Чужое солнце

Граф Альберих Хаупт-Андерссен проснулся за столом. На левой щеке у него отпечатался край бумаги, на которой он уснул, читая. Бумага оказалась донесением из Лайхеберга. Бургомистр писал, что в городе всё в порядке, население на месте, склады полны, и спрашивал, не стоит ли поднять ополчение в поля. Граф взял перо, посмотрел на чернильницу, перо обмакнул и приписал на полях: «Поднимай. И собак.» Подписал. Откинулся к спинке. В кабинете было серо. За окном вставало солнце, которое теперь всходило не там, где должно. Граф на солнце сегодня смотреть не стал. Скрипнула дверь. — Граф. — Йохим. Канцлер Йохим Альтхайн положил перед ним кипу бумаги, не разбирая по папкам. Папок у него за последние трое суток кончилось. — Что у нас по припасам, — сказал граф. — Не сходится. — Я не сомневался, что не сходится. Расскажи, как именно. Йохим вздохнул через нос, негромко. — Лайхеберг говорит, у него три ласта селитры. Зигфридхоф называет пять, но не клянётся; их пристав сам не знал точно, послал к мельнику, мельник в поле, мельника позовут к вечеру. Шварцхафен пишет, что у него своей нет, есть только мельница на чужой селитре, и хозяин мельницы был в Альтдорфе по торговому делу, когда мир качнулся, и где он, и где его книги, не знает никто. По сере та же путаница. По углю проще, потому что уголь — не пушка, его легче считать. Раньше, чем через неделю, граф, я вам толковой цифры не назову. — Толковой не надо. Назови худшую. Йохим помолчал. — Худшая, граф, селитры у нас по провинции около двенадцати ластов. Если правильно. Если неправильно — окажется меньше. — На сколько хватит при мирном расходе? — На полгода. Если война — на месяц. — Хорошо. Хлеб. — Хлеб идёт. Жатва везде, где может. Бургграфы поднимают. — Это главное. — Да, граф. Граф провёл ладонью по щеке, нашёл отпечатавшийся след и потёр его сильнее. След не сходил. — Йохим. Вчера вечером с фон Грюнау был голубь? — Был, граф. Я думал, вы спите. — Я спал. Прочти. Йохим достал из верхней бумаги что-то размером с ноготь — тот самый кусочек, который носит голубь. Развернул и прочёл. — «Шварцхафен графу. Гость с востока, краснолюд из горы Махакам. Сосед на западе — королевство Лирия, королева Мэва. Подробности нарочным. фон Грюнау.» Граф медленно потёр висок. — Это всё? — Это всё, граф. На голубя больше не помещается. Нарочный с подробностями выехал на рассвете, по моим расчётам, доедет за четыре или пять дней. — Махакам — это где? — По словам краснолюда, граф, — на юг от той кромки, где у нас теперь земля кончается. Краснолюд старательский, из работящих. На самозванца, по описанию фон Грюнау, не похож. — А Лирия — в двух неделях западнее. — В двух. Граф помолчал. Йохим стоял на своём обычном месте, чуть боком, чтобы не закрывать графу окно. За окном Стир пахнул водой. — Йохим. — Да. — Разошли всем приграничным к новому миру бургграфам распоряжение. Если к их воротам выходит человек извне — принимать как гостя, не задерживать как пленника, тут же присылать сюда. Если ещё не сделал. — Сделал. — Когда успел? — Сегодня ночью, граф. Подумал, что вы это поручите, когда проснётесь. Граф посмотрел на канцлера. Йохим взгляд выдержал. По нему было видно, что он просто не хотел будить. — Спасибо. Йохим кивнул. — И ещё. Когда подойдёт Бенедикт, пусти. — Слушаюсь. Канцлер собрал бумаги, оставил Лайхеберг с собаками на столе, ещё раз кивнул и вышел. Граф закрыл глаза. Не от усталости — усталость была давно. От одного нового слова. Слово было «Лирия». В счётах оно не значилось, а без него все счёты надо было пересчитывать заново. Граф открыл глаза, потёр щеку ещё раз и потянулся к следующей бумаге. День только начинался. Арх-лектор Бенедикт пришёл, когда солнце уже стояло косо. Вошёл и закрыл за собой дверь. — Граф. — Бенедикт. Сядь. Бенедикт сел в кресло напротив. Был он среднего роста, в простой тёмно-серой сутане; на груди — деревянный молоток Зигмара. Графа знал двадцать лет. — У меня к тебе три дела, граф. Если можно — по очереди. — По очереди. — Первое. Народ сегодня утром просил молебна о пропавших. Я отслужил. — О каких пропавших. — Обо всех, кто был за пределами Штирланда в ночь переноса. Купцы, родня, ученики, паломники. Список длинный. — Хорошо. — Второе. Священник из Альтрингена пришёл сегодня ко мне пешком. У него на руках больной, которого нужно перед смертью омыть освящённой водой. Священник пришёл спросить, действует ли вода в этом мире. Я сказал, что действует. Он спросил, как я это знаю. Я сказал, что не знаю. Он спросил, зачем тогда сказал, что действует. Я сказал, что человеку, что умирает, спор о воде нужен меньше, чем сама вода. Граф кивнул. — И что священник. — Священник пошёл обратно к своему больному. Я дал ему свою фляжку. — Это правильно. — Третье. То, зачем я сюда пришёл. Что я говорю с амвона, когда с амвона начнут спрашивать: где здесь Зигмар. Граф медленно откинулся к спинке кресла. — А что ты думаешь. — Я думаю, что Зигмар не привязан к небу. Он привязан к людям. Пока его люди молятся — он работает. По крайней мере, я не вижу, как было бы иначе. Я готов так говорить. Хочу спросить, готов ли ты, граф, чтобы я так говорил. Граф помолчал. — Скажи так, Бенедикт. От своего имени, не от моего. Если ошибёшься — мне за тобой не идти. — Я и не прошу. — Знаю. Поэтому и говорю «скажи». Бенедикт кивнул, поднялся. Молоток на груди качнулся. — Граф, — сказал он у двери, обернувшись. — В храме сегодня вечером служба. Если будет час — заходи. — Не будет. — Понял. Бенедикт ушёл.