Чужое солнце

В малой палате окно выходило на восток, и в это утро свет в нём был ровным, серым, без того лезвия, к которому Конрад успел привыкнуть за прошедшую неделю. Видимо, шла туча. На столе у фон Грюнау лежали две раскрытые ведомости, по краю одной из них стояла глиняная кружка, и поднимавшийся от неё пар был такой жидкий, что отвар наверняка уже не грел руки. Сам бургграф был у окна, стоял спиной, ладонью прижав к стеклу место, где была трещина, и смотрел во двор. — Бертольд, — сказал Конрад. Фон Грюнау обернулся не сразу: кончил досматривать что-то за окном, и только потом отошёл от стекла. — Конрад. Доброе утро. Я уже думал, ты сегодня в палату не зайдёшь, — он усмехнулся коротко, без веселья. — Садись. Я тут пытался свести две ведомости, у которых нет ни одной общей строки, и почти убедил себя, что в этом виновата бумага. — С картой я пришёл, — сказал Конрад, оставаясь стоять. — Если можно, бумагу сейчас отложим. — Бумагу мы с тобой откладываем уже неделю. Откладывай. Конрад положил на стол сложенный вчетверо лист, старую штирландскую карту округи, ту, что висела у него над столом эти семь лет; края её были тёмные от пальцев, и в углу темнела старая клякса, которую он много раз пытался стереть и не стёр. На полях, новыми чернилами, было приписано несколько строк его собственной рукой. Фон Грюнау сел, развернул лист, разгладил по углам ладонью, чтобы не сворачивался. Кружку отодвинул в сторону, не глядя. — Так, — сказал он. — Хорошо, что хоть твоя цела. Моя осталась лежать у меня в верхнем ящике, и я её, признаюсь, с того утра не доставал. Не было сил смотреть. — Я свою тоже не сразу достал. — Но достал. Покажи, что приколол. Конрад наклонился над картой, провёл пальцем по правому полю, туда, где старая бумага обрывалась пустотой; там, где раньше за обрезом подразумевалась дорога на Альтрингенский лес, а дальше всё то, чего больше не было. На пустом краю новыми чернилами стояли три пометки: кружок с косой чертой и подпись «Махакам»; чуть южнее ещё кружок — «Лирия»; между ними узкая лента — «Дискена». — Это всё с его слов, — сказал Конрад. — Без проверки, без расстояний, без сторон света — только порядок. Махакам он показывал левее, Лирию ниже, Дискену между. Точнее у меня пока нет, и приколоть его слова к моей бумаге надо было хоть как, иначе они у меня в голове так и плавали бы по отдельности. Фон Грюнау хмыкнул. — Хоть как — это уже немало. У меня и того нет, у меня в голове они до сих пор лежат тремя словами, как ты вчера в записке прислал. — Он положил ладонь на пустое поле, накрыл новые чернила. — Но смотрю, ты пришёл не за тем, чтобы мне это показать. Не из-за Махакама же ты собрался ко мне с утра пораньше. — Не из-за Махакама. — Ну? Конрад вернул палец с поля карты к центру и упёр его в то место, где знакомая ему линия восточной границы Штирланда обрывалась. — Я еду сюда, — сказал он. — По старой границе. И за неё. Фон Грюнау смотрел не на палец, а на Конрада. Долго смотрел. Потом сел поудобнее, и Конрад понял, что разговор у них теперь начался по-настоящему. — Сильвания, — сказал бургграф. — Сильвания. Та её часть, которая нам теперь лежит у самого носа. — Я знал, что ты придёшь с этим, Конрад. Я только думал — ты придёшь чуть позже. Через дня три. Не сегодня. — Я и сам думал через три. Но за ночь у меня внутри что-то сошлось, и я понял, что три дня — это уже разговор после распоряжения, а не до. Поэтому я с утра. — Объясняй. Конрад выпрямился над картой. Где-то во дворе наполняли водой кадушку, и струя из деревянного желоба ровно била по доскам. Звук был такой обычный, такой будний, что в этой палате, над этой картой, он звучал почти грубо. — Лоренц у графа будет на четвёртый день, — сказал Конрад. — На пятый граф соберёт совет, потому что без совета он такое решение принять не сможет, и я бы на его месте тоже не принял. На шестой — седьмой день обратный гонец, на десятый — у нас распоряжение. И в этом распоряжении будет одно из двух: либо посылать разведку, либо ждать. Если посылать — окажется, что я сам должен был её послать ещё неделю назад. Если ждать — то нам в это ожидание не сидеть всё равно, потому что граница у нас за восточным валом теперь одна, и она лежит у нас, как ты сказал, у самого носа, и каждый день, что мы её не видим, она нам набегает в долг. — Каждый день в долг, — повторил фон Грюнау, тихо, пробуя слово на зуб. — Это ты хорошо сказал. — Я не сказал, я подумал. — Ну, подумал. Дальше. — Двадцать пять человек, конных. Бренна беру с собой. Альбрехту оставляю роту, при нём — Хольт. Гарнизон сядет на полуторную смену, ночь возьмёт городское ополчение — у Геральда там староста толковый, я с ним договорюсь сегодня же. Срок — неделя; десять дней, если погода падёт и нам придётся ждать дороги. Дольше я там сидеть не намерен, и тебе тут хвоста этой длины не оставлю. Фон Грюнау слушал ровно, без пометок. Когда Конрад замолчал, он не сразу заговорил, постоял немного над картой. — Зачем, Конрад, — сказал он наконец. Конрад тоже помолчал. — Затем, что у нас за восточным валом теперь только она, — сказал он. — Не Талабекланд за лесом, не дорога на Альтдорф через Стирмонт, не три направления, по которым раньше могло прийти что-то живое или мёртвое. Одно. А мы её знаем ровно настолько, чтобы понимать, что мы её должны увидеть. И если она там осталась такая, какая была, — это одно, и нам с этим жить, как мы жили. Если она стала другая — это другое, и тогда тем более нельзя сидеть и ждать, пока она нам её сама покажет, потому что показывает она такие вещи всегда не вовремя и не теми, кого жалко. — Не теми, кого жалко, — повторил фон Грюнау. — Знаешь, я в эти дни всё думал, кто из нас первым про неё заговорит. Я думал — я. У меня даже черновик был, я тебе вчера хотел зайти. А заговорил ты. Это правильно, у тебя на это полномочий больше. Но я хочу, чтоб ты понимал — ты идёшь не один. Я тут не остаюсь в стороне. — Я и не считал, что один. — Это видно. Иначе ты бы пришёл не с картой, а с готовым уходом. Фон Грюнау снова разгладил угол листа. — Маршрут, — сказал он. — С какой стороны заходишь? — С севера. По открытой земле, верст на пять-шесть, пока не упрёмся в первый их предел. На юге у них сразу лес, в лес я без проводника не пойду, и Гримсби, прежде чем ты спросишь, в их лесу не был никогда — он мне сам в первый же день сказал. Так что лес у них пока остаётся ихний. — Гримсби, значит, едет с тобой. — Едет. — Хорошо. Я бы тебе его и без просьбы навязал, но раз ты сам — мне легче. — А я думал, мне его уговаривать придётся. — Уговаривай его сам, я в это не лезу. Ему дай слово, что вернёшь, и он у тебя поедет. Краснолюды слову верны, я это от них в Альтдорфе ещё помню. — Фон Грюнау тронул карту пальцем сразу в двух местах, как будто что-то измерил. — В деревнях ищешь? — В деревнях. — Конрад прошёлся пальцем по четырём точкам, имена которых он знал издавна, слышал все эти годы у себя на стене и говорил вслух не задумываясь. — Гёррен — ближе всех к нам, начнём с неё. Бирхен и Альт-Штойб — в полудне пути за Гёрреном, одна севернее, другая южнее. Мютцель — у самого восточного края, под холмами. Четыре. Фон Грюнау не сразу ответил. Конрад почувствовал паузу до того, как услышал. — А пятой ты не помнишь, — сказал бургграф. Конрад поднял глаза. — Их было четыре. — Их было четыре лет двенадцать назад, — сказал фон Грюнау, и голос у него был ровный, без нажима. — С тех пор у Гёррена шесть дворов выселились на полуночь и сидят там отдельно. Кляйн-Гёррен называется. Мне писали об этом в позапрошлую зиму, староста гёрренский писал, через нашего же Геральда. Я ему ещё ответ давал. Так что пятая есть, и она у меня на бумаге, и в твою карту мы её сейчас впишем. Он взял со стола перо, окунул, и в стороне от четырёх старых пометок, чуть к северу от Гёррена, поставил пятый кружок. Сделал это медленно. Конрад смотрел не на перо, а в окно. Двор за окном был серый и в нём ничего не делалось такого, на что стоило бы смотреть. Но он смотрел. — Не помнил, — сказал он, когда фон Грюнау убрал перо. — Не должен был помнить, — сказал фон Грюнау. — Ты семь лет на этой стене, у тебя в голове по четверти бургграфства уложено, и держать там ещё чужие шесть дворов — много. Я тебе её сейчас доношу, и больше мы об этом не разговариваем. Он опять разгладил угол карты. Молчал. Не смотрел на Конрада. — Конрад, — сказал он, наконец, всё так же не поднимая глаз. — Я тебя ни о чём не спрашиваю. Я тебя за эти семь лет научился читать ровно настолько, насколько ты дал. У всех нас в этой Империи свои привезённые тени, и у меня, между прочим, тоже одна есть, по которой ты не спрашивал, и я тебе за это благодарен. Я только хочу, чтобы ты, когда смотришь на ту сторону, помнил вот что: у неё за эти двенадцать лет тоже могло появиться что-то, чего ни на одной карте ещё нет. Как у нашего Гёррена. Тебе она будет казаться знакомой. А она тебе уже не вся знакомая. Запомнишь? — Запомню. — Хорошо. Он наконец поднял глаза. — Башня, — сказал он. — Что с башней? — Башню обхожу. На лигу не приближаюсь. — Почему? — Потому что в башне сидит хозяин, и хозяина мы не трогаем, пока он не трогает нас. У меня двадцать пять конных и четыре телеги, я не та сила, которой берут башни, и я не та сила, которую посылают, чтобы её разворошить и потом за неделю спрятать всё бургграфство по подвалам. — Это мне подходит, — сказал фон Грюнау. — Я бы тебя на меньшем разрешении и не отпустил. — Он помолчал. — Если хозяин подаст знак — какой угодно: знамёна, вестника, дым, — ты на знак отвечаешь, но из-под лиги не выходишь. Ниже лиги ко мне не возвращаются. — Не выйду. — Хорошо. Фон Грюнау потянулся к кружке, отпил, поморщился: отвар совсем остыл. Поставил обратно. — Когда выходишь? — Послезавтра, на рассвете. Завтра весь день — сборы. Двух лошадей надо перековать у Маркваса, обоз небольшой, четыре телеги: провиант на семь дней, фураж на шесть, остатки на местные деревни — соль, гвозди, нитки, чем платить, если придётся платить. — Платить будешь штирландским серебром? — А чем ещё. — Они его, может, у себя не знают. Деньги у них могут быть другие. — Деньги у них могут быть другие, — согласился Конрад. — Но соль и гвозди везде одни и те же. Серебро я везу на случай, если у них окажутся свои монеты и они захотят, чтобы я их понял. На вес можно сойтись о чём угодно. — Резонно. — Фон Грюнау кивнул. — Священник нужен? — Не вижу, зачем. Без священника на разведку я ни разу не ездил, и так привык, что без него. — Геральд напросится. Он у меня вчера был, спрашивал, не пора ли тебе с ним сесть и поговорить про сторону, на которую ты собирался ещё до того, как ты собрался. У него на это нюх. — Если напросится — возьму. Но в обозе, не в строю. — Это его устроит. Он не из тех, кто рвётся в строй. Фон Грюнау снова отвёл взгляд к окну. На стекле появилась первая капля, мелкая, неуверенная; за ней сразу вторая, чуть погуще. — Лоренц тебя на маршруте не догонит, — сказал он. — Он пойдёт по тракту, ты — по холмам, у вас не будет общей версты. Я гонца с его распоряжением пошлю следом, как только получу. Догонит он тебя, скорее всего, на возвращении. — Пусть догонит, — сказал Конрад. — К тому времени мне будет, что ему сказать в ответ. — Будет — хорошо. Не будет — тоже скажешь. Конрад выпрямился над картой, постоял немного, потом сложил её обратно вчетверо, как лежала. Фон Грюнау следил за его руками, не вмешиваясь. — Бертольд, — сказал Конрад. — Да. — Если я не вернусь — рота Альбрехту. С Альбрехтом — Хольт; Хольта без Альбрехта на роту не сажай, он сам не сядет. Письмо у меня вчера написано, лежит у тебя в нижнем ящике, в кожаном; там всё, что надо, без подробностей. — Знаю, — сказал фон Грюнау. — Я его вчера вечером в ящик и положил. Ты мне его в столовой, проходя, в руку сунул, я думал, ты не заметил, что я заметил. — Я заметил, что ты заметил, что я тебе его дал. — И на том стоим. Они оба коротко улыбнулись. Конрад взял карту со стола, сунул за пазуху, пошёл к двери. У двери остановился, не оборачиваясь. — А Гримсби? — Гримсби бери, — сказал фон Грюнау ему в спину. — И вот ещё что, Конрад. Гримсби — это у нас сейчас, считай, единственное живое окно во всё, что лежит у нас на правом поле твоей карты. Семь дней мы в это окно глядели, одну палатную беседу с ним просидели, и одного я его на запад не отпущу, пока он у нас сам всю свою бухгалтерию не досчитает. Так что если он у тебя там, в Сильвании, надумает по дороге свернуть и пойти к своим краснолюдам — ты его поверни обратно. Хоть мулом, хоть верёвкой, но поверни. Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. — Хорошо. Конрад вышел. Конрад поднялся по узкой лестнице во вторую надворную пристройку, туда, где фон Грюнау поселил Бертила в первый же вечер и где тот с тех пор сидел сам, никого к себе не пуская, кроме Бруно, который приходил два раза в день, докладывал про мула и уходил. Дверь была закрыта. Конрад постучал. Подождал. — Войдите, — сказал из-за двери голос, без удивления. Конрад вошёл. Бертил сидел у окна, на низком стуле, который вчера ещё стоял у стола в малой палате; кто-то его сюда перетащил, может сам, может Бруно. На коленях у Бертила лежала раскрытая тетрадь, в которой он, судя по всему, переносил из головы на бумагу свою мысленную бухгалтерию: на одной странице мелким, ровным, неторопливым почерком краснолюдьих букв шёл столбец, на другой странице шли значки и римские цифры. Перо стояло в маленькой чернильнице на подоконнике. Сама чернильница была не штирландская: приземистая, бронзовая, с шероховатой крышечкой. Конрад в первый раз увидел её сейчас, и подумал, что Бертил, должно быть, носит её с собой в мешке. В углу комнаты на полу лежал мешок, собранный, перевязанный, поставленный к стене. Молоток стоял рядом с мешком, рукоятью вверх. — Капитан, — сказал Бертил, не вставая, и кивнул на второй стул у окна. Стул он, видимо, тоже принёс заранее. — Садитесь. Я ждал. — Ждали. — Ждал. — Бертил закрыл тетрадь, положил её рядом с собой на пол, у ножки стула. — Я не дурак, капитан. Я в чужом замке шесть дней. Гость, накормлен, не обижен, на улицу пускают, мул под крышей, молоток при мне. Шестой день у вас тут — суета другая, чем была первый и второй. Бруно сегодня утром сказал, что у Маркваса перековывают двух коней, и при этом такой имел вид, как будто я не должен был услышать. Я услышал. Сложил. — И что сложилось? — Сложилось — куда-то идут. И коней мало, и обоз небольшой, иначе бы Бруно сказал. Двадцать — тридцать человек. Не на сено. На сено в это время года не выходят, сено убрано. И не на хлеб, хлеб не там собирают. — Бертил вынул из кармана трубку, посмотрел на неё, не закурил, положил обратно. — Идут на восток. На юг бы пошла рота, на север — нет границы, на запад — это в свою же землю, такое строем не делают. Значит — на восток. И вы, капитан, поднялись ко мне на эту лестницу с той самой целью, которую я и сложил. Из гостя меня делаете спутником. Конрад помолчал. Потом усмехнулся одним углом рта. — Сложили. — Сложил. — Тогда я вам сэкономлю длинное предисловие. Мы выходим послезавтра на рассвете. Двадцать пять конных. На восток, по старой границе и за неё, неделю, может десять дней. Нам нужны ваши глаза. — Мои глаза. — Ваши. У меня в роте людей, которые умеют смотреть, хватает. Людей, которые умеют смотреть на чужое и не путать его со своим, у меня в роте нет. Ни одного. У вас этого добра — целая жизнь. — У меня жизнь как раз об одной этой добре, — сказал Бертил. — Жизнь старательская. Я смотрю на породу, капитан, не на людей. Я в людях понимаю ровно столько, сколько мне нужно, чтобы они меня не обманули на весах. В тех краях, куда вы собрались, на весах меня обманывать некому. Там, насколько я понимаю с ваших слов и со слов лейтенанта, обманывают на других весах. — На других, — согласился Конрад. — Поэтому я и не зову вас разбираться, кто там кого обманывает. Я зову вас смотреть и говорить мне, чего я не вижу. У меня там, за старой границей, лежат деревни, в которых жили люди. Какие они теперь, эти деревни, — вопрос. Я туда иду первым из всех, кто оттуда вернётся. Если мне в эти деревни войти с моими имперскими глазами и больше ни с чьими, я туда внесу свои имперские предположения, и из этих предположений уже потом будет складываться всё дальнейшее. Я этого хочу избежать. Мне нужен второй взгляд. Ваш не обязан быть верным. Он обязан быть не моим. Бертил долго молчал. Дождь за окном уже шёл, мелкий, ровный, такой, что не было слышно, как он падает, но было видно, как стекают по стеклу косые тонкие струйки. Во дворе, под навесом конюшни, кто-то, может, Бруно, снимал с гвоздя сбрую и относил её куда-то в темноту. — Капитан, — сказал Бертил, не отрывая глаз от окна. — Я в эти ваши деревни не записывался. Я записывался в гости, на сутки, отдохнуть. Это первое. Второе — я в Махакам обещался к свадьбе зятя вернуться, у меня в Махакаме сестра, и сестра меня ждёт. Ждёт уже сейчас, потому что я должен был быть у неё неделю назад. Третье — я не знаю, что у вас там, на восточной стороне, лежит, но судя по тому, как вы об этом не рассказываете, лежит там что-то такое, во что добровольно с краснолюдьим молотком не ходят. Так что — нет, капитан. С добрым словом — нет. — Я и не прошу с добрым словом, — сказал Конрад тихо. Бертил повернул голову. — Не просите? — Не прошу. Бертил Гримсби, у меня к вам нет добрых слов на это. У меня к вам есть положение, в которое вы попали не по своей вине, и которое я вам сейчас опишу честно. Из Шварцхафена есть три дороги. Одна — на восток, через старую границу. По ней послезавтра пойду я. Вторая — на запад, в сторону Вуртбада и дальше. По ней не идёт никто, потому что вся рота связана в Шварцхафене на ближайший месяц, а одного я вас отпустить не имею права — это не моё право, а право моего бургграфа, и оно у него есть. Третья — на юг, в посад и обратно. По ней вы можете гулять сколько угодно. Это всё. — А четвёртая? — сказал Бертил. — Какая? — Тихая. Ночью. Без вашего разрешения. — Тихая ночью без моего разрешения — это уже не моя забота, а ваша, и я о ней не говорю. Я говорю о тех дорогах, на которых вы остаётесь Бертилом Гримсби, гостем замка Шварцхафен, и можете однажды этим гостем вернуться в Махакам без чёрной строки за спиной. — Чёрной строки. — Тихий уход краснолюда из имперского замка в первый месяц после переноса — это, Бертил, чёрная строка. Не у меня. У того, кто будет про этот месяц писать потом. А писать будут, и читать будут долго. Бертил снова достал трубку. На этот раз набил её медленно, точными движениями коротких пальцев. Но прикуривать не стал. Поднёс к губам, подержал, опустил. — Капитан Брандт, — сказал он. — Вы сейчас со мной поступаете нехорошо. — Знаю. — И не извиняетесь. — Извинение тут не годится. Извинение — это когда поступаешь нехорошо нечаянно. Я с вами поступаю нехорошо нарочно, и оба мы это видим. Извиняться у меня перед вами язык не повернётся. Бертил посмотрел на него внимательно, снизу вверх, через прищур. — А честно повернётся. — Честно — да. — Тогда честно мне и скажите, капитан: какие у меня гарантии. — Слово, — сказал Конрад. — Моё слово, что верну. И слово фон Грюнау, отдельно от моего, что если меня не будет — отпустят с провожатым на запад, как только провожатого можно будет выделить. Не позже месяца от моего возвращения, а если я не вернусь — не позже двух от выхода. Это всё, что у меня есть. Серебром тут не платят, и вы это знаете. — Серебром не платят, — согласился Бертил. — Серебром платят за работу, а я с вами в работу не нанимался. Слово — это да. Слово — это краснолюдья валюта. Он помолчал. Закрыл крышечку чернильницы маленьким щелчком. Потом наклонился, поднял с пола тетрадь, положил её на колени, провёл рукой по обложке. — Капитан, — сказал он. — Я с вами поеду. Не потому что вы меня уговорили — вы меня не уговорили, вы меня загнали, и это разные вещи, и я хочу, чтобы между нами это слово сейчас прозвучало. Загнали. Я еду загнанный. Ваше дело — чтобы я, когда я вернусь, не вспоминал этого загона как обиду. Если у вас получится — я об этом забуду, и в Махакаме о вас, имперцах, будут говорить хорошо. Если не получится — нет. Это вторая половина моих условий, и я её, в отличие от первой, на бумагу не записываю. — Принято. — И вот ещё. Лидар идёт со мной. На Лидаре пойдёт мой груз и сколько хотите вашего, в разумных пределах. Молоток идёт со мной. Тетрадь идёт со мной. Чернильница идёт со мной. Это всё хозяйство. Я не выезжаю налегке, я выезжаю при себе. — Иначе и не имело бы смысла вас брать. — У меня в углу комнаты стоит мешок, который я собрал ещё вчера вечером. Я не знал, на восток или на запад, и я не знал — на ваших телегах или сам пешком. Я знал, что отсюда вот-вот уезжаю. Я собрал. Конрад скользнул взглядом по мешку у стены и по молотку рядом с мешком. Мешок собран. Молоток рядом, рукоятью вверх. У Конрада внутри что-то нехорошо переставилось. — Вы добрый старатель, — сказал он. — Я бы с вами в шахту пошёл. — В шахту вы со мной не пойдёте, капитан, — сказал Бертил, и впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то почти тёплое. — В шахту вы со мной не пойдёте, потому что я бы вас в шахту не взял. Это не оскорбление. Это о том, что у каждого своя порода. Ваша — другая. Но в Сильванию, что ж, поеду с вами. Только за это, имейте в виду, я с вас потом возьму не серебром. — А чем. — Не знаю ещё. Подумаю. У вас впереди неделя, у меня впереди — та же неделя. К тому времени, как мы вернёмся, я надумаю. — Договорились. — Договорились. Конрад встал. У двери остановился, обернулся. — Бертил. — Да. — Спасибо. — Не за что, капитан. За такое благодарят с возвращения. До возвращения благодарность — это аванс, а я авансы не беру. Конрад вышел. К рассвету дождь сошёл. Брёвна под навесом конюшни были тёмные от воды, и на земле, в местах, где не было соломы, стояли мелкие плоские лужи. Над лужами поднимался тонкий пар. Туман лежал не низом, как обычно лежит осенью, а серой ровной завесой по всему двору и оседал на колпачках алебард и на жёстких щетинных гривах коней, и оттого крупы коней казались гуще и шире обычного. Двор был полон людей и животных, и шум стоял такой, какой стоит всегда перед выходом, негромкий, но густой, перебитый цоканьем подков о доски, окриками, скрипом ремней, отдельным петушиным криком из посада, до которого ничего из этого не доходило. Конрад вышел на крыльцо с южной стороны замка и постоял минуту, не спускаясь. По двору ходил Бренн, пересчитывал телеги. Бренн был сегодня в кожаной куртке без рукавов, поверх неё кольчуга, через плечо повязка с десятничьим знаком; он шёл от первой телеги к четвёртой, считал на пальцах одной руки, второй держал ярлык с описью груза. Конь его, гнедой с белым храпом, стоял отдельно под навесом, и кто-то уже придерживал ему повод. За телегами, в третьей четверти двора, стояла строевая часть, двадцать пять конных, без знамени, в кольчугах поверх кожи, шлемы на луках сёдел. Конрад знал их всех по именам. Это были не лучшие из лучших. Лучшие нужны были Альбрехту здесь. Это были те, кто хорошо ходит в седле, не боится леса, и кого можно отлучить от Шварцхафена на десять дней без того, чтобы кто-то из жителей посада к Альбрехту прибежал спрашивать, куда делся такой-то. Тихие, незаметные, надёжные. Альбрехт стоял у ворот с фон Грюнау. Они не разговаривали, просто стояли рядом, глядя на собирающуюся колонну. Чуть в стороне, отдельно от всех, держался Бруно: вёл за повод Лидара. Мул был уже навьючен: мешок Бертила, два мешка имперского припаса, плотно увязанные кожаным ремнём. Бруно гладил Лидара по холке. — Господин капитан. Это был Хольт, неизвестно когда подошедший. Старший сержант появился рядом без шагов, как он умел. — Завтрак ваш на столе в палате, — сказал Хольт. — Не успели — я снял в дорогу, две лепёшки с салом, в правом перемётном. И ещё фляжку с шиповником, в левом, под рукой. Гесина из посада принесла, сказала — от неё лично, в путь. — Спасибо, Хольт. — Я бы вам ещё одну вещь хотел сказать, — сказал Хольт, не глядя на Конрада, а глядя через двор на колонну. — Не как ваш сержант. Как ваш сержант я знаю, что вы знаете всё, что я мог бы вам сказать. А как человек, который был с вами под Альтштайном, и под Шеренбургом, и в той пакости в Хохланде, где мы потеряли Юргена и Кляйста. — Говори. — Возвращайтесь, господин капитан. Так, чтобы вернуться. Без героики. Я знаю, что вы и так. Но я бы хотел, чтобы я это вам сказал перед выходом. — Не будет героики, Хольт. — Я знаю. Я хочу, чтобы вы знали, что я знаю. Он коротко наклонил голову и пошёл к колонне, не давая Конраду ответить. Конрад спустился с крыльца, прошёл по двору. К нему подошёл фон Грюнау. — Конрад. — Бертольд. — Геральд напросился. Сидит в третьей телеге, под брезентом, с мешочком книжек и с тяжёлой совестью. Он пришёл вечером, я уже хотел спать — и встал передо мной с таким видом, как будто я его собрался убивать. Я ему сказал, что Конрад его берёт, но просил в обозе. Он на это так выдохнул, как будто я ему отпущение объявил. Так что — в третьей телеге, и тяжёлая совесть на него снизойдёт ровно тогда, когда вы пересечёте старую границу, а не раньше. — Хорошо. — Я тебе тут на дорогу. — Фон Грюнау протянул Конраду маленький свёрток в навощённой бумаге. — От Хильды. Она спекла. Я ей сказал, что ты не возьмёшь, потому что у тебя в перемётной уже что-то от Хольта. Она сказала, что от Хольта — это от Хольта, а от неё — это от неё, и тут не до арифметики. Возьми. Конрад взял. — Передай ей, что я её при возвращении поблагодарю в палате. — Передам. Если только она к тому времени со мной разговаривать будет. А то знаешь, как у неё. — Знаю. Фон Грюнау положил Конраду на плечо ладонь, коротко, не задерживая. Потом отвёл и сделал шаг назад. — Иди, — сказал он. — Альбрехт ждёт. Конрад прошёл к воротам. — Капитан, — сказал Альбрехт. — Лейтенант. — Они смотрели друг другу в глаза дольше, чем уставом полагается. — Хольт при тебе. Ополчение на ночную смену — у посадского старосты Эрхарда, я с ним вчера говорил, он будет приходить к тебе каждый вечер. С ним не ссорься, он у нас будет первой солдатской рукой в посаде, если что. — Не поссорюсь. — Разъезд кому надо послать — Бренна не дам, у нас Бренн со мной. Бери Вебера, он толковый. И не дальше двух вёрст в северные холмы; южнее можно дальше, до Альтштеттена. — До Альтштеттена. — И если что — голубь к Лоренцу. Лоренц до Вуртбада идёт почти неделю, ты ему голубь успеешь обогнать. — Знаю. — Знаешь. Я тебе всё это говорю не потому, что ты не знаешь. Я тебе это говорю, потому что мне это надо вслух произнести. Альбрехт кивнул, не отвечая. Потом сказал: — Возвращайтесь, капитан. — Вернёмся. Через двор шёл Бертил Гримсби. Он был в той же одежде, в которой пришёл: кожаная безрукавка поверх рубахи, тёплый кафтан сверху, на ногах сапоги с тяжёлой подошвой. На поясе — длинный кинжал в простых ножнах. За спиной — молоток. В руке он нёс маленькую кожаную сумку, в которой, должно быть, лежали тетрадь и чернильница. На голове была мягкая шляпа с широкими полями, которые Конрад в первый раз увидел натянутыми от утренней сырости. — Капитан, — сказал Бертил, подойдя. — Бертил. — Я готов. Лидар у мальчика в надёжных руках. Я ему сказал, что мы его берём с собой, и Бруно посмотрел на меня таким взглядом, как будто я ему сообщил, что забираю его собственную мать. Я ему обещал, что мул вернётся. Я ему обещал в присутствии бургграфа, чтобы он мне не верил впустую. — Хорошо. — И ещё. — Бертил снял шляпу, провёл рукой по волосам, надел обратно. — Я с ним пойду рядом, у телеги. Я не сяду на коня и не сяду на телегу. Я пойду пешком, потому что у нас, краснолюдов, так привычнее, а вам мы скорости не убавим — двадцать пять конных по холмам идут не быстрее, чем краснолюд при муле. Это я в Альтдорфе своими ногами видел. — Договорились. Конрад поднял руку. Бренн дал команду. Колонна заскрипела, двинулась. Ворота были раскрыты. За воротами вытекала из города дорога, серая, мокрая, идущая через серые жнивья. Чужое солнце уже всходило, но не вспышкой, как в первое утро, а медленным просачиванием через туман, и в этом тумане солнце было видно только как круглое пятно непрозрачного жёлтого света, без обводов. По стенам стояли часовые. По крышам посада, кое-где, выходили женщины, смотрели молча. Конрад тронул коня. Бергер, гнедой мерин с тёмной полосой по хребту, пошёл шагом, не торопясь, привычно. Конрад обернулся в седле, ещё раз посмотрел на двор. Альбрехт уже стоял спиной к выходу, говорил что-то Хольту. Фон Грюнау остался на крыльце, смотрел. Колонна вышла за ворота. Когда последняя телега скрипнула на доске моста через ров, ворота сзади тяжело сошлись, и засова изнутри Конрад не услышал, но почувствовал. Дорога шла на восток через стерню. Кое-где на полях у обочин стояли стожки, последняя соломенная сводка с этого хлеба. Свежеперевёрнутая земля была чёрная, тяжёлая, и пахла осенней пашней. Запах был ровно тот, что в любую другую осень последних семи лет, и от него Конраду в груди стало нехорошо. Кто-то из задних, кажется, молодой Кёрбель, затянул было песню, и почти сразу замолчал; никто не подхватил, никто не одёрнул, песня сама сошла на нет. После этого ехали молча. К полудню колонна вышла к Курту. Курт жил последним из имперских хуторов на восточной дороге. Хутор у него был маленький: пять дворов, одна общая овчарня, колодец под навесом, на отшибе — низкая бревенчатая часовня с побитым крестом. Сам Курт стоял у изгороди, как будто ждал, и, возможно, ждал. Ему было лет шестьдесят, может больше; борода у него была седая в желтизну, рубаха перепоясана верёвкой. Конрад его знал, заезжал к нему ещё в прошлом году, кормили хорошо, не за деньги, потому что Курт держался поверья, что с солдатами Зигмара за стол не торгуются. — Господин капитан, — сказал Курт, не двинувшись. — Курт. — Куда? — На восток. Пройдём за старую границу. Поглядим. — А. Курт постоял, посмотрел в сторону колонны. Потом, не говоря больше ни слова, повернулся и ушёл в дом. Конрад не двинулся с места. Через минуту Курт вернулся, нёс глиняную крынку, прикрытую тряпицей. Поставил крынку на край ближней телеги, на третью, как раз туда, где сидел Геральд. — Молоко, — сказал он. — Утрешнее. У меня корова с утра вернулась с пастбища тяжёлая, не как обычно. Я подумал — поделюсь. Может, на дорогу пригодится. — Спасибо, Курт. — Не за что. — Он посмотрел на Конрада снизу вверх — невысокий был, в плечах ссутулен годами. — Вы там, господин капитан, на ту сторону когда зайдёте — Зигмару за нас тоже шепните. У меня там, по ту сторону, дед похоронен. Лет шестьдесят как. Если случится мимо проходить — поклонитесь, чтоб лежало ему спокойно. — Где? — У Гёррена. Под камнем с двумя крестами. Это там у них старое место, они туда не лезут. — Поклонюсь. — Спасибо. Курт повернулся, ушёл в дом. Больше он не выходил. Колонна пошла дальше. Послеполуденное солнце наконец прорвалось из тумана, и стало светло; туман сошёл, но облака остались, низкие, тяжёлые, серые. Дорога потянулась через холмы, те самые, которые Конрад каждое утро видел со своей стены, и которых после переноса в этой гряде прибавилось. Знакомые из них кончались примерно на третьей версте от Курта. Дальше начинались чужие, те самые лишние холмы, которые не было на штирландских картах. Здесь Конрад впервые с утра тронул Бергера в рысь. За ним пошла вся колонна. Так они прошли четыре или пять вёрст молча, в скрипе сбруи и в стуке копыт по влажной глине, в ровном немом ритме конного марша. Конрад не оборачивался. Бертил шёл сбоку, у телеги Лидара, и пешком, и за всё это время Конрад ни разу не услышал, чтобы краснолюд переменил дыхание. К закату вышли к меже. Межа лежала по верху невысокого холма, разделяющего две долины, и обозначалась она каменными столбиками, приземистыми, обомшелыми, поставленными ещё, должно быть, при прадеде нынешнего курфюрста. Конрад знал эти столбики не самим зрением, а той памятью офицера, который много раз водил по ним пальцем на старой карте; теперь он видел их живьём. Он остановил колонну в полусотне шагов до межи. — Привал, — сказал он Бренну. — Десять минут. После — переходим. Бренн повторил вниз по колонне. Конь Бергер опустил голову, фыркнул, потянулся к редкой траве у обочины. Конрад спешился. Подал повод одному из своих, Юккеру, и пошёл к меже один. Бертил остался у Лидара, не двинулся. У ближайшего столбика Конрад остановился. Столбик был ему по пояс. На лицевой стороне в камень был врезан штирландский лев, стёртый, едва читаемый, но узнаваемый, и под львом цифра: 1402. Двести с лишним лет назад. Может, больше. Конрад положил ладонь на верх камня. Камень был холодный и шершавый. На дальней стороне столбика, если обойти, тоже был знак, другой, чужой, тот, который ставила Сильвания. Конрад его смотреть не пошёл. Постоял ещё, убрал ладонь, развернулся, пошёл обратно к колонне. Бертил поднял на него глаза. Не сказал ничего. — По коням, — сказал Конрад. Колонна тронулась. Через минуту первый конь, Бергер, переступил межу. За ним пошли остальные. Когда мимо столбика прошла последняя телега, кто-то, кажется, всё тот же Кёрбель, коротко перекрестился, не глядя по сторонам. Конрад не обернулся. Земля по эту сторону была та же. Та же глина под копытами, та же стерня по сторонам дороги, тот же низкий вечерний свет. Но в груди у Конрада уже стояло то холодное, чего у него не было ни в первой жизни на её последних дорогах, ни во второй, на здешних рубежах, по которым он ходил эти семь лет. Это было что-то третье. То, чего у него не было права знать. Колонна шла. Тени удлинялись. Впереди, за следующим перевалом, должна была быть Гёррен.