Amor Fati: Гниль и Сияние

Мелкий, как костяная пыль, дождь сеял над окраинами уже вторую неделю. Здесь, где Висла изгибалась серым червем, Польша казалась забытым черновиком, бетонные скелеты недостроенных складов, ржавые баржи и заросли облепихи, колючие и злые. — Да сука, Мачей, отвали! — Камиль ржал, уворачиваясь от летящего в него подзатыльника. — Сам отвали, тормоз! — Мачей, долговязый парень в затасканном худи, толкнул друга плечом. — Кто последний до моста, тот за пивом идет, поняли? Они неслись по бетонным плитам, мимо скелетов заброшенных складов, перепрыгивая через лужи, в которых радужными пятнами переливался мазут. Воздух пах озоном, дешевыми сигаретами и предчувствием грозы. — Эй, дебилы, стойте! — Лукаш, самый младший и нескладный, зацепился шнурком за какой-то арматурный штырь и с коротким матерным возгласом полетел кубарем в густые заросли облепихи. — О, первый пошел! — загыгыкал Мачей, останавливаясь у края насыпи. — Живой там, калека? — Да пошел ты… — донеслось из кустов. Лукаш кряхтел, выбираясь из колючих веток. — Я тут на какую-то херню наебнулся. Жесткая, падла. Парни спустились к нему, подсвечивая путь экранами телефонов. Лукаш сидел на корточках, вытягивая из месива гнилых листьев и битого стекла что-то синее. — Ебать… Сумка! — Мачей присвистнул. — Глянь, спортивная. Может, там бабло? Или ствол? — Или расчлененка, — мрачно пошутил Камиль, сплевывая в сторону. — Пацаны, я серьезно, давайте не будем трогать. Вдруг там реально жмурик или закладка какая. Но Лукаш уже вцепился в молнию. Металл подался с мучительным, ржавым скрежетом. Группа подростков, как стайка ворон вокруг золотой побрякушки, сгрудилась над находкой. В нос ударил тяжелый, душный запах, прелая ткань, плесень и резкий, химический дух старого пластика. — Что там? — Камиль заглянул через плечо. — Кассеты… — Лукаш вытащил одну, MiniDV. — Охренеть, их тут десятки. Гляньте, всё исписано вручную. "Таинство", "Польская месть"… Что за херь? — Какой-то старый порно-архив извращенца, — Мачей разочарованно пнул ногой сумку. — Пошли отсюда, ловить тут нечего. — Нет, погодите, — Лукаш провел пальцем по выцветшему маркеру на подкассетнике. Почерк был странным, дерганым, лихорадочным, но в нем чувствовалась какая-то пугающая дисциплина. — Я это заберу. — Нахрена тебе этот мусор? — Камиль недоуменно вскинул брови. — Не знаю. Просто… — Лукаш посмотрел на сумку. Она выглядела как инородное тело, выброшенное на берег рекой забвения. — Я хочу это изучить. У бати в гараже старый видик был и переходник под камеру. Дома Лукаш заперся в комнате. На столе, среди учебников и пустых банок из-под энергетика, лежали кассеты, как куски разбитого зеркала. Он провозился с проводами около часа, пока старый телевизор наконец не отозвался хриплым шипением. Вставив кассету, на которой стояла самая поздняя дата, он замер. Экран вспыхнул электрическим снегом. Зернистое, серое изображение прыгало, пока из цифровой сукровицы не проступило лицо. Лукаш почувствовал, как во рту пересохло. Это был рыжий мужчина. Его кожа в свете прожектора казалась почти прозрачной, а глаза, подбитые тенями бессонных ночей, горели тем фанатичным огнем, от которого хочется забиться под кровать. Он дышал прямо в микрофон, свистящий, мокрый звук заполнил комнату, вытесняя привычные звуки ночного города. — Вы видите разницу? — прохрипел мужчина. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. Камера в его руках качнулась и медленно, почти любовно, поползла в сторону. Объектив сфокусировался на бетонном парапете под мостом. Лукаш затаил дыхание. Там лежало тело. Высокий мужчина в промокшем черном пальто. Он был мертв уже несколько дней, трупное окоченение превратило его в застывшую, ломаную статую. Темные каштановые волосы хлестали по безжизненному лицу, а широко открытые голубые глаза, подернутые мутной пленкой, отражали серое небо. Войцех подошел ближе. Камера заглянула прямо в лицо мертвеца, фиксируя каждую деталь, застывшую каплю воды на реснице, синеву губ, жуткое спокойствие смерти. — Мартин… — прошептал мужчина за кадром с такой нежностью, что Лукаша прошиб холодный пот. — Теперь он чистый свет. Конец пленки. Лукаш сидел неподвижно, оцепенев, а в ушах всё еще стоял этот хриплый, почти интимный шепот поляка. Экран телевизора горел ровным серым светом, заливая комнату мертвенным сиянием, в котором пылинки танцевали свой медленный танец. Парень чувствовал, как по спине медленно стекает капля холодного пота. Это не было кино. Он видел достаточно дерьма в интернете, фейковые снафф-видео, грим, дешевые пугалки. Но здесь... В этой зернистости, в том, как ветер трепал волосы мертвеца, в том, как камера почти нежно скользнула по остекленевшим голубым глазам Мартина, была невыносимая, тошнотворная подлинность. Мартин на экране не играл смерть. Он был ею. Пустой оболочкой, из которой какой-то безумец решил сделать свой последний шедевр. Лукаша затрясло. В голове пульсировал дикий, животный импульс, выключить всё, выкинуть кассеты в окно, сжечь сумку и забыть этот вечер как страшный сон. Но рука, потянувшаяся к кнопке Power, замерла в сантиметре от панели. Вместо того чтобы выключить видик, он медленно перевел взгляд на кровать, где горой лежали остальные кассеты. Черный пластик тускло поблескивал. Каждая коробка была как улика, как фрагмент чужого, разорванного на куски разума. — Пиздец... — выдохнул он в пустоту комнаты, и собственный голос показался ему чужим. Он снова открыл сумку. На самом дне, под ворохом проводов, его пальцы нащупали что-то бумажное. Это был старый буклет кинофестиваля, помятый, с пятнами от кофе. На обложке, среди списка новых имен, он увидел фамилию, Wojciech Mickiewicz. А рядом, на полях, тем же самым дерганым почерком было выведено: "Я нашел Его. Он сияет в своей гнили. Мы начинаем". В этот момент в Лукаше что-то щелкнуло. Страх никуда не делся, он просто трансформировался в тяжелое, свинцовое любопытство. Это был тот самый навязчивый интерес, о котором он в шутку говорил парням, но теперь это было похоже на болезнь. Он чувствовал себя археологом, который раскопал не могилу, а открыл дверь в ад и теперь не может не заглянуть внутрь. Он достал из сумки кассету с надписью "Таинство I". Его пальцы дрожали, когда он вставлял её в приемник. — Кто вы такие, блядь? — прошептал он, подаваясь вперед, почти вплотную к экрану. Этой ночью он не выключил свет. Он сидел в темноте, подсвеченный лишь мерцанием кинескопа, фиксируя в блокноте каждое имя, каждую локацию, каждое слово. Он начал восстанавливать их маршрут, от ярких огней фестиваля, где высокий красавец-немец еще твердо стоял на ногах, до того самого грязного подвала, где его хромота стала частью сценария. Лукаш еще не знал, что через неделю он создаст первый тред на 4chan в разделе /x/, приложив к нему скриншот с мертвым Мартином. Он не знал, что станет одержимым исследователем, который потратит годы, пытаясь найти тот самый дом, который уже давно снесли. Сейчас он просто смотрел. Смотрел, как рыжий режиссер впервые пожимает руку своему будущему богу. И в отражении экрана глаза Лукаша горели тем же нездоровым блеском, что и глаза Войцеха Мицкевича десять лет назад.