ᝨочка ᜨрикосновения.

Сдать эту гребаную литературу я смог.

Наконец-то!

      Если честно, я до сих пор не понял, как это вообще произошло. Я просто стоял перед этой училкой, открыл рот, и оттуда само поперло. Слова. Правильные. В том самом порядке, с теми дурацкими оборотами, которые она так обожает. Я смотрел на нее и видел, как ее лицо меняется. Сначала это привычное "ну-ну, сейчас ты у меня провалишься". Потом удивление — бровки поднялись, глаза чуть шире. А потом — недовольство. Самое вкусное. Ей не понравилось, что у меня получилось. Она хотела меня уебать. Хотела еще раз назвать меня тупым, беспомощным, ни на что не способным. Но не смогла. Потому что я пересказал.

Идеально.

Слово в слово, сука.

      Она поставила четыре. Четыре, блядь! Я видел, как у нее дернулся глаз, когда она выводила эту цифру в журнале. Это было... приятно. Очень. Как будто я заебашил ей по лицу, только без криков и соплей.       Я вышел из класса, и Кадзуха ждал меня в коридоре. Улыбался. Своей настоящей улыбкой, без всей этой хуйни. — Я же говорил, что ты сможешь, — сказал он.       Я ничего не ответил. Но внутри что-то йокнуло. Теплое. Идиотское. Я сразу задушил это чувство, но оно успело сделать больно.

***

Скоро каникулы!

А это значит — свобода!

Настоящая свобода.

      Не та фальшивая, где нужно ходить в школу, делать вид, что тебе не похер, и терпеть уебанов-учителей, которые тебя ненавидят. Настоящая. Когда можно забыть про будильник. Забыть про форму, про звонки, про уроки. Забыть про людей. Всех нахуй.

Каникулы — это мой личный рай.

Я уже всё спланировал.

      Просыпаюсь в час дня. Иду на кухню, хватаю первую попавшуюся жрачку — чипсы, печенье, остатки вчерашней пиццы — и в комнату. Включаю комп. И всё. На несколько часов. Или на весь день. Задротить в игры. Не выходить из дома. Не видеть ничьих ебал. Не слышать ничьих голосов.

Вот он — идеальный план.

      Сидеть за компом и больше ничего не ебать. Жрать чипсы и задротить в игры. Никаких прогулок. Никаких разговоров. Никакого Кадзухи.       Честно, я вообще не тот человек, который будет гулять. Я больше по тому, чтобы сидеть дома и смотреть телик. Или играть в игры. Или просто лежать на кровати и смотреть в потолок, пока мозг не начнет плавиться. Это называется отдых. Нормальный, правильный отдых для интроверта, который ненавидит всех нахуй.       Единственный мой контакт с людьми — это школа. Без школы я бы вообще не выходил в социум. Да и кому бы от этого было хуже? Мне? Нет. Мне было бы легче. Им? Тоже нет. Им вообще насрать. Они даже не заметили бы, что я исчез.       Я уверен: если я пропаду на две недели каникул, никто не спросит: «А где Скарамучча?» Никто. Ноль человек, блядь.

Кроме...

Кадзухи?

Мысль пришла неожиданно. И застряла, как заноза.

      Он спросит. Он обязательно спросит. Он будет писать, звонить (откуда у него мой номер, нахуй?!), может быть, даже припрется к моему подъезду. Опять. С этой своей улыбкой. С этими дурацкими разговорами.       Я представил его лицо, когда он узнает, что я две недели не собираюсь выходить из дома. Он расстроится? Или обрадуется, что я не буду портить ему настроение?

Второе вряд ли. Он всегда рад меня видеть. И это бесит. И это неправильно. И это пиздец как пугает.

***

Он плохо на меня влияет.

Это факт, и я не собираюсь это отрицать.

      До него я ненавидел всех одинаково ровно. Никого не выделял. Ни к кому не привязывался. Жил в своей тишине и был счастлив, насколько это вообще возможно. А теперь...       Теперь у меня появился этот прилипала, который лезет в мою жизнь, как сорняк. Сначала кажется, что его легко вырвать. А потом понимаешь, что корни уже ушли глубоко в тебя, и если дернуть — вырвешь кусок себя.

Он плохо на меня влияет, потому что я начал меняться.

Я не хочу меняться.

      Мне нравился тот я, который не ждал ничьих сообщений. Не оглядывался в коридоре, проверяя, идет ли кто-то следом. Не ловил себя на мысли «а что бы сказал по этому поводу Кадзуха?».

Блядь.

Я думаю о нем. В свободное время. Добровольно.

Это ненормально.

Это надо прекращать.

***

Но прекратить, конечно же, не получилось.

      Потому что каникулы не наступили. А до них оставалась еще неделя, и в эту неделю случилось то, чего я боялся больше, чем вызова родителей в школу.

Кадзуха решил, что мы должны куда-то пойти.

Вместе.

Не в школе.

Гулять.

На улицу, блядь.

Туда, где есть солнце, люди, шум, жара, запах пота и всё то, что я ненавижу больше жизни.

***

— Ну нееет! — сказал я, когда он подошел ко мне после урока. — Кадзуха, я против. Я нихуя не пойду. — Ска-а-а-ар! — протянул он, как будто мое имя — это конфета, которую нужно медленно рассасывать. — Ну пожалуйста! Я заплачу за тебя! — Ты думаешь, у меня нет денег, чтобы заплатить за себя?! — возмутился я. Не потому что мне было обидно. Просто сам факт того, что он предлагает за меня платить, заставил меня почувствовать себя маленьким. Беспомощным. Опять. Как будто я не могу сам о себе позаботиться.

Кадзуха смутился. Немного. Прикусил губу, опустил глаза.

— Это был предлог, чтобы ты пошел со мной, — признался он. — А так... ну Ска-а-а-ар! Пожалуйста! Пойдем со мной! — Нет. И точка.

Он вздохнул. Глубоко. Так, будто я только что отменил его день рождения.

— Ты же понимаешь, что я не отстану?       Я посмотрел на него. В его глазах горел огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который греет. Упрямый. Теплый. Бесконечный. — Мы закончили этот ненужный разговор, — сказал я и развернулся, чтобы уйти.

Но я знал.

Я знал, что он не отстанет.

***

Он не отставал.

Весь.

Гребанный.

День.

      Он подходил ко мне на переменах. Он сидел за мной на уроках и передавал записки (я не читал, но потом всё равно их забирал). Он ждал меня у выхода из школы. Он шел рядом по коридору, по лестнице, по улице.

Он говорил.

И говорил.

И говорил.

«Скара, ну пожалуйста», «Скара, там очень круто», «Скара, тебе понравится», «Скара, я обещаю, если тебе будет скучно, мы уйдем», «Скара, ты мне должен хотя бы один шанс», «Скара, Скара, Скара».

Кажется, каждый день после знакомства с ним стал пыткой.

Кроме выходных.

      Выходные были священны. Выходные принадлежали только мне. Я включал компьютер, запускал игру, открывал пачку чипсов, наливал газировку — и мир исчезал. Не было школы, учителей, оценок. И не было Кадзухи.

В выходные можно было спокойно рубиться в игры и ничего он не должно было ебать.

      Но теперь даже в выходные я иногда ловил себя на мысли, что мне чего-то не хватает. Как будто где-то должно быть тепло. Слева. Со стороны локтя. Там, где он обычно сидит.

Я отгонял эту мысль.

Она возвращалась.

Я отгонял снова.

Она возвращалась.

***

Он оказался очень упрямым мудаком.

      Я думал, что переупрямлю его. Я вообще считал себя самым упрямым человеком на земле. Я мог молчать часами. Я мог не отвечать на сообщения днями. Я мог игнорировать человека так долго, что он начинал сомневаться в своем существовании.

Но Кадзуха был из другого теста.

      Он не обижался. Не уходил в себя. Не наказывал меня молчанием. Он просто... был. Как погода. Как воздух. Как то, что не зависит от твоего желания.

Я думал: «Ну, сколько он может? Дня три — и отстанет».

Не отстал.

Неделю — и отстанет?

Не отстал.

Две?

Тоже нет.

      Он был как вирус. Который не убивает, а просто живет в тебе, перестраивает твои клетки, меняет твои привычки. И ты даже не замечаешь, как начинаешь дышать иначе, жить иначе.

Но я буду сильнее.

Как бы он ни старался.

Как бы ни уговаривал.

      Как бы ни смотрел на меня этими своими глазищами, от которых хочется провалиться сквозь землю.

P.s.: я не был сильнее. Как обычно.

***

      В тот день погода была — отвратительная. Солнце пекло так, что асфальт плавился. Небо было неестественно синим, без единого облачка. В такую погоду нормальные люди сидят дома, у кондиционера, и не высовываются.

Но Кадзуха решил, что это идеальный день для прогулки.

      Он ждал меня у выхода из школы. Без кепки. Без панамки. Вообще без ничего, что могло бы защитить его от этого пекла. Его светлые волосы почти светились на солнце, а красная прядь выглядела как язык пламени.       Я вышел в своей кепке, которую ненавижу, но без которой летом не выжить. Увидел его. И сразу захотел развернуться и съебаться обратно. — Ска-а-а-ар! — заорал он, как будто мы не виделись сто лет. — Скажи же, просто прекрасная погода! — Я тебя ненавижу, — ответил я, потому что это была чистая правда. В этот момент — абсолютная. — О, а солнце кстати сильно печет! — сказал он, пропуская мою ненависть мимо ушей, как будто это был комплимент. — Повезло тебе, у тебя кепка есть... а у меня вот нету. Жаль! Но ничего страшного!       Он улыбнулся. Искренне. Будто отсутствие кепки в такую жару — это не проблема, а приключение. — Ты сдохнешь в муках, — пообещал я. — От теплового удара. Или от солнечного. Или от того, что я сам тебя придушу. — О, смотри, — сказал он и указал куда-то в сторону. — Лавка с мороженым! Я тут бываю часто, но это ты еще не видел!       Я посмотрел. Обычная лавка. Белая. С зонтиком. Из нее торчала продавщица с лицом, которое уже видело слишком много детей. — Ты слышишь меня вообще? — спросил я. — Сдохни. — Ооо, — протянул он, и его глаза загорелись. — Погнали на аттракционы?! Я заплачу! Пошли быстрее!!

Аттракционы.

Он хотел вести меня на аттракционы.

      Туда, где много людей. Где дети орут. Где музыка играет так громко, что закладывает уши. Где нужно стоять в очередях. Где всё липкое от сладкой ваты.

Аттракционы.

Это был мой личный ад.

Но почему-то, глядя на его сияющее лицо, я не смог сказать «нет».

Я сказал: — Только одно мороженое. И никаких аттракционов.

— Два! — возразил он. — Одно. — Полтора! — Одно, Кадзуха. Иначе я ухожу.       Он сдался. Купил два мороженых — себе и мне. Мы сели на скамейку в тени дерева, и я впервые за долгое время просто... сидел. На улице. Не убегал. Не прятался. Сидел рядом с ним, жрал дурацкое мороженое, которое капало на пальцы, и слушал, как он рассказывает про то, как в детстве уронил такое же на новые джинсы и мама ругалась, но потом смеялась.

Я не слушал. То есть слушал, конечно, но не признавался себе в этом.

      Мы просидели так час. Потом два. Потом он всё-таки утащил меня на карусель — ту самую, с лошадками, для пятилеток. Я чувствовал себя полным идиотом. Я сидел на пластиковой лошадке, сжимал липкие от мороженого руки и смотрел на Кадзуху, который сидел на соседней и улыбался так, будто исполнялась его главная мечта.

И в этот момент я понял: я не злюсь.

Совсем.

Совершенно.

Это было страшно.

И бесило.

***

День они провели хорошо.

Даже я.

Но я об этом никогда не признаюсь.

Никогда.

Если спросите — я ничего не говорил. Меня там не было. Это был не я. Это был мой злой двойник, который почему-то согласился есть мороженое и кататься на каруселях. Настоящий я сидел дома и задротил в игры.

Да.

Именно так всё и было. И точка.

***

А потом это начало происходить снова.

И снова.

И снова.

      Он приходил ко мне после школы. Или ждал у выхода. Или писал сообщения (я так и не понял, откуда у него мой номер, и предпочел не спрашивать, потому что ответ мне бы не понравился). «Скара, пойдем в парк?», «Скара, сегодня в кино новый фильм, говорят, ужасы!», «Скара, я нашел место, где делают лучший кофе в городе», «Скара, сегодня просто невероятный закат, надо смотреть с набережной».

Я отказывался.

Часто.

Почти всегда.

      Но иногда — иногда, когда он смотрел на меня особенно настойчиво, когда в его голосе появлялась та нотка, которую я не мог игнорировать, когда он говорил «пожалуйста» и я слышал в этом слове не вежливость, а мольбу — иногда я соглашался.

И мы шли.

В парк. В кино. В кофейню. На набережную.

И каждый раз я не жалел.

      Каждый раз, когда мы возвращались, и я заходил в свою пустую квартиру, включал комп, садился в кресло — внутри было тепло. Не от прогулки. От того, что он был рядом. От того, что он смеялся. От того, что он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Я не признавался себе в этом.

Но тепло было.

***

Со временем мы стали гулять всё чаще.

Чаще.

И чаще.

      Сначала одна прогулка в неделю. Потом две. Потом три. Потом я перестал считать. Потому что если считать — значит, признавать, что это происходит. А признавать я не хотел.       Я так же играл в игры. Часами. Иногда ночами. Я сидел за компом, рубился в свои дурацкие шутеры, строил базы, уничтожал врагов. Это был мой мир. Мой безопасный мир, где я контролировал всё. Где не было неожиданностей. Где не было Кадзухи.

Но теперь еще и гулял.

График смешался в кучу.

      Я просыпался, включал комп, играл пару часов, потом получал сообщение («Скараааа! сегодня будет офигенно!»), вздыхал, одевался и выходил на улицу. Туда, где есть солнце, ветер, люди, шум. Туда, где есть он.

Возвращался — и снова за комп. До ночи. Или до следующего сообщения.

      Это было странное существование. Наполовину в цифровом мире, наполовину — в реальном. Раньше я ненавидел реальный мир. Теперь я терпел его. Потому что в нем был Кадзуха.

***

Я стал замечать, что жду.

Не признаюсь. Никогда. Но жду.

Его сообщений. Его голоса в коридоре. Его лица у выхода.

      Это отвратительно. Я ненавижу ждать. Я ненавижу зависеть от кого-то. Я ненавижу, что мое настроение теперь связано с тем, написал он сегодня или нет.       Если он пишет — я злюсь, но внутри что-то переворачивается с облегчением. Если не пишет — я злюсь еще сильнее, потому что начинаю думать: где он? с кем? почему не мне?

Блядь.

Я ревную.

      Я, который никогда никому не завидовал, потому что мне было насрать на всех, — я ревную его к тем, кто проводит с ним время, пока я сижу дома.

Это ненормально.

Это надо прекращать.

      Но каждый раз, когда я решаю, что завтра не пойду гулять, он пишет: «Скара, я соскучился!» — и я сдаюсь, как последний идиот.

***

Вот так и прошли каникулы.

Не так, как я планировал.

Не «сидеть за компом и ничего не ебать».

А «сидеть за компом, а потом идти гулять с Кадзухой».

Я не выспался. Я устал. Я потратил кучу денег на мороженое и кофе.

Но...

Я не жалею.

Не скажу это вслух. Никогда. Но если честно... эти прогулки были не самыми плохими моментами в моей жизни.

Они были... хорошими.

Даже не так.

Они были теплыми.

Как он.

Как его улыбка.

Как его голос, когда он говорит: «Скара, пойдем?»

Я ненавижу его за это.

Но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Блядь.