Чужое солнце

Сначала проснулась голова. Не вся: только то место под левой бровью, где всю ночь, оказывается, кто-то тихо разогревал на углях небольшую наковальню. Это была старая знакомая Бертила Гримсби. Она всегда давала знать о себе раньше всего остального — раньше, чем глаза, раньше, чем язык, и уж точно раньше, чем сожаление. Сожаление приходило третьим, как всегда, потирая руки и довольное собой. Бертил перевалился в палатке на спину и обстоятельно выругался в брезент. Брезент был полегче. По его углам уже отчётливо просвечивало солнце — солнце куда более позднее, чем заслуживал бы порядочный краснолюд, и куда более яркое, чем хотелось бы тому же краснолюду в текущих обстоятельствах. Бертил полежал с закрытыми глазами, переждал две минуты, выругался ещё раз — теперь уже потише, с присвистом — и сел. Палатка вокруг него стояла так, как стояла вчера, и это пока было её главным достоинством. Котелок у головы. Сумка с инструментом в ногах. Фляга — пустая, лежит у бока, и Бертил отчётливо помнил, как именно она опустела. Помнил он это, увы, не с гордостью. — Чтоб тебя, — сказал он фляге. — И того пастуха тоже. И самогон его, и козу его, и мать его. Фляга молчала с достоинством виноватого, который знает, что обвинять некого, кроме него. Бертил выполз из палатки на четвереньках, не доверяя пока коленям, и сразу же зажмурился. Утро было яркое. Слишком. Где-то рядом завозился мул, узнал хозяина, мирно прыснул носом и снова замолчал. Это было хорошо. По крайней мере, мул был там же. Бертил, не вставая, пощупал землю рядом с собой — земля была там же. Камень под рукой был всё тот же камень, тёплый снизу, прохладный сверху, с этой характерной шероховатостью гранита, которая для опытной краснолюдской ладони говорит больше, чем для иного человека целая книга. Камень был свой. Это была серьёзная новость, и Бертил решил отметить её, наконец встав. Встал он осторожно, кряхтя; колени, как и предполагалось, оказались на одну претензию готовее, чем он надеялся. Прошёлся пару шагов до своего любимого валуна, на котором обыкновенно сидел и думал о вещах, помочился, протёр глаза, потом полил себе на затылок чуть холодной воды из ручья — в ручье вода тоже была своя, прохладная и слегка отдающая железом, как и положено в этих кварцевых сланцах. Голова немного утихла. Бертил повернулся, чтобы вернуться к палатке, и тут наконец поднял взгляд через гребень. И больше уже его не опустил. За гребнем, шагах в восьмистах от него, может в тысяче, стоял город. Бертил медленно открыл рот. Потом закрыл его. Потом открыл снова — уже для другого. Город был самый обычный, не сказочный и не страшный: невысокая каменная стена с круглыми башенками, четверо ворот видно отсюда (или, может, трое — кусок стены закрывал угол), за стенами теснились крыши, из-за крыш в вышину утра курился ровный синий дым из множества труб. Слева от города угадывался зелёный посад с садами, справа — поля, ровные, золотые от ячменя, с движущимися по ним пятнышками — людьми. Где-то совсем за городом тянулась светлая полоска дороги, скрывалась в холмах. Город был там, где вчера никакого города не стояло. На этом месте было пастбище, две одинокие сосны и низкий каменный отвал — старая, заброшенная разведка, по которой Бертил вчера лазил с молотком до полудня и не нашёл ничего, кроме обычной породы. Бертил постоял. Перевёл взгляд правее. Город не пропал. Перевёл левее. Город всё ещё стоял. — Та-а-ак, — сказал он сам себе негромко и очень аккуратно. — Та-а-ак. В голове, до сих пор занятой исключительно самогоном, прокатилось одно простое, ясное и крайне неприятное соображение. Бертил подержал его в уме, перевернул на ладони, обнюхал. Соображение не пахло выпивкой. И оно никак не желало сходить за галлюцинацию: галлюцинации обычно не имеют ровных синих дымов из ровно расставленных труб, и галлюцинаций обычно не бывает у тех, кто выпил всего одну флягу домашнего самогона, пусть даже паршивого. Бертил пил много раз и в куда худших обстоятельствах, и ни одного города у него от этого ещё ни разу не выросло. — Та-ак, — сказал он в третий раз и пошёл к мулу. Мул посмотрел на него своими тёмными, ничего не выражающими глазами, в которых, если приглядеться, всё-таки было выражено многое: главным образом — «не моё дело». Бертил положил ладонь ему на холку, и эта обычная ладонь сейчас обоим была нужна. — Лидар, — сказал он мулу серьёзно, — ты или сам видел, что я думаю, что ты видел, или мы с тобой оба покойники. Не дёргайся, я сейчас всё проверю. Лидар, надо отдать ему должное, и не дёргался. Бертил вернулся к валуну, сел на него — на этот раз основательно, по-хозяйски, — и начал смотреть на город. Не моргая. Долго. Город не пропал. Бертил выругался в четвёртый раз за это утро, и теперь в этом ругательстве уже не было ничего по поводу самогона. Самогон, как вдруг стало понятно, отношения к делу не имел вовсе. Сколько времени Бертил так просидел, сказать он бы не смог. Тень от соседнего камня переползла с восточной стороны на западную и потом ещё немного. Голова больше не болела — её вытеснило другое, и Бертил даже задумывался, не было бы лучше, если бы наоборот. Город всё ещё стоял. Город позволял на себя смотреть, не пропадая, не дрожа и не размазываясь по краям, как должна была бы себя вести любая порядочная нечисть. Бертил перебрал, что он знает. Знал он, по совести, не слишком много, и это его раздражало. Где-то на дне памяти лежали бабкины истории про места, которые приходят и уходят, про холмы, что не на тех местах. Был ещё рассказ дяди про эльфов, которые умели прятать целые деревни в складках долин. Но эльфийская работа выглядела бы иначе: она пахла бы листьями и старой пылью, а не чужим дымом и тёплым хлебом из дюжины пекарен. Пахло же оттуда, по ветру в эту сторону, именно хлебом, и ещё, кажется, навозом — вообще-то отчётливый признак нормального человеческого города и плохой признак сказочного. Сказку Бертил, поразмыслив, отбросил. Сказки пахнут иначе. Он встал, размял колени, прошёл к мулу, проверил подпругу — мул вытерпел. Подумал, не разобрать ли вещи и не уйти ли назад, в безопасные руки знакомых хребтов. Подумал и потом ещё подумал. Любопытство в краснолюде его лет работало в одном направлении, осторожность в другом, и они почти всегда друг друга недоговаривали. На этот раз они даже не препирались. Любопытство просто село сверху. — Ладно, — сказал он Лидару. — Ещё посмотрим. До полудня, и точка. Если до полудня они там, и мы тут, начнём думать дальше. Сделать он этого, впрочем, не успел. Сзади хрустнула ветка. Бертил замер так, как умеют замирать опытные одиночки в холмах: не вздрогнув, не повернувшись лицом, не показав ничего, но вся правая ладонь у него сама собой ушла за пояс, где висел шахтёрский молоток. Прислушался. Не одна ветка. Несколько. И не зверь — поступь не та. Шаг тяжёлый, размеренный, четыре лапы и копытами, и не одна тварь, а несколько; пять или шесть, а может, и больше. Кони. Бертил позволил себе медленно, очень медленно обернуться. Кони стояли в двадцати шагах, на лесной тропе, по которой за всё время, что Бертил тут пробыл, не проходило ни одной живой души. Кавалькада — он машинально пересчитал — из десяти всадников, по двое в ряд. Не разъезд бандитов. Регулярные. Каждый в кирасе, рядом со стременем у каждого торчало древко чего-то длинного — пики или алебарды, Бертил издалека не разобрал; у дальней пары даже видна была короткая ствольная штука у бедра. Лица под широкими шлемами были загорелые, бородатые, спокойные. На груди у переднего всадника висел зелёно-жёлтый значок: маленький значок, не парадный, рабочий. Лошади под ними были крепкие, нестепные, тёплых мастей. Бертил, не отнимая правой руки от пояса, поднял левую — раскрытой ладонью наружу, на высоту плеча. Это было давнее, не выученное, тысячу лет старое движение, и оно работало во всех языках, какие он знал, и в десятке тех, каких не знал. Передний всадник переглянулся со своим вторым номером. Тот, второй, сидел в седле так, как сидят только те, кто всю молодость провёл, кладя зубы за коня — не за коня вообще, а за этого, своего. Они переговорились вполголоса; слова Бертил не разобрал. Гортанные, тяжёлые, с раскатистым «р», непохожие на лирийский, но и не совсем чужие. Где-то на самом краю слышимости угадывались знакомые корни. Старший — тот, что с зелёно-жёлтым значком — спешился, передал поводья кому-то рядом, и пошёл к Бертилу. Без меча, рукой подальше от рукояти. Это Бертил оценил. В пяти шагах остановился. Спокойно оглядел. Положил руку себе на грудь, у значка. — Бренн, — сказал он чётко. — Десятник Бренн. Штирландский полк. Это было первое слово, что Бертил услышал на новом языке, и язык этот был ему наполовину знаком, наполовину нет. «Десятник» он понял; «полк» — почти; «Штирландский» — нет. Имя «Бренн» было ему понятно: имя — это имя. — Бертил Гримсби, — сказал он раздельно и тоже постучал себя по груди. — Махакам. Старатель. Десятник Бренн чуть наклонил голову набок: он понял «Махакам», и «старатель», и понял, очевидно, что и Бертил понял его частично. На лице у него ничего не изменилось, но плечи стали чуть-чуть мягче. Бертил мысленно прибавил Бренну балл — тот, кто умеет смягчать плечи при первом контакте, не безнадёжен. — С нами, — сказал Бренн коротко и неожиданно ясно. И добавил, разводя руками так, чтобы было видно: ни принуждения, ни угрозы, а просто факт. — Капитан попросил. «Капитан», как ни странно, тоже было слово, понятное Бертилу — слово древнее и общее, перешедшее, видимо, через какие-то общие корни в оба языка. «Попросил» он понял сразу: не приказал, не велел, а просто попросил. Это, в общем, отличие большое. Бертил оглянулся на свой лагерь, на палатку, на сумку с инструментом, на Лидара. Подумал, сколько он будет жалеть, если возьмут только его, а Лидара оставят. Бренн перехватил его взгляд, кивнул на мула: — Бери. Бертил подумал ещё пару секунд, прибавил Бренну второй балл и пошёл сворачивать палатку. Бертил собрал лагерь не быстро и не медленно: лагерь свой он собирал в одиночку годами, потому что больше было некому. Свернул палатку, скатал брезент, увязал. Сложил инструмент в свой порядок: молоток в один торок, кирку в другой, зубила и мерный шнур в боковой карман, лоток для промывки сверху, чтобы не помялся. Лидар принял всё на спину терпеливо и без обид; мул был, пожалуй, лучшее, что у Бертила вообще было в этом мире, и Бертил иногда подумывал, что его, может, стоит однажды повысить до партнёра по делу с долей в прибыли. Прибыли пока не случалось, но мул, кажется, не возражал и так. Десяток Бренна терпеливо ждал, не подгоняя. Это тоже было хорошо. Они тронулись. Бренн пустил Бертила перед собой, идущим рядом с Лидаром; десять всадников рассыпались — один впереди, по двое слева и справа, остальные следом, на конной дистанции. Не конвой, не охрана; скорее сопровождение для гостя, которого никто не хочет потерять. Бертил это оценил, как оценил многое сегодня. Бренн ехал по правую руку, чуть позади, не дышал в шею. Дорога шла сначала под уклон, через сосновую гриву, которую Бертил знал хорошо — и которая, как он заметил уже к третьему повороту, в одном месте слегка не совпадала с памятью. Сосны стояли на чуть-чуть других местах. Камень под ногами был всё тот же гранит, но цвет лишайников на нём был не совсем тот. Бертил, сам не зная зачем, наклонился и взял в ладонь горсть земли. Земля была своя; пахла обычно. Но что-то на нижнем краю запаха, едва уловимое, было лишним. Будто к привычному добавили щепотку чего-то, что отдельно — ничто, а в смеси — другое. Он сплюнул это знание в пыль и пошёл дальше. Гриву прошли минут за двадцать. За гривой долина начиналась не та. Здесь, на самой границе чужого, было как-то особенно понятно, что граница есть: даже без линии на земле, без забора, без следа. Запах был другой. Свет лежал на травах иначе — желтее, не злее, просто иначе. Деревья по межам были не дубы, как стояли тут раньше, а вязы, и стояли они так, как стоят дома, что простояли уже сто лет. Как если бы их пересадили вместе с корнями, землёй и временем, в котором они росли. Бертил перевёл взгляд на Бренна. Бренн смотрел вперёд, на дорогу, как смотрит человек, который видел утром на дороге то же, что Бертил видит сейчас, и просто принял это как данность дня. Не остановился, не указал, не сказал. Бертил тоже не сказал. Они поняли друг друга без слов: один — что у нас есть граница; второй — что мы её видим; и оба — что обсуждать её здесь, в седле, среди чужих, бессмысленно. Дальше шла полоса полей, золотых от уже наполовину сжатого ячменя. В поле работали люди — много людей, больше, чем должно было быть. Бертил, не специально, пересчитал, потерял счёт после семидесяти, плюнул. По одну сторону поля шли мужики с серпами по-крестьянски сгорбленно; по другую — те же мужики с серпами, но спины у них стояли прямее, и рядом со стогами были сложены аккуратными грудами длинные древки с лезвиями. Алебарды. Имперские солдаты, разоружившиеся для жатвы: железо отдельно, серпы в руки, дело прежде службы. Бертил машинально прибавил в уме ещё несколько баллов их капитану, кем бы тот ни был. Человек, что в первый день нового мира сажает свою роту на жатву, а не строит её на стене, либо очень умный, либо просто умеет считать. Скорее всего, и то и другое. Один из жнецов, проходя мимо тропы, поднял голову, увидел Бертила, увидел сопровождение, увидел зелёно-жёлтый значок Бренна — и не сказал ничего, только кивнул и вернулся к колосу. Это тоже было хорошо. Бертил впервые за утро почувствовал, что у него медленно отпускает между лопаток. За полями была не сразу стена. Сначала пошёл посад, низкий, рассыпанный по холму, с садами, овинами, мощёной серым булыжником главной улицей, которая поднималась плавной дугой к воротам. По улице шли люди по своим делам: баба с двумя вёдрами, мальчишка с собакой, потный извозчик с пустой телегой, идущей под уклон. Все они, видя кавалькаду, давали ей дорогу, но не уступали испуганно, а просто сдвигались на полшага, как сдвигаются жители города, которым давно известно, что в их городе ездят, и что ездить им разрешено. На Бертила смотрели мимоходом, без удивления. Или с очень маленьким, тщательно вытолкнутым на край глаза удивлением, которое в этом городе сегодня и так раздавали по слишком многим случаям. Стена выросла перед ними плавно, не сразу. Бертил поднял голову. Стена была не парадная: невысокая, штукатуренная, в одном месте латаная по углу; башенки круглые, в каждой по узкой бойнице. На башне над воротами на короткой жерди висел флаг — зелёно-жёлтый, тот же значок, что у Бренна, только большой. Ворота стояли распахнутыми, и в воротах, по обе стороны, стояли двое стражников с алебардами. Они увидели Бренна за десять шагов, и тот, что слева, негромко позвал кого-то внутрь. Бренн натянул поводья, остановил весь отряд в двух шагах от ворот и спешился. — Стой, — сказал он Бертилу не приказно, а с обращением, как говорят гостю. И повернулся к воротам. Бертил остался стоять рядом с Лидаром.