Чужое солнце

— Так, ещё раз. — Альбрехт, лейтенант, держал в руках лист бумаги, на котором, должно быть, было что-то записано вчера; держал он его не глядя, как держат бумагу для веса. — Махакам. — Махакам, — сказал Бертил. — А Махакам — это гора. — Гора. — И в горе, значит, живут гномы. — Краснолюды, — сказал Бертил тщательно. — Не гномы. Краснолюды. — Угу, — снисходительно сказал Альбрехт. — Краснолюды. — Гном — это другое. — Гном — это, господин Гримсби, ремесленник вашего, прямо скажем, роста, в бороде, с молотом за поясом, что добывает руду и пьёт пиво. Картина, я надеюсь, знакомая. — Знакомая, — сказал Бертил, тут же себя поправив. — Картина знакомая. Но это, господин лейтенант, как раз и есть краснолюд, а никакой не гном. Гном — это другое существо. Меньше нас вдвое. С вытянутой мордой. Тонкий, хитрый, тихий. Под человеком живёт: в городе, в палатах, при дворе. Не в горе. У писаря в углу сидит гном, у ростовщика, у банкира, у астролога. У вас в Империи их, может, и не водится, а у нас есть и те, и те. И мы между ними различаем. — Гном, который гном, и гном, который не гном, — сказал Альбрехт тоном человека, что записывает абсурд для архива. — Прекрасно. Учтём. — Не учтёте. — Что значит — не учтём, господин Гримсби? — То значит, что вы сейчас запишете в свою бумагу одно слово, и слово это будет неверное. — Слово это будет, господин Гримсби, — сказал Альбрехт ровно, — то, которое мы тут понимаем. У нас в Империи один гном, и зовётся он гном. У вас в вашем... Махакаме... может, и два, и три, и пять, но я по вашим тонкостям ходить не нанимался. У меня свой бумажный список существ, в нём гном — это вы. — Я. Не. Гном. Бертил поднялся со стула. Поднялся он не на всю свою четырёхфутовую с лишним высоту — на низком стуле сидел низко, — а ровно на столько, на сколько позволяли стул и собственный гнев. Стол отделял его от Альбрехта на расстояние вытянутой руки. Бертил собирался это расстояние сократить — не до удара, конечно, но до уверенного жеста. Часовой у двери шевельнулся. Бертил это заметил и шагать перестал. Сел обратно. Глубоко вдохнул. — Господин лейтенант, — сказал он по слогам, разборчиво. — Я. Не. Гном. Я краснолюд. Из Махакама. Если у вас в имперских книгах краснолюдов нет, это вопрос к имперским книгам, а не ко мне. Я тут вчера не был выдуман. Я был выдуман задолго до вашего Зигмара. Альбрехт поднял брови. — Это, простите, как. — Так, — сказал Бертил, и тут же понял, что сказал «так», а должен был сказать что-то умнее, потому что лейтенант имперского полка только что услышал, что краснолюды старше Зигмара. — Так, в смысле... У нас давно. Очень давно. Дольше, чем у вас тут стены стоят. — Хорошо, — сказал Альбрехт ровно и сделал вид, что записывает что-то на пустой бумаге. — «Дольше, чем стоят стены». Учтём. Из угла, где до сих пор молчал капитан, негромко донеслось: — Часовой, проводи господина Гримсби в его комнату. Через четверть часа продолжим. Лейтенант, на пару слов. Часовой попался немолодой, с обветренным лицом и привычно неторопливой походкой. Он вывел Бертила из малой палаты через коридор, кивком указал направо, и потом просто шёл рядом, на полшага позади, не подгоняя и не цепляя за локоть. Бертил это оценил. «Комната» оказалась не комнатой в полном смысле, а отдельным углом малой казармы: пять шагов на четыре, узкое окно во двор, простой стол, лавка вместо кровати, один соломенный тюфяк, на котором Бертил и провёл свою первую имперскую ночь. Тюфяк за ночь не помял. На столе кто-то поставил жестяную кружку и кусок хлеба — обычного, не вчерашнего, с утра, тёплого ещё в середине. Бертил, сам не зная зачем, отломил уголок. Хлеб был хороший. Сильнее, чем хлеб в Махакаме; ровнее, чем хлеб в посаде на лирийской дороге. Имперцы умели хлеб. Бертил сел на лавку, проглотил уголок, глотнул из кружки. Вода была колодезная, не речная; железа в ней было меньше, чем в ручье у его лагеря. Голова, что после допроса гудела, начала остывать. Сел он, в общем-то, чтобы успокоиться. Не успокаивалось. «Гном», — думал он. — «Гном. Я ему про гнома, а он мне про гнома. У них что, в книгах одно слово на четыре народа? И они с этим живут?» Жили, видно. Бертил вспомнил Альбрехтово «у меня в бумажном списке существ» — и снова чуть не вскипел, и снова себя осадил. Бертил подошёл к окну. Окно выходило на хозяйственный двор гарнизонного дома: булыжная мостовая, длинный сарай с открытыми воротами, в воротах было видно несколько лошадей у кормушек. У сарая возился старший конюх, занятый чем-то долгим, и при нём — мальчишка, что-то держал у руки. Бертил всмотрелся. Мальчишка держал у руки Лидара. Лидар стоял спокойно, по-мульи равнодушно к тому, что он стоит у имперского мальчишки и ест что-то из имперской ладони. Бертил не разглядел, что именно — то ли горсть овса, то ли яблоко, то ли просто хлебная корка. Но Лидар ел, и ел с тем выражением морды, какое было у него всегда, когда ему предлагали то, что нравилось. «Ну и предатель ты», — подумал Бертил Лидару с любовью. Лидар не услышал. Лидар ел. Бертил постоял у окна минуту-другую. Имперский двор жил своей утренней жизнью: где-то стучало железо о железо — кузнечный пристрой, должно быть; в одной из открытых дверей шла стирка, и из неё вырвалась баба с большой деревянной шайкой; пара солдат пересекла двор с алебардами на плечах, без спешки. Молодой служка, маленький, юркий, пробежал с какой-то бумагой, и Бертил узнал в нём того мальчика, что вчера прибегал на стену. Бруно — так, кажется, его называли. Бруно пробежал мимо Лидара, не остановившись, и Лидар на пробегавшего мальчика тоже не среагировал. Лидар вообще на этом дворе уже не был чужим. В коридоре послышались шаги. Размеренные, не его часового. Бертил отошёл от окна — медленно, не пряча, что был у окна, но и не оставаясь там. В дверь постучали. — Господин Гримсби. — Голос был тот же, часовой. — Господин лейтенант просит снова. Бертил допил из кружки последний глоток. Доел уголок хлеба. Вытер ладонью губы. Подошёл к двери. — Иду, — сказал он. И пошёл. Малая палата встретила его той же тишиной, что и в первый раз. На столе теперь лежал чистый лист — вчерашнюю Альбрехтову бумагу куда-то унесли. Альбрехт сидел в той же позе, и Бертил, проходя к низкому стулу, отметил, что вид у лейтенанта другой. Не дружелюбный, нет, — но другой. Из лица ушло то снисхождение, что Бертил так чётко определил в его «угу». На замену ему пришло простое внимание, лицо человека, что собирается записать дело, не пьяные сказки. Конрад был всё в том же углу. Конрад сидел, видимо, ровно столько же, сколько сидел четверть часа назад. — Господин Гримсби, — сказал Альбрехт. — Не будем больше про гномов. Бертил перевёл дыхание. — Не будем, — повторил Альбрехт. — Я записал: гном и краснолюд — два народа. Принято к сведению. У меня к вам теперь другие вопросы, по существу. Согласны? — Согласен, — сказал Бертил. — Расскажите про Лирию. В двух неделях западнее, говорите. Двух неделях чьего ходу — пешего, конного? — Конного. Если пешком — три-четыре. — Какая дорога? — Сначала холмами, неделю. Потом долинами. Реки две, Лютонья и Дискена, обе бродятся в это время года. Деревни редкие, постоялые дворы есть, но не на каждой версте. Лиховой стороной я бы не назвал, но и пустой не назову. Разбойников меньше, чем у нас в перевалах, но больше, чем у вас, как я понимаю. Альбрехт записал. — А что за люди по дороге. — Сначала никто. Холмы пустые, кроме нас, краснолюдов-старателей, что копают по руду тут и там. Потом начинаются хутора, потом деревни, потом первая лирийская крепостца — называется Менцель, маленькая, гарнизон душ сорок. Дальше тропа становится дорогой, дорога — трактом, тракт идёт в Ривию. — Ривия — это что. — Сестра Лирии. Двойное королевство, два города, один трон. Стол двора — в замке Лирии. Лирия богаче, Ривия родовитее, в общем — одна страна. — И в этой стране — королева Мэва. — Мэва. — Какова Мэва. Бертил подумал. — Жёсткая, — сказал он наконец. — Молодая вдова. В седле сама, не за чужим. У краснолюдов её уважают, а это, господин лейтенант, не самая лёгкая похвала. Воюет, когда надо, и торгует, когда нужнее. На нас выезжает раз в год за сталью. — На вас? — На Махакам. Краснолюды Махакама — лучшие кузнецы Севера. Стали у нас столько, сколько у вас в этой Империи и не снилось. Альбрехт записал и это, без замечания. Потом поднял глаза: — Махакам. Покажите. Из угла, где сидел Конрад, послышалось движение: капитан подвинул к Бертилу через стол лист бумаги и обычное гусиное перо. На столе появилась чернильница, которой Бертил вчера не заметил. Бертил подержал перо в руке, оглядел чернильницу, посмотрел на бумагу. Чертить карту чужому полку — это была не та работа, какую делают, не подумав. Но, в общем-то, ничего тайного на этой карте не было: где Махакам, издавна знал каждый второй землемер от Венгерберга до Цидариса. Он окунул перо. Провёл первую линию — границу Махакамской горы. Потом отметил северную тропу — на Лирию. Большие города пометил кружочками: Ривия, Лирия (город), Венгерберг где-то западнее. Реки — Лютонья и Дискена на пути, Понтар ниже, на западе. — Это что? — Альбрехт ткнул пальцем в кружочек Венгерберга. — Венгерберг. Столица Аэдирна. — Аэдирна. — Соседнее королевство. К западу от Лирии. С Мэвой Демавенд аэдирнский в союзе; до Мэвы они с её мужем Регинальдом чуть не воевали. Регинальд был дурак. Это, господин лейтенант, вы все, может быть, ещё услышите, если ваш курфюрст соберётся сюда посла слать. Лучше вам это знать. — Лучше нам это знать, — повторил Альбрехт, не отрываясь от своего листа. Перо его шло по бумаге: видимо, переносил карту к себе. — Бертил, — раздалось из угла. Это был Конрад. Первый раз он назвал Бертила по имени. — Бертил. Один вопрос. Есть ли у вас в этих землях особые истребители чудовищ — не охотники на ведьм, а другие? Те, что чудовищ берут на себя ремеслом? — Есть, — сказал Бертил, чуть подумав. — Ведьмаки. Не такие, как ваши охотники, — другое ремесло. Чудовища как чудовища: упыри, лешие, утопцы, виверны. Школ их когда-то было несколько; Школа Волка ещё держится. Их сейчас по пальцам пересчитать на весь Континент. — Школа Волка. — Да. Каэр Морхен, где-то в горах Каэдвена. Туда, говорят, мало кто доходит. И из тех, что вышли, мало кто возвращается. Конрад кивнул один раз. Лицо у него не изменилось. — Спасибо. Лейтенант, на сегодня хватит. Господин Гримсби, спасибо. Завтра поговорим ещё. — Завтра, — сказал Бертил. Альбрехт собрал свои бумаги, поднялся. Бертил тоже поднялся. У двери, уже выходя, он обернулся. Конрад так и сидел в своём углу. Лицо у капитана было то же, что и десять минут назад, и вчера, и, видимо, всегда. Бертил подумал, что это не лицо. Это маска. И за этой маской только что что-то у Конрада сдвинулось — очень тихо.