошло наперекосяк с самого утра

      Я не выспался. Вообще. Ноль часов сна. Ну, может, минут двадцать, но они не считаются. Я лежал в темноте и смотрел в потолок, а в голове крутился какой-то мусор. Школьный. Домашний. Кусочки фраз, которые сказала учительница на прошлом уроке. Тени за окном. Красная прядь. Глупое имя. Глупый голос.

Короче, я пришёл в школу злым.

      Не обычным своим «отвалите все» злым. А такой глубокой, подкожной злостью, которая не ищет выхода, потому что выхода у неё нет. Она просто сидит внутри и грызёт.

Кадзуха ждал у двери, как всегда.

— Доброе утро, Скара! — сказал он.

Я прошёл мимо, не поздоровавшись. Даже не посмотрел в его сторону.

— Скара? — он пошёл за мной. — Что-то случилось?       Ничего не случилось. Случилось всё. Случилась моя жизнь, которая меня бесит. Случилась бессонница. Случилось осознание того, что я, кажется, привык к этому дураку. И это осознание бесило больше всего. — Отстань, — бросил я через плечо.

Он отстал. На минуту.

Потом догнал и пошёл рядом.

      Так мы и дошли до класса. Я — молча и хмуро. Он — рядом, тоже молча, но с этим своим выражением лица, которое я уже научился читать. Он не обиделся. Он просто ждал. Всегда ждал. Как пёс, который знает, что хозяин вернётся, даже если сейчас его прогнали.

Я ненавижу собак.

Но почему-то не ненавидел его.

---

Литература. Опять.

      Учительница вошла в класс с таким видом, будто мы все ей должны крупную сумму и не отдаём. Она окинула взглядом ряды, задержалась на мне чуть дольше, чем на других, и я сразу понял: сегодня будет весело. — Скарамучча, — сказала она. Не поздоровалась, не спросила, как дела. Сразу по имени. Потому что я — её любимая мишень. — Пересказ наизусть. Ты готовился?

Я не готовился.

Я вообще не готовлюсь к литературе. Потому что какой смысл? Я могу выучить слово в слово, но она всё равно найдёт, к чему придраться. Она не слушает меня. Она слушает своё желание унизить. И сегодня оно, судя по всему, было особенно сильным. — Нет, — сказал я. Не «нет, извините», не «нет, к сожалению». Просто «нет». Потому что извиняться мне не за что, а сожалеть я не умею.

Она усмехнулась. Эта усмешка — как удар хлыстом.

— Как всегда. Два. Садись.

Я сел.

      Она не спросила, хочу ли я попробовать. Не дала шанса. Сразу два. Потому что для неё я — двоечник. Потому что она уже решила. Потому что если она меня ненавидит, значит, я правда этого заслуживаю.

Глупый.

Беспомощный.

      Слова заедали в голове, как заевшая пластинка. Я смотрел в парту и ненавидел её. Ненавидел эту женщину. Ненавидел литературу. Ненавидел себя за то, что мне плевать, хотя должно быть не плевать.

Два.

Не в первый раз. Не в последний.

Какая разница?

---

Кадзуха молчал весь урок.

      Я заметил это только на середине. Обычно он что-то шептал, рисовал на полях, передавал мне записки (на которые я никогда не отвечал). Сегодня он сидел тихо, как мышка. И смотрел на меня.

Не осуждающе. Не жалостливо. Просто... внимательно.

— Чего уставился? — прошипел я.

Он покачал головой.

— Ничего.

И отвернулся.

      Это было странно. Непривычно. Он всегда лез с расспросами, с поддержкой, с дурацким «всё будет хорошо». А тут — ничего. Просто тишина.

Я не понимал, что мне с этой тишиной делать.

---

После звонка я собирался уйти.

      Схватить рюкзак, вылететь из класса, забыть эту двойку, забыть её лицо, забыть, что я вообще существую.

Но учительница остановила меня.

— Скарамучча, останься.

Я замер.

      Класс опустел. Кто-то ушёл на обед, кто-то в другой кабинет. Кадзуха тоже встал, но не вышел. Он сел на парту сзади и сделал вид, что что-то ищет в рюкзаке.

Учительница посмотрела на него, потом на меня.

— Два — это не приговор, — сказала она. — Но если ты не начнёшь стараться, ты так и останешься на второй год.

На второй год.

      Она угрожала мне этим каждый месяц. Как будто я боялся. Как будто остаться на второй год — это не самое лучшее, что может случиться. Ещё год не ходить в эту школу? Ещё год делать вид, что мне что-то нужно? Ещё год в спокойствии? Звучит как рай.

Я молчал.

Она вздохнула, как будто я — её самый тяжёлый крест.

— Перескажешь завтра. Если не выучишь — вызову родителей.

Родителей.

      Она знала, куда бить. Знала, что у меня нет родителей в том смысле, в котором она это говорит. Но ей было всё равно. Родители — это рычаг. Для всех. А то, что у меня нет нормальных родителей, — моя проблема. — Хорошо, — сказал я сквозь зубы.

---

Она ушла.

      Хлопок двери прозвучал как выстрел. Тихий, приглушённый, но я вздрогнул. Не потому что испугался. Просто напряжение внутри достигло той точки, где любое движение, любой звук отзывается во всём теле.       Её шаги затихали в коридоре. Сначала громкие, уверенные, хозяйские. Потом всё тише. Потом их поглотила пустота.

Остались только я и тишина.

Нет.

Не только я.

---

В классе остались только я и Кадзуха.

      Я краем глаза заметил, что он так и сидит на задней парте. Не ушёл. Не сделал вид, что ему нужно срочно на обед. Не последовал примеру остальных, которые разбежались, едва прозвенел звонок.

Он просто сидел.

И смотрел на меня.

      Я не оборачивался. Не хотел видеть его лицо. Не хотел читать в его глазах ни жалость, ни сочувствие, ни то самое дурацкое «всё будет хорошо», от которого хочется бить стены.

Я стоял у доски.

      Доски, на которой ещё оставались следы вчерашнего урока. Клочки мела на полу. Какая-то забытая тряпка на подоконнике. Кабинет опустел, но всё ещё хранил отголоски голосов, смеха, шепота.

Чужого смеха.

Чужого шепота.

Я стоял и смотрел на дверь, за которой скрылась эта женщина.

---

Внутри всё кипело.

      Не от обиды. Обида — это для тех, кто верит, что с ними поступили несправедливо. А я давно не верю в справедливость. Её нет. Было бы глупо обижаться на отсутствие того, чего никогда не существовало.       Не от злости. Злость — это топливо, которое быстро сгорает. А то, что у меня внутри, горело долго и ровно, как газ в плите. Ни пламени, ни тепла. Только кислый запах и ощущение, что задыхаешься.

От бессилия.

      От того, что я не могу ей ответить. Не могу сказать: «Слушайте, вы несправедливы». Потому что она не слушает. Она слышит только себя. А если бы и услышала — ей было бы всё равно. У неё есть власть. У меня её нет.

От того, что она права.

Это самое мерзкое.

      Она права — я не учу. Я не открываю учебники. Я не делаю домашние задания. Я прихожу в школу, отсиживаю штаны и ухожу. И она права, когда говорит, что я никчёмный ученик.

Но она не права в том, что это моя вина.

В том смысле, в каком она это говорит.

Она думает, что мне лень. Что я просто не хочу. Что я могу, но не стараюсь.

А я не могу.

      Не потому что глупый. Не потому что беспомощный. А потому что зачем? Зачем стараться, если всё равно не поверят? Зачем учить, если на пересказе всё равно найдут, к чему придраться? Зачем доказывать, что ты чего-то стоишь, если уже решили, что ты — ноль?

И от того, что даже если начну учить — она всё равно не поверит.

Не поверит.

Никогда.

      Потому что для неё я — тот самый. Тот, кого можно унижать. Тот, кто не даст сдачи. Тот, чьи оценки не важны, потому что он всё равно ничего не добьётся.       Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Боль отвлекает. Боль не даёт провалиться в эту чёрную дыру, которая разверзлась у меня в груди. — Скара, — тихо сказал Кадзуха. — Уйди, — ответил я.       Голос прозвучал глухо. Чужим. Будто говорил не я, а кто-то другой, кто поселился внутри и теперь просил, требовал, умолял: оставьте меня одного, дайте мне сдохнуть в покое, не смотрите на меня, я не хочу, чтобы меня видели таким.

Уйди.

Два слога.

      В них поместилось всё: «убирайся», «оставь меня в покое», «не лезь», «я не просил», «ты мне не нужен», «никто мне не нужен».

Уйди.

Пожалуйста.

      Последнее слово я не произнёс. Я никогда не говорю «пожалуйста». Потому что это слово вежливости, а вежливость — это уважение, а уважать мне некого и незачем.

Но оно застряло в горле. Колючее. Мокрое.

Уйди, пожалуйста.

Я не хочу, чтобы ты видел, как у меня трясутся руки. Не хочу, чтобы ты видел, как я не справляюсь. Не хочу, чтобы ты видел меня слабым.

Потому что если ты увидишь меня таким — ты уйдёшь.

Все уходят.

И я не выдержу ещё одного ухода. Не от тебя. Не сейчас. Не тогда, когда я только начал привыкать к тому, что ты есть.

---

Он не ушёл.

      Я ждал звука шагов. Ждал скрипа парты — он вставал. Ждал шороха одежды — он собирал рюкзак. Ждал хлопка двери — он уходил, как все.

Ничего не произошло.

Тишина.

Потом я услышал, как скрипнула парта. Но не та, на которой он сидел. Другая. Ближе.

Он не ушёл. Он встал с места и пошёл ко мне.

---

Он встал с парты, подошёл ко мне и встал рядом. Плечом к плечу.

      Я не смотрел на него. Я смотрел прямо перед собой, на доску, на которой ничего не было написано, но почему-то казалось, что там — вся моя жизнь. Белая. Пустая. Готовая к тому, чтобы кто-то пришёл и написал на ней что-нибудь чёрным мелом.

Кадзуха встал так близко, что я чувствовал его тепло.

      Он не касался меня. Наши плечи не соприкасались. Между нами оставался сантиметр воздуха. Может быть, два. Но этого воздуха было достаточно, чтобы я чувствовал себя так, будто меня накрыли одеялом.       Он стоял рядом. Не спереди, не сзади. Рядом. Как равный. Как тот, кто не смотрит сверху вниз и не заглядывает снизу вверх. Как тот, кто просто есть.       Я чувствовал его дыхание. Тихие, ровные вдохи и выдохи. Он не тяжело дышал. Не запыхался, пока шёл от парты. Он просто дышал. И этот звук — обычный, человеческий — почему-то был громче всех слов, которые он мог бы сказать.

Мы стояли так, наверное, минуту. Или две. Или целую вечность. Я потерял счёт времени.

---

— Ты можешь пересказать, — сказал он. — Я знаю.       Голос тихий. Спокойный. В нём не было этого вечного «всё будет хорошо», от которого хочется выть. В нём была уверенность. Такая твёрдая, что я почти поверил. — Откуда ты знаешь? — спросил я. И сам удивился, что голос не дрожит. Звучит почти нормально. Почти как всегда. — Ты умный, — сказал Кадзуха. — Я видел твои рисунки. Я видел, как ты решаешь задачи, когда думаешь, что никто не смотрит. Ты не тупой. Ты просто...

Он замолчал.

— Что? — спросил я. — Что «просто»?

Он помолчал ещё несколько секунд. Потом тихо сказал:

— Просто тебе лень. Или неинтересно. Но ты можешь.

Лень.

Неинтересно.

Он сказал то же самое, что и учительница. Но почему-то от него эти слова не звучали как обвинение.

      Потому что он не продолжал. Он не сказал «ты мог бы, если бы захотел, но тебе наплевать на всех». Он не сказал «ты просто не стараешься, потому что ты плохой человек». Он просто констатировал факт.

Ты умный. Ты можешь. Ты просто не хочешь прямо сейчас. И это нормально.

Или не нормально. Но ему всё равно.

Потому что он не собирается меня переделывать.

---

Я повернул голову и посмотрел на него.

Впервые за всё время, что мы стояли вот так, плечом к плечу, я посмотрел ему в лицо.

Он не улыбался.

      Впервые за всё время, что я его знал, на его лице не было этой вечной мягкой улыбки. Не было той маски, за которую он прятал всё, что не хотел показывать миру.

Было что-то другое.

Серьёзное.

Почти грустное.

      Его глаза — эти тёплые красные глаза, которые всегда смотрели на меня с каким-то детским восторгом, — сейчас были серьёзными. Взрослыми. В них не было жалости. Не было «бедненький Скарамучча, как ему тяжело». В них было что-то другое.

Понимание?

Сожаление?

      Я не умею читать чужие эмоции. Я вообще не умею читать эмоции. Своих боюсь, а чужие всегда казались мне либо ложью, либо слабостью.       Но в этот момент я подумал: он правда верит в то, что говорит. Он правда думает, что я могу. Не потому что он меня не знает. А потому что он меня знает. Как-то иначе. Глубже. Так, как я сам себя не знаю.

---

— Дай мне шанс, Скарамучча-сан, — сказал он.

Голос тихий. Почти шёпот.

— Я помогу тебе пересказать. Пожалуйста.

---

Сан.

Он добавил «-сан».

Я сначала подумал, что ослышался. Что это моя уставшая голова додумывает то, чего не было.

Но нет. Он сказал именно так.

Скарамучча-сан.

Он говорил это не в первый раз. Я уже слышал от него это обращение. Но тогда — в прошлый раз, я не придал этому значения.

Сейчас — придал.

Он сказал это без иронии. Без насмешки. Без того подкола, которым обычно пользуются, когда хотят показать, что ты важничаешь.

Нет.

Уважительно.

      Так, будто я этого заслуживаю. Будто я — человек, к которому нужно обращаться с уважением. Будто я не какой-то там двоечник и изгой, а личность. Кто-то, кто имеет значение.

Никто никогда не обращался ко мне так.

Никогда.

Я не знал, что ответить.

      Я открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, что-то привычное, что-то, что вернёт нас на привычные рельсы — он болтает, я грублю, он улыбается, я отворачиваюсь.

Но слова застряли в горле.

Я не мог выдать ни одного звука.

      Потому что если бы я сейчас сказал что-то грубое — это было бы ложью. А врать ему, глядя в эти серьёзные, почти грустные глаза, я почему-то не мог.

Я просто кивнул.

Один раз.

Едва заметно.

---

Мы сели за парту.

Мою парту.

      Ту самую, за которой я сидел один всю четверть, пока он не пришёл. Ту самую, на которой я рисовал свои угрюмые рисунки, когда учительница говорила, что я бесполезен. Ту самую, за которую никто никогда не подсаживался добровольно.

Потому что я был для них как будто прокажённый.

Потому что со мной никто не хочет сидеть.

Кроме него.

      Кадзуха сел рядом. Не через парту. Не впереди. Рядом. Так близко, что наши локти почти касались. Он достал учебник из своего рюкзака — потрёпанный, с загнутыми уголками, весь в закладках из старых чеков и стикеров с котиками — и открыл нужную страницу.       Я не смотрел на учебник. Я смотрел на его руки. Пальцы тонкие, аккуратные. Он водил по строчкам, тихо шевеля губами, будто проверял, всё ли помнит.

Потом поднял глаза на меня.

— Слушай, — сказал он. — Просто слушай. А потом повторишь.

Просто слушай.

Не «учи», не «запоминай», не «напрягай свою дурную голову». Просто слушай.

Я слушал.

---

Он читал медленно.

      Не так, как учительница. Та читала быстро, проглатывая слова, будто хотела поскорее закончить и уйти. А он читал так, будто каждое слово имело значение. Будто эти строки были написаны специально для меня, чтобы я их услышал.

С выражением.

Он менял интонацию, делал паузы, иногда останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли я.

Я слушал.

      Он объяснял непонятные слова. Не как учитель — сухо и свысока, — а как человек, который хочет, чтобы ты понял. Которому важно, чтобы до тебя дошло. Не для оценки. А для того, чтобы текст ожил. Чтобы он перестал быть просто набором предложений и стал историей.

Не как учитель.

Как.. друг?

Как человек, который хочет, чтобы ты понял, а не просто запомнил.

---

Я не привык, чтобы кто-то так со мной.

      Я не привык, чтобы мне помогали без условия «ты мне потом». В этом мире ничего не даётся просто так. Всегда есть плата. Деньгами. Временем. Услугой. Предательством.       Я ждал, когда Кадзуха скажет: «Ну что, я тебе помог, а теперь ты сделаешь для меня кое-что».

Он не сказал.

Я ждал, когда он начнёт требовать благодарности. Или внимания. Или хотя бы улыбки в ответ.

Он не начал.

Я ждал, когда он устанет и бросит. Потому что все устают от меня. Все бросают. Рано или поздно. Лучше рано, чем поздно. Меньше больно.

Он не бросил.

Он сидел рядом, читал вслух, объяснял, поправлял, ждал — и не просил ничего взамен.

Я не привык, чтобы кто-то оставался после уроков ради меня.

Не привык, чтобы кто-то считал меня умным.

Не привык, чтобы кто-то смотрел на меня так, будто я — не мусор, не пустое место, а человек.

---

Кадзуха читал.

А я слушал.

      И почему-то эти строки, которые я ненавидел всем сердцем — эти длинные, скучные, до дыр замусоленные отрывки из книг, которые я никогда не читал целиком, — вдруг обрели смысл.

Может быть, потому что он верил в то, что читал.

Может быть, потому что он верил в меня.

Может быть, потому что он читал не для того, чтобы я запомнил и пересказал учительнице. А для того, чтобы я услышал. Понял. Почувствовал.

И я чувствовал.

Я чувствовал, как слова падают в пустоту, которая была внутри меня, и заполняют её. По чуть-чуть. Капля за каплей.

Не полностью.

Но достаточно, чтобы стало легче дышать.

Я не знаю, как это объяснить.

Я не умею говорить красиво.

Но когда он читал — в груди переставало болеть.

---

Когда он закончил, посмотрел на меня.

— Ну что, попробуешь? — спросил он.

Голос тихий. Без напора. Без «ты должен». Просто предложение. Выбор.

Я кивнул.

---

Я попробовал.

У меня получилось не с первого раза.

      Я путался. Перескакивал с одной мысли на другую, терял нить повествования, забывал окончания. Я останавливался на полуслове и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, о чём только что говорил.       Я злился на себя. На свою тупую память, которая отказывалась работать, когда нужно. На свой язык, который заплетался и произносил не те слова. На своё горло, которое сжималось каждый раз, когда я думал, что он сейчас посмотрит на меня с разочарованием.

Он не смотрел с разочарованием.

— Ничего, — говорил он. — Давай ещё раз. С этого места.       Он терпеливо поправлял. Не «нет, ты неправильно понял», а «почти, давай немного иначе». Он подсказывал, когда я застревал на одном месте. Он ждал, когда я собирался с мыслями.

Он ждал.

---

Он ждал.

Всегда ждал.

Я не привык, чтобы кто-то ждал меня. Всегда все торопились. Торопили меня. «Быстрее, ты такой медленный», «торопись, у нас нет времени», «давай уже, хватит думать».

А он ждал.

Сидел рядом, смотрел на меня своими красными глазами и ждал. Не торопил. Не нервничал. Не вздыхал с видом «ну сколько можно».

Он просто ждал.

      И это почему-то было страшнее, чем если бы он начал на меня кричать. Потому что его терпение было бесконечным. А бесконечность пугает. Потому что её нельзя измерить. Нельзя понять, когда она закончится.

Я боялся, что она закончится.

Каждый раз, когда я запинался, я думал: «Всё, сейчас он встанет и уйдёт. Надоело. Устал. Понял, что я безнадёжен».

Он не уходил.

---

Через час я пересказал этот чёртов отрывок почти идеально.

От начала до конца. Без запинок. Без подсказок.

      Я закрыл глаза и просто говорил. И слова лились сами. Не потому что я вызубрил их. А потому что я их понял. Потому что Кадзуха объяснил их так, что они стали частью меня.

Когда я закончил, открыл глаза и посмотрел на него.

Кадзуха улыбался.

      Настоящей улыбкой. Без маски. Без той сладкой фальши, которая была в ней раньше. Улыбался так, будто я только что подарил ему весь мир.

— Я знал, что ты сможешь

---

Я ничего не ответил.

Я не умею принимать комплименты. Не умею говорить «спасибо». Не умею признавать, что кто-то был прав, а я — нет.

Но внутри меня что-то дрогнуло.

Какая-то стена, которую я строил годами, кирпичик за кирпичиком, отгораживаясь от мира, от людей, от боли — эта стена дала трещину.

Маленькую.

Едва заметную.

Но она была.

И я не знал, радоваться этому или бояться.

      Радоваться, потому что через эту трещину проходил свет. Свет, который я давно забыл. Который я думал, что больше никогда не увижу.       Или бояться, потому что через эту трещину могло пройти что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что я не хотел впускать.

Но Кадзуха уже был внутри.

Он пробрался через трещину, которую я сам не заметил, когда она появилась.

И теперь его не выгнать.

---

Одно я знал точно.

Этот день я запомню не из-за двойки.

Не из-за учительницы.

Не из-за её угроз про родителей, которых у меня нет.

Я запомню его из-за того, как он сидел рядом и читал вслух. Из-за того, как он терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями. Из-за того, как он улыбнулся, когда я наконец пересказал этот дурацкий отрывок.

Из-за того, что он не ушёл.

Из-за того, что он остался.

---

Просто потому что я попросил.

Хотя я не просил.

      Я вообще никогда никого ни о чём не прошу. Я не умею просить. Не умею показывать, что мне что-то нужно. Не умею признавать свою слабость.

Но он всё равно остался.

      Может быть, он прочитал это в моих глазах. В том, как я стоял у доски и смотрел на дверь. В том, как мои пальцы сжимались в кулаки. В том, как я дышал — слишком часто, слишком тяжело.

Может быть, ему не нужно было, чтобы я просил.

Может быть, он остаётся просто так.

Без причины.

Без платы.

Без выгоды.

---

Надеюсь, это когда-нибудь закончится.

Теперь я уже не уверен, что хочу, чтобы это заканчивалось.

Это его присутствие. Его голос. Его терпение. Его вера в то, что я могу, даже когда я сам в это не верю.

Я хочу, чтобы он ушёл.

      Потому что если он уйдёт — я развалюсь. А если останется — я развалюсь ещё быстрее, но уже по-другому. Не от боли. От чего-то, что я не умею называть.

Я не хочу к нему привыкать.

Я не хочу зависеть.

Я не хочу, чтобы кто-то был мне нужен.

Но он уже есть.

И он уже нужен.

И я не знаю, что с этим делать.

---

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Почему всё так сложно?

Почему он не может быть просто надоедливым прилипалой, которого я ненавижу?

Почему он должен быть… этим?

Тёплым.

Терпеливым.

Настоящим.

Почему он должен смотреть на меня так, будто я стою чего-то?

Я ничего не стою.

Я — двоечник. Изгой. Человек, которого никто не любит.

Который сам никого не любит.

Никого.

Кроме, может быть...

Нет.

Не додумывай.

Заткнись.

Забудь.

Просто... забудь.

Не сейчас.

Не сегодня.

Сегодня я просто пересказал отрывок из литературы. И он был рядом.

Этого достаточно.

Пока достаточно.