Чужое солнце

К концу дня солнце скатилось ближе к гребню чужих холмов и стало вполне сносного цвета: всё ещё не своего, но уже не так, чтобы об этом думать. Конрад стоял на восточном валу, у того же низкого парапета, у которого стоял на рассвете, и смотрел на восток. От утра его отделял почти полный день, и день этот, надо отдать ему должное, прошёл так, как Конрад мог бы ему позволить пройти. Хлеб подвигался. Стены стояли. Бургграф был на своём месте. Лоренц на рассвете уедет с двумя письмами. Всё, в общем-то, плыло куда плыло, и Конраду оставалось одно: ждать тех, кого он отправил. Полусотня уже возвращалась с поля. Конрад видел, как они шли тёмным растянутым строем, по дороге, обратно к посаду: устало, не строевым, кое-кто алебарду за плечо, кое-кто волоком; серпы у тех, у кого были, висели на лямках. Полусотня сделала за день работу, и сделала её, по солдатскому счёту, хорошо. Хольт где-то посередине строя; он не показывался Конраду, потому что Хольт никогда не показывался лишний раз. С востока, из-за дальней гривы, уже минут с четверть как угадывалось небольшое облачко пыли, поднимавшееся над дорогой. Конрад не торопил его взглядом, но и не отводил. Десять верховых, возвращающихся к городу пыльным дневным следом — это была первая из тех вещей, что должны были случиться сегодня, и Конрад был готов, что окажется этих вещей ещё несколько. Он ждал, опершись ладонями о парапет. Камень под ладонями был тёплый: за день нагрелся; за весь чужой день солнце успело сделать со штирландским гранитом то, что солнце всегда делает с гранитом. Это была хорошая мелочь. Конрад брал такие мелочи в карман осторожно, чтобы не помять. Шаги по сходням он услышал заранее. Шаги были детские, торопливые, с поправкой на скоро. Бруно, подумал Конрад, и не ошибся. Бруно поднялся на вал, остановился в трёх шагах, помедлил половину секунды — выровнял дыхание — и доложил, как его сегодня уже дважды учили докладывать: — Господин капитан. Десятник Бренн вернулся. С разъездом. С ним... — Бруно замешкался на слове, — с ним краснолюд. Конрад медленно обернулся. — Краснолюд. — Да, господин капитан. Один. Махакам, говорит. Старатель. «Махакам». Конрад услышал это слово раньше, чем понял, что услышал его. Где-то на самом дне, под спудом многих лет, та самая холодная вода, которую он утром удержал, чуть пошевелилась снова. На этот раз пошевелилась она тише и точнее, как шевелится знакомое; и Конрад понял, не глазами и не разумом, а голенью, как солдат понимает, что земля под ногой уходит вниз, ещё до того, как разум об этом доложит. Махакам. Он знал это слово. Не знал откуда, не помнил из какой жизни — но знал. Он держал лицо. — Хорошо, Бруно. Где они сейчас? — Подходят к восточным воротам, господин. Десятник Бренн послал вперёд, просит распоряжений. — Распоряжение моё такое. Краснолюда с разъезда снять любезно: ни рук под локоть, ни мечом за спину. Мула его пусть пройдёт во двор гарнизонного дома, инструмент пусть пройдёт с мулом. Самого краснолюда препроводить туда же, не в карцер, не в холодную, не к воротам, а в малую палату при штабе. Накормить. Дать воды. Не дать спирта. — Не давать спирта, господин капитан, — повторил Бруно так, как повторяют точно, чтобы не забыть. — Пусть Бренн зайдёт ко мне в комнату, как только устроит гнома. Через четверть часа, не позже. Альбрехту, если найдёшь его, скажи, чтобы тоже зашёл. И если на полпути попадётся фон Грюнау — не зови. С ним я сам, потом. — Слушаюсь. Бруно, как ему и положено по возрасту, ещё на секунду переждал, не отпустит ли его капитан чем-то добрым; Конрад добрым его не отпустил — не потому, что нечего было сказать, а потому, что добрые слова сегодня надо было беречь. Бруно поклонился и побежал вниз. Конрад остался один на валу. Опустил взгляд: десять конных уже стояли у восточных ворот, у самого подножия вала, и среди них, у среднего стремени, фигура пониже, пешая, с мулом. Конрад смотрел на эту фигуру несколько секунд. Потом отнял руки от парапета — медленно, как отнимают от чего-то, что согревало. Махакам. Если Махакам — то и всё остальное. Конрад пошёл вниз. Конрад открыл дверь, пропустил вперёд фон Грюнау — мелочь, но мелочь правильная: бургграф старше и хозяин города. Сам вошёл вторым, Бренн третьим, тихо закрыл за собой створку. Альбрехт, уже сидевший у внутренней стены, поднялся при их появлении и стоял до того, как Конрад жестом пригласил его обратно. В палате было тише, чем должно было бы. У стола стоял краснолюд. Стоял он не за столом, не у стены, а у того низкого стула, что заменили утром, — стоял прямо, ладонями на спинке стула, как стоят солдаты в карауле, привыкшие держать руки занятыми. Невысокий, на голову с лишним ниже Конрада, в плотной рабочей куртке без пуговиц, на кожаных шнурах, в потёртых штанах, в крепких ботинках с накладками на носки. Борода чёрная, не длинная, аккуратно подрезанная; брови такие же, гуще. Глаза светлые, серые, и эти светлые серые глаза, едва Конрад вошёл, тут же обвели четверых — кто капитан, кто бургграф, кто десятник, кто лейтенант — и тут же успокоились на Конраде. Конрад мысленно прибавил краснолюду балл, не зная, что сегодня уже четвёртый. — Господин, — сказал Конрад просто, без подъёма. — Капитан Брандт. Штирландский полк. Это бургграф фон Грюнау. Это лейтенант Альбрехт. Десятника Бренна вы уже знаете. Конрад говорил медленно и обходясь по возможности теми словами, что в любом языке Старого Света должны были звучать похоже: «капитан», «лейтенант», «бургграф». «Полк» он сказал на пробу. Гном кивнул, повторил тихо: — Капитан Брандт. Бертил Гримсби. Махакам. Старатель. «Махакам» во второй раз прозвучало так же, как и в первый. Конрад выдержал, не показав ничего. У него было время, четверть часа в комнате наверху, чтобы решить, как именно он будет ничего не показывать; решение было простое и сводилось к тому, что он будет военным офицером, что встречает незнакомца с земель за пределами карты. Это, в общем, было правдой. Это было даже отчасти достаточной правдой. — Прошу, — сказал он и указал на низкий стул. — Хлеб ваш. Вода ваша. Пейте, ешьте, как вам удобно. Я не задержу. Бертил кивнул, сел. Сел он по-краснолюдски: сразу основательно, по-хозяйски, заняв стул как своё. Хлеба ломтя, впрочем, не отрезал; воды не налил. Конрад это отметил тоже: краснолюд не ест с чужих рук, пока не знает, на что согласился. Конрад сел напротив. Фон Грюнау по правую руку от него; Альбрехт на стуле у стены; Бренн остался стоять у двери, без оружия в руке. — Господин Гримсби, — начал Конрад. — Помогите нам разобраться. Что за земля здесь, на ваш взгляд? Чьи это места? Бертил подумал. Не быстро и не медленно. По нему было видно: думает он не над тем, что отвечать, а над тем, на каких словах ответ пройдёт через стол. Потом сказал: — Эти холмы. Между Махакамом — что южнее — и Лирией. Лирия в двух неделях ходу на запад. Никто здесь не живёт. Старые штольни и сваленные руды. «Лирия». Конрад услышал и это слово, и услышал он его так же, как «Махакам». Не словом, а голенью. Лирия. Он знал это слово раньше, чем знал Штирланд. Знал его задолго до Зигмара, до медного молотка зигмаритского служки, до бронзовой капитанской медали. Это было слово из той жизни, что была до второй жизни. Конрад держал лицо. — Лирия, — повторил он спокойно, как повторяют, чтобы запомнить. — А Лирия — это кто? По власти? — Королева Мэва, — сказал Бертил, и в голосе у него не было ни иронии, ни почтения; имя королевы он произнёс так, как произнёс бы имя погоды. «Мэва». Третье. Третье на двух минутах разговора. Конрад где-то под кожей принял третий удар, и удар этот был последний: то, что почти сходилось утром, сошлось окончательно, и сошлось дурно. Это было то подтверждение, которого он утром боялся, и которое до этого мгновения ещё не было полностью необратимым. Теперь оно было. — Хорошо, — сказал он. — А Махакам, господин Гримсби? — Гора. Краснолюдское царство. Старшина — Брувер Хууг. Самостоятельны. С королями Севера в добром нейтралитете. «Брувер Хууг» — этого имени Конрад не знал. Он отметил это с облегчением: где-то в его памяти были провалы, и провалы были крупные. Не всё, значит, у него в голове на месте; это даже, как ни странно, успокоило. Фон Грюнау, всё это время молчавший, заговорил: — Господин Гримсби. — Голос у него, со всегдашним лёгким подвыванием в гортани, в этой малой палате звучал даже мягче, чем в ратуше. — Скажите ещё одно. О Штирланде — слышали ли вы когда-нибудь? — Нет, — сказал Бертил сразу. — Не слышал. — А об Империи Зигмара? Бертил подумал. Что-то на его лице двинулось, но не в сторону узнавания — в сторону вежливого сожаления. — Не слышал, господин. И о Зигмаре не слышал. Виноват. — Не виноваты. — Фон Грюнау наклонил голову, тяжёлым своим, медленным движением. — Это и есть то, что мы хотели понять. Бертил кивнул, поняв; и Конрад почувствовал, что Бертил Гримсби в эту секунду понял то же, что и он сам: что незнание, которое только что прозвучало, ходит и в одну, и в другую сторону. Это малое, плотно лежавшее между ними понимание сделало в палате тише на ещё пол-удара. — Мы здесь со вчерашней ночи, — сказал Конрад просто. — Город этот, и земля под ним, и люди в ней — все мы здесь со вчерашней ночи. Прежде нас не было. Где мы стояли до того, там сейчас, по-видимому, тоже нас нет. Что с нами случилось, мы не знаем. Что случится дальше — узнаём как сможем. Это была почти вся правда, какую Конрад мог себе позволить. Бертил посмотрел на него внимательно: проверял, не врёт ли. По лицу у Бертила прошло несколько вещей в быстрой последовательности — удивление, недоверие, потом понимание того, что капитан в кирасе, перед которым стоит гном без оружия, в чужом городе, не должен рассказывать сказки, и сказки эти он, скорее всего, и не рассказывает. Глаза Бертила остановились на пустой жестяной тарелке, потом снова поднялись. — Понимаю, — сказал он. — Тогда вы, выходит, новые соседи. Эта простая, по-гномьи трезвая формула прошла через стол и легла как монета на доску. Альбрехт у стены чуть-чуть пошевелил пальцами на коленях; Бренн у двери чуть-чуть выдохнул. Фон Грюнау не пошевелился, но угол губ у него на мгновение стал не каменным. — Соседи, — подтвердил Конрад. — На какой срок — пока не знаем. Но соседи на сегодня и на завтра, это точно. Бертил кивнул. — Тогда воды я выпью, — сказал он, и впервые за встречу налил себе в кружку из кувшина, и впервые отпил. Хлеба пока не тронул. Это тоже Конрад отметил: гном принимал воду, но хлеб ещё держал в запасе на будущее. Не торопится. Правильно. — Господин Гримсби, — сказал Конрад. — Останетесь у нас сегодня и завтра. Не пленником: гостем. Мул в нашем дворе, инструмент при муле. Ночуете в малой казарме, при одном из моих людей, чтобы вам не было одиноко и чтобы нам не было тревожно. Завтра поутру поговорим ещё. Согласны? — Согласен, — сказал Бертил без задержки. — На сегодня и на завтра. — На сегодня и на завтра, — повторил Конрад. Бертил встал. Низкий стул он отодвинул назад ровно настолько, чтобы не задеть, и не более. Поклонился — короткий, точный поклон, без подобострастия и без вызова, такой, как кланяются равному, когда дело сделано. Конрад поднялся вместе с ним, наклонил голову в ответ, не глубже, чем нужно, и не менее. — Бренн, — сказал он негромко. Бренн открыл дверь и пропустил краснолюда вперёд. Бертил Гримсби вышел из палаты, на ходу, уже у двери, бросил через плечо последний взгляд — на капитана, на бургграфа, на лейтенанта у стены. Взгляд был не оценивающий, а проверочный, как проверяют сходящуюся колонку. Потом он переступил порог. Конрад остался стоять у стола, ладонями на дубовой столешнице, как утром стоял на парапете. Фон Грюнау подождал, пока за Бертилом закроется дверь. Потом сказал, не глядя на Конрада: — Махакам. Лирия. Мэва. — Махакам, Лирия, Мэва. — Эти имена для вас, — сказал бургграф очень спокойно, — что-то значат больше, чем для меня. — Возможно, — сказал Конрад. — Это я ещё уточню сам у себя, если позволите. Сегодня уточнить не успею. Фон Грюнау наклонил голову. Понял — или принял к сведению; разницы тут, по сути, не было. — До вечера, — сказал он, и пошёл к двери. — До вечера, — сказал Конрад.