Контракт на любовь

      — У вас будет котенок.       То, что должно было стать самым счастливым моментом в жизни Минхо, омрачило его существование одной фразой.

***

      Минхо встретил Сынмина, когда подрабатывал в кофейне недалеко от юридического кампуса Сеульского национального.       За более чем полгода работы он повидал разных гибридов и людей: вспыльчивых, заносчивых, иногда до крайности грубых, когда они, особенно псовые, видели гибрида беспородного кота. Они относились к нему с подчеркнутым пренебрежением, но ничего другого от детишек чеболей, да еще и юристов, Минхо не ждал. Во всяком случае, платили здесь неплохо, плюс, Минхо быстро прикипел к своему сменщику — белому котенку Феликсу и не горел желанием менять место.       А Сынмин, пусть и был потомком борзых и уже носил шерстяной костюм-тройку, сразу понравился Минхо. Может быть, своими манерами, которыми выдавал себя выходца из знати. А может своей спокойной улыбкой, которую показывал редко, но искренне.       Они начали встречаться как-то внезапно. Просто Сынмин сначала пригласил Минхо поужинать и выбрал местом встречи не пафосный ресторан, а сульчиб с горячей лапшой и соджу.       Минхо, не будучи идиотом и разумно распределяющий свой скудный бюджет, согласился. А потом встречи ради бесплатной еды переросли в нечто большее. Долгие прогулки, разговоры по душам. Минхо влюбился в него незаметно, да и любить Сынмина оказалось легко — иногда они понимали друг друга даже без слов. Особенно, когда Сынмин отпускал свое воспитание и шутил с Минхо, практикуя остроумие.       Год до выпуска Сынмина пролетел незаметно, а Минхо почти привык к тому, что у него наконец появился парень. Часто, когда они выходили куда-то вместе, Минхо ловил на их парочке странные взгляды. Кот и собака, кто бы мог подумать, какое непотребство! Но Сынмину было плевать — особенно, когда он аккуратно сжимал лапку своего котика и что-то шептал в черное острое ушко.       Минхо было плевать тоже — он наслаждался каждым моментом, проведенным со своей парой.       Но когда на выпуске Минхо встретил семью Сынмина, то быстро понял — их спокойное время вместе закончилось.       Со сборами на выпускной Минхо помогал Феликс. Он разливался нежной трелью, пока причесывал гладкую черную шерстку старшего кота и вместе с ним выбирал наряд для такого важного дня. Минхо не следил за трендами в моде, да и не видел смысла, а больше — лишних денег, чтобы тратить их на новые шмотки. Особенно тогда, когда подходил срок оплаты аренды за квартиру.       Поэтому гардероб его был весьма скуден. Но Феликс не оставил старшего одного. Он тщательно перебрал шкаф Минхо, потом надолго замолчал и щелкнул пальцами:       — Нам нужен Хёнджин. У него точно найдется что-нибудь на твою фигурку, хён.       Феликс обворожительно улыбнулся и Минхо не нашел в себе мужества обидеться на то, что младший завуалированно назвал его полным. Нет, Минхо не был толстым, скорее был нормальным, но его бедра… Кот всегда стеснялся своих полных, сочных бедер, которыми природа наделила его с одной целью — рожать потомство. Наверное, Сынмин тоже их стеснялся, если ни разу не коснулся их за целый год отношений.       Хёнджина Минхо знал, но поверхностно. Следил за ним в твиттере и уже понял, что хорек с художественного отделения задает тренды всему универу. Он не задавался вопросом, почему сам Феликс, который перебивался от зарплаты к зарплате, дружит с этим богемным парнем, но это было и не важно.       Особенно после того, как Хёнджин ввалился в их скромную квартирку, источая аромат дорого парфюма и пафоса. Но эта аура, как позже выяснилось, оказалась лишь прикрытием и громоотводом от навязчивого внимания.       — Ты очень красивый, хён, — без лишних приветствий начал Хёнджин, сгружая на односпальную кровать чехлы с одеждой, — а твоя шерсть такая сияющая. В отличие от некоторых.       Хёнджин хихикнул, поводя свои тонким, почти без шерсти хвостом, и раскрыл первый чехол.       Переодеваться оказалось даже весело. Они много шутили и смеялись, особенно когда Хёнджин попытался натянуть на Минхо розовое мини, пока кот шипел и отбивался, распушив хвост в два раза. Да, ему, возможно, было бы интересно надеть короткую юбку — в глубине души Минхо всегда нравились вещи, которые общество считало «не для всех», — но он не стал это делать по нескольким причинам.       Первая: его бедра. Слишком полные, слишком мягкие на вид, но с четкой, рельефной мускулатурой под гладкой черной шерстью. Такие точно будут привлекать ненужное внимание. И его хвост — длинный, подвижный, выразительный — будет качаться из стороны в сторону, приподнимая подол. Минхо не хотел создавать впечатление легкодоступного гибрида. И зачем? У него ведь уже был парень! Парень, который пока даже не видел его без одежды.       Вторая причина: слишком откровенно для такого пафосного мероприятия, как выпуск с юридического факультета. По коротким, невзначай оброненным ремаркам Сынмина Минхо понял, что его семья до жути консервативна. Появиться на знакомстве с родителями в коротком мини, даже если бы оно очень шло черному коту? Нет. Минхо на такое не пойдет. Ему и так предстояло бороться за каждую каплю их расположения.       Возможно, потом, если они с Сынмином захотят разнообразить свою сексуальную жизнь, Минхо сможет его удивить и порадовать. Если у них вообще когда-нибудь дойдет до постели. Эта мысль кольнула где-то под ложечкой — за почти год отношений они так и не стали близки по-настоящему, и Минхо старался не думать, почему.       Поэтому, подчиняясь чуткому руководству Хёнджина, Минхо обнаружил себя одетым в белые брюки из плотного хлопка, которые сели идеально — скрывали всё лишнее и подчеркивали тонкую талию. А голубая шелковая рубашка, переливающаяся на свету, словно горное озеро в безветренный день, прекрасно гармонировала с карамельной кожей и черной шерстью гибрида.       — Олд мани, — пояснил Хёнджин, пока Феликс перебирал шкатулку Минхо с украшениями. — Твоя задача вести себя так, будто ты родился в этой рубашке, хён.       Звучало просто, но Минхо всё равно не мог унять нервную дрожь, что бежала по черному хвосту, топорща шерсть на кончике. Вести себя так, будто у него были деньги? Легко сказать, но сложно сделать. Особенно при учете того, что Минхо понятия не имел, как это — жить с деньгами? Он знал, как выживать без них. Как растянуть пачку дешевой лапши на неделю. Как сделать вид, что не заметил, как официант в ресторане смотрит на его поношенную куртку. Но как быть среди тех, для кого деньги — это воздух, который не замечаешь, пока он есть? Этому его никто не учил.       Его родители рано ушли из его жизни, оставив котенка совсем одного на улице. Минхо, голодный и напуганный, днями скитался по подворотням Сеула, прятался в картонных коробках, грелся у решеток метро и дрался с такими же бездомными за объедки. Он научился не плакать, потому что слёзы не привлекали помощь — они привлекали только тех, кто хотел сделать дрожащему котенку еще больнее. Пока его случайно не подобрали специалисты службы опеки. В доме для брошенных гибридов было не лучше, но там у него хотя бы была крыша над головой, койка и еда, которой он не мог насытиться.       А потом наступил сложный переходный возраст. Гормоны скакали — Минхо стал резким и вспыльчивым. Однажды он не сдержался — подрался в очередной раз, когда гибриды постарше решили повеселиться, дергая кота за хвост. Всё закончилось чьей-то разбитой мордой, его собственной рассеченной бровью и кровью на шерсти.       И его выгнали. Снова.       Улица встретила Минхо холодными объятиями. Но теперь он был не беспомощным котенком. Он был подростком, который научился выживать, даже если никогда этого не хотел. Минхо уже знал, что просить помощи бесполезно. И отныне полагался только на себя.       Судьба не спрашивала Минхо, чего он хочет. Она просто снова и снова подкидывала ему испытания, проверяя на прочность.       Но сегодня на выпускном Минхо должен был сделать всё, чтобы сойти за «своего». Чтобы семья Сынмина — все, как один, борзые с длинной родословной — хотя бы рассмотрела возможность позволить единственному сыну продолжить отношения с практически уличным котом.       Когда Феликс и Хёнджин закончили колдовать над его макияжем и волосами, Минхо взглянул на себя в зеркало и обомлел.       На него смотрел кто-то другой.       Феликс постарался над его лицом: аккуратно наложил тональную основу так, чтобы скрыть небольшие рытвинки на коже и замаскировать темные круги под глазами. Тушь сделала и без того пронзительный взгляд Минхо еще более выразительным, подчеркнув миндалевидный разрез кошачьих глаз. Прозрачный блеск для губ придал объем, сделав их мягче, полнее, словно Минхо никогда не знал, что такое трещинки в уголках рта, которые появляются от холодного злого ветра. Скулы едва заметно сияли легчайшим золотистым хайлайтером.       Его волосы и шерсть оказались уложены специальным гелем, отчего блестели очень красиво и естественно — никакой дешевой липкости, только здоровый, ухоженный блеск, который бывает у тех, кто может позволить себе хороший груминг раз в неделю.       Последним штрихом стала тонкая золотая цепочка на шее Минхо и крошечное колечко на указательном пальце — единственное наследство от его мамы, которое кот хранил как святыню. Колечко было слишком обычным, почти детским, и Минхо не знал, носила ли его мать или оно досталось ей от кого-то еще. Но оно было той ниточкой, что связывала его с прошлым, которого он не помнил. Единственным доказательством того, что у него когда-то была семья.       — Ты как с обложки, хён, — с легким благоговением выдохнул Феликс, смотря в глаза Минхо в отражении зеркала. — У семьи Сынмина не будет ни одного шанса не влюбиться в тебя.       — Точно, — кивнул Хёнджин, присаживаясь на край его кровати. — Такого и чеболям показать не стыдно.       Минхо фыркнул, но не обиделся — в этих жестоких словах была своя правда. В таком виде он вполне мог сойти за того, кто может стать достойной парой Сынмину. Стать тем, кто может не краснеть, опуская глаза, при вопросе официанта «счет вы будете оплачивать вместе или раздельно?». Стать тем, на кого не будут показывать пальцами в дорогих ресторанах.       Он так хотел в это верить.

***

      Семья Ким заняла целый почетный стол в самом центре зала. Конечно, что мать, что отец Сынмина когда-то сами закончили этот факультет лучшими выпускниками и сейчас являлись щедрыми меценатами, спонсируя проекты особенно успешных студентов.       Госпожа Ким оказалась гораздо красивее, чем Минхо представлял себе. Высокая, тонкая, с идеально прямой осанкой и взглядом, который сканировал собеседника как рентген. Ее шерсть, короткая и серебристая, блестела после дорогого ухода. Отец — массивный, молчаливый, с квадратной челюстью и ухоженными руками, которые явно не знали тяжелого труда, привыкнув ставить только подписи на контрактах. Он даже не взглянул на Минхо. Просто кивнул в сторону Сынмина, как будто разрешал ему продолжать, и вернулся к разговору с мужчиной в дорогом костюме.       А еще были сестры. Две старшие, уже замужние, они сидели по бокам от матери, как фрейлины при королеве, и смотрели на Минхо так, будто он пришел мыть полы.       На их пальцах переливались кольца — бриллианты в них могли ослепить, если подойти слишком близко. Каждое такое стоило больше, чем Минхо заработал бы за десять лет работы в кофейне. Может быть, за двадцать. Он невольно спрятал свои руки за спину — там, на указательном пальце, было маленькое колечко его матери, которое теперь казалось жалкой дешевкой.       — Мама, папа, — Сынмин взял Минхо за руку. Пальцы у него были теплые, но Минхо всё равно дрожал, невольно прижимая черные ушки к голове. — Это Ли Минхо. Мой парень. Мы встречаемся уже больше года.       Минхо протянул букет маме Сынмина, стараясь, чтобы руки не тряслись. Он учтиво поклонился — слишком глубоко, наверное, для светского мероприятия, но он не знал, как правильно. Его учили кланяться в магазинах и кафе, благодаря за заказ, а не так, как будто он находится на аудиенции королевской семьи.       — Мне очень приятно познакомиться. Это вам.       Этот простой на вид букетик Минхо выбирал почти три дня. Он обошел пять лавок в районе, сравнил цены, торговался. Хотел выбрать что-то особенное, милое, но впечатляющее. В итоге Минхо остановился на пионовидных розах — нежно-розовых, с почти прозрачными лепестками и тонким ароматом. Продавщица-овчарка, добрая женщина с усталыми глазами, сказала, что такие розы дарят тем, кого хотят впечатлить. Они выглядят дорого, но стоят не слишком много. Хороший выбор для первого знакомства с родителями.       Минхо поверил ей.       Отдав за него последние деньги, он поехал в банкетный зал.       Только, кажется, все его усилия оказались напрасными. Госпожа Ким холодно взглянула на подношение, потом на самого Минхо, едва сдерживая брезгливость на строгом лице от вида кошачьих ушей, и кивнула.       — Розы? Как очаровательно, — бросила она таким холодным тоном, что сердечко Минхо невольно сжалось. Его хвост грустно повис от этого пренебрежения. — И безвкусно.       Она повернулась к Сынмину и что-то зашептала ему на ухо. Сынмин побледнел, но кивнул.       — Мы сейчас вернемся, — сказал он Минхо. — Присаживайся.       Он отодвинул для него стул — единственное проявление заботы за весь вечер. Минхо сел. Сынмин ушел с матерью к стойке администратора.       Остальные гости за столом — сестры, отец, какие-то мужчины и женщины, которых Минхо не знал — смотрели сквозь него, как сквозь прозрачное стекло. Никто не предложил воды, не спросил, как дела. Никто даже не улыбнулся.       Но со своего места Минхо прекрасно видел, как госпожа Ким и Сынмин отправились к выходу. А проходя мимо мусорной корзины у двери она сбавила шаг. Разжала пальцы и красивый букет, который Минхо выбирал три дня, на который он потратил последние деньги, в который он вложил всю свою любовь, надежду и отчаянную веру в то, что его примут — этот букет упал в мусор.       Госпожа Ким даже не изменилась в лице. Просто выкинула то, что ей было не нужно. Ей не были нужны расположение или привязанность, нет. Она увидела его насквозь с первой секунды: беспородного, уличного кота, который посмел привязаться к ее сыну.       Минхо сглотнул колючий ком в горле, чувствуя как печет глаза, а хвост предательски дрожит на кончике. Но он выпрямился, не позволяя себе разрыдаться. Не сейчас, не тогда, когда его сканировали взглядами со всех сторон.       Он должен был продержаться еще немного, а уже после, ночью, когда окажется в комфортных объятиях Феликса и уюте своего гнезда, даст волю слезам.       Если не случится что-то еще, что вынудит его опозориться окончательно.

***

      После провального знакомства Минхо ожидал, что Сынмин сдастся.       Откажется от их отношений, потому что им бы не позволили быть вместе просто так. Им нужно было бороться за отношения, Сынмину нужно было пойти против матери и семьи, а Минхо, к сожалению, не был уверен, что тот способен на что-то подобное.       Лежа на своей узкой кровати и рассматривая пожелтевший потолок со следами от протечек, Минхо метался от отчаяния к эйфории.       В своей голове он строил сценарии, как уезжал из города. Пафосно, красиво, с высоко вздернутым подбородком. Он представлял, как покупает билет в один конец — в Пусан, в Токио, куда угодно, лишь бы подальше от Сеула. Он отпускал Сынмина в новую счастливую жизнь без него, с подходящей сукой из хорошей семьи, с щенками, которых будут носить на руках и кормить с золотой ложки. В своих фантазиях Минхо искренне желал Сынмину счастья без него.       В других — они сбегали вместе. Снимали маленькую квартирку на солнечном Чеджу, с видом на море и апельсиновыми деревьями под окнами. Минхо работал бы в уютной кофейне, а Сынмин — нашел бы что-то по душе, не связанное с семейным бизнесом. Они просыпались бы в обнимку, завтракали на балконе и не думали о родословных и том, что скажут люди. Обычная жизнь — простая и полная любви.       От этих сценариев становилось то грустно до слез, то радостно до дрожи в хвосте. Но не думать Минхо не мог, особенно потому, что Сынмин перестал выходить на связь и они не общались вот как уже три дня.       А потом Сынмин приехал к нему.       Взъерошенный, осунувшийся и с красными глазами он ворвался в комнату Минхо, сел на край кровати и сжал его руки в своих теплых ладонях. Он смотрел так, что у кота сердце то замирало, то снова скакало бешеным галопом. Минуты тянулись бесконечно и Минхо уже приготовился к худшему. Но Сынмин вдруг сказал:       — Я люблю тебя, Мин, — выдохнул он хрипло и отчаянно, целуя крошечные пальчики — один за другим, не пропуская ни одного. Прижал их к своим влажным щекам, к красным глазам, к вискам, где пульсировала синяя жилка. — Я сделаю всё, чтобы мы были вместе. Всё, что потребуется. Только не уходи. Не бросай меня. Пожалуйста.       Ошалев от радости, Минхо поверил ему — потому что очень хотел верить. Потому что Сынмин звучал отчаянно и смотрел так, будто черный дворовый кот — весь его мир. И Минхо, который всю жизнь был один, который привык рассчитывать только на себя, вдруг разрешил себе слабость. Разрешил себе довериться ему.       — Сынмини, но твоя семья… — начал Минхо, но его перебили:       — Я всё улажу. Просто дай мне время, — выпалил он. — И дай нам шанс. Прошу.       Время.       Спустя долгие, напряженные дни, когда Сынмин пропадал в резиденции семьи, а потом вдруг появлялся, бледный и вымотанный, пил воду большими глотками и падал в объятия Минхо, пытаясь прийти в себя.       Кот не отказывал ему в ласке. Он позволял Сынмину лежать на своей груди, как на подушке, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Перебирал тонкими пальцами шерсть на затылке Сынмина, гладил его уши, водил по спине успокаивающими движениями. Сынмин в такие вечера долго смотрел в одну точку — на стену или на тусклый торшер, на стопку книг у кровати — будто собирался с силами, чтобы начать говорить.       Но молчал. Пока, наконец, не сказал то, от чего у Минхо шерсть на спине встала дыбом.       Семья Ким согласилась принять Минхо, но при одном условии: целый год он будет доказывать свою «пригодность». Посещать семейные ужины. Участвовать в мероприятиях. Показывать, что он может соответствовать. Что он не опозорит фамилию Ким своим происхождением, манерами или внешним видом.       Что он сможет стать частью круга.       Минхо отказался сразу. Гордый, пусть и безродный кот, но он имел главное — самоуважение. Понимал, что если сейчас Сынмин оставит его, ему придется тяжело — морально и физически. Но целый год играть на публику, молчать, когда этого требовала ситуация, выдавать себя за того, кем он не являлся…       Согласиться на подобное сулило одни только унижения.       Но Сынмин буквально умолял его попробовать. Хотя бы попытаться.       Ради их отношений. Ради их общего будущего. Ради любви.       И Минхо, глядя в грустные, заплаканные глаза своего парня, который жался к нему, как брошенный щенок, согласился. Не был уверен, что это правильно, но знал, что другого выхода просто нет.       Ему предстояло добровольно войти в золотую клетку хищников, которые не упустят возможности разорвать его на куски.

***

      Сидя в ресторане отеля «Шилла» на одном из традиционных воскресных ужинов с семьей Ким, Минхо думал о том, что так тяжело ему не было даже в то время, когда он дрался за еду на улице.       Роскошный интерьер, сияющий хрусталь, фарфор едва ли не из эпохи Чосон — он почти привык к этому. Почти. Минхо научился не пялиться на люстры, которые стоили дороже всей его квартиры. Научился не вздрагивать, когда официанты в белых перчатках бесшумно подливали ему напитки. Научился держать вилку правильно и не начинать есть, пока не начнут все.       Выходить с Сынмином, одеваться в костюмы, которые ему посылала госпожа Ким, держать возлюбленного за локоть и улыбаться стало обыденностью. Рутиной. Еще одной работой, за которую не платили, но требовали соблюдать инструкции.       Но всё же иногда Минхо едва сдерживал раздраженное шипение.       Как тогда, на благотворительном вечере в поддержку приютов для гибридов.       Он оказался в зале, где все имели на счетах огромные капиталы и с грустными лицами обсуждали тех, кто оказался на улицах. Ах, бедняжки, им просто нужно больше работать и не лениться, вот как я…       А дальше шел длинный рассказ о том, как госпожа или господин выбились «наверх» с самых низов. Как отказывали себе буквально во всём. Как работали по двадцать часов в сутки, мало спали и питались одной лапшой быстрого приготовления.       «Отказывали себе во всём» в их картине мира означало ездить на Мерседесе модели прошлого года. Или покупать бриллианты чуть меньшего размера. Или летать первым классом, вместо бизнеса.       Ирония ситуации не ускользнула от Минхо, который сам рос в приюте и прекрасно знал, каким трудом добываются деньги. Он спал на картонных коробках в переулках Йондынпхо, даже мышей ловил, когда становилось особенно тяжело!       А теперь он стоял в зале, где богатые гибриды в одежде от кутюр объясняли ему, что всё, что ему нужно было — это перестать лениться.       Какой сюрприз, думал Минхо, натягивая вежливую фальшивую улыбку. Почему он сам не додумался? Надо было просто не лениться, и тогда бы его родители не погибли, а он не оказался бы на помойке. Элементарно!       В такие моменты Минхо просто кивал и сжимал зубы до скрипа, чтобы не начать скандал.       На таких вечерах госпожа Ким никогда не представляла Минхо как пару своего сына. Обычно коротко называла его по имени или просто «друг» или «знакомый». Будто не желала признаваться даже себе, что у ее дражайшего сыночка отношения с кем-то, вроде Минхо.       Хотя в чем Минхо плох, как гибрид, он так и не понимал. Ничем не болен, блох тоже нет. Да, нет у него и образования или длинной родословной, но неужели это было настолько важно?       Видимо, да. Раз к нему раз за разом подходили, интересовались его семьей, а когда получали короткий, но правдивый ответ — сирота с улицы — мгновенно теряли интерес к коту.       Однажды, на одном из мероприятий, когда Минхо коротко поведал о своей трагической судьбе, одна из светских дам, гибрид спаниеля с подведенными глазами, даже предложила ему работу. Уборщиком в своей резиденции.       И она не шутила. Минхо едва подавил раздражение и желание распушить хвост и зашипеть от отчаяния. Будто это было совершенно нормально — предлагать Минхо подобное на его же помолвке!       Сынмин, когда Минхо рассказал ему об этом в машине, только вздохнул:       — Она просто не подумала. Не принимай на свой счет.       — Она предложила мне работу уборщиком, — повторил Минхо. — Твоя гостья. Предложила мне убирать в ее доме.       — Она не хотела тебя обидеть. Ты слишком чувствительный.       Минхо закрыл глаза.       «Ты слишком чувствительный», «не принимай на свой счет», «она не то имела в виду» — это был язык, на котором Сынмин говорил всё чаще. Он переводил унижения в бытовые неудобства. Он делал так, чтобы Минхо сам чувствовал себя виноватым за то, что ему больно.       Наверное, Сынмин тоже не хотел его обидеть, а пытался успокоить хотя бы так. Но Минхо всё меньше верил в то, что такой умный и образованный парень, как Сынмин, не понимал того, как горько и унизительно звучали его слова.       Из нерадостных размышлений Минхо вырвал тонкий звон бокала. Он поднял глаза и увидел, что госпожа Ким пристально смотрит на него. И его тарелку, с которой он не съел ни куска с начала обеда.       — Ты почти ничего не ешь, — заметила она, глядя на тарелку Минхо. — Тебе не нравится?       — Нет, всё очень вкусно, просто я…       — Что? — перебила она, сверля Минхо взглядом. — Не беспокойся о цене, я заплачу за обед.       Минхо сжал вилку, понимая, что бесполезно говорить что-то еще — сам бы он вряд ли смог себе позволить поесть в таком ресторане. Максимум — надеть фартук и встать мыть тарелки. Если бы позволили прикоснуться к старинному фарфору.       — Но Минхо прав, — влезла одна из сестер Сынмина, самая старшая — Соён, — ему правда следует следить за фигурой. Слышала, что коты склонны к полноте.       Слова упали в пустой желудок Минхо, как камни в колодец.       Он и так стеснялся своего тела. Своих полных бедер, которые никак не худели, даже когда он ел раз в день, а иногда и реже. Своей мягкой прослойки на животе, которая осталась с голодных времен, когда организм включал режим выживания и хранил каждую калорию. Своего хвоста, который казался ему слишком толстым в основании.       Минхо ненавидел свое тело. А теперь ему еще и указывали на его «дефекты» при всех. Будто он должен был что-то исправить в себе, чтобы угодить.       — Соён, — тихо осадил ее Сынмин, но больше ничего не добавил.       Он сидел рядом с Минхо, но смотрел в стол. Будто старался держаться подальше от унижений, которые обрушивались на его парня. Будто то, что он встал бы на защиту Минхо, могло повредить в первую очередь ему самому.       Наверное, так бы и было, но Минхо слишком долго старался убеждать себя в обратном.       — Всё нормально, — выдавил Минхо. — Вы правы. Я… постараюсь.       Сдержанно улыбнувшись, Минхо сжал пальцы под столом, впиваясь ногтями в собственную ладонь. Проглатывать унижения, считать мысленно до десяти и спокойно дышать стало рутиной. Иначе он бы точно сорвался — зашипел бы, распушил хвост, выпустил когти — и подтвердил, что не умеет сдерживаться. Что он не контролирует эмоции. Что он слишком далек от них, слишком дикий, слишком уличный. Гибрид не их круга.       А Минхо не был намерен позволять им чувствовать превосходство.       — Рада, что мы понимаем друг друга, — холодно улыбнулась госпожа Ким и сжала пальцами длинную ножку хрустального бокала с шампанским.       Пузырьки искрили слишком радостно, но никак не могли разрушить гнетущую атмосферу очередного испорченного обеда.       Но несмотря на это, Минхо наивно верил, что завтра будет новый счастливый день. Только послезавтра случился еще один ужин. А потом — еще.       И так целый год.

***

      К концу так называемого «испытательного срока» Минхо изменился.       Стал тише, покладистее. Научился не спорить и не возражать. Даже его хвост и уши вели себя иначе — ушки чаще были прижаты к голове, особенно в присутствии псовых, как некий изъян, который он пытался скрыть. А хвост обвивался вокруг бедра. Если Минхо не решал спрятать его под брюками.       Он думал, что всё делал правильно, когда перестал жаловаться Сынмину на колкие слова его сестер. Потому что знал — тот опять тяжело вздохнет и скажет, что делает всё возможное для него. Для них. Они просто такие люди, Минхо, пойми.       Сначала Минхо правда пытался понимать, а потом перестал. Просто делал вид, что его это не беспокоит.       Как не беспокоит тяжелый взгляд госпожи Ким на его бедрах или талии. Минхо не соглашался с ней насчет своей фигуры, но после того, как в сотый, кажется, раз, услышал очередную критику в свой адрес, то невольно стал меньше есть. Не только потому, что его задевали чужие слова, но еще и потому, что кусок не лез в горло. Почти каждый ужин с семьей Ким заканчивался для Минхо приступом рвоты в туалете ресторанов.       Феликс однажды заметил его особенно изможденное состояние и спросил:       — Хён, ты в порядке? Выглядишь бледным.       — Всё хорошо, — устало улыбнулся Минхо. — Просто много забот.       Он не хотел, чтобы Феликс знал. Не хотел, чтобы кто-то знал, как унизительно любить человека, чья семья считала его грязью под ногтями.       Минхо держался.       Потому что был борцом. Потому что он выжил в приюте и на улице. Потому что он не сдавался никогда.       Но с каждым днем держаться становилось тяжелее.

***

      Их свадьба была тихой.       Минхо до последнего не верил, что они смогли. Что долгие триста шестьдесят дней его испытания подошли к концу и он выходит замуж за Сынмина.       Зал мэрии показался Минхо неуютным в тот самый момент, как он вошел внутрь. Не было цветов, фотографов, никого из семьи Ким. Это была не та камерная, интимная свадьба, о которой Минхо мечтал долгими холодными ночами, где он шел к цветочной арке под руку с отцом.       Он просто оделся и пришел, а потом встал у стола, чтобы оставить свою подпись в документах.       Из гостей с его стороны были только Феликс, который плакал от счастья совершенно искренне, и Хёнджин, слишком молчаливый и даже немного грустный.       Со стороны Сынмина не появилось никого, кроме водителя, который привез его в мэрию. Они не хотели огласки с тем, что кто-то из их семьи заключает союз с ободранным котом-проходимцем.       Минхо пытался упрямо убеждать себя, что ему не обидно. Но назойливый червячок грыз внутри — подчеркнутое игнорирование ясно говорило о том, что его так и не приняли. Даже спустя год психологического давления и издевательств.       Когда регистратор спросил об их согласии, Сынмин сказал «да» первым. Он держал холодные руки Минхо в своих и смотрел на него пристально и мягко.       А Минхо, вместо того, чтобы раствориться в глазах возлюбленного, вспоминал всё, через что они уже прошли. Выброшенный в мусор букет. Холодные взгляды. Острые замечания. Они будто день за днем проверяли Минхо на прочность.       Но, выходит, он оказался сильнее? Он справился?       Когда Минхо посмотрел на Сынмина, то увидел в его медовых глазах надежду. Как в тот день, когда он впервые пригласил кота на ужин. Но вместе с ней — и страх. А еще любовь — да, наверное во взгляде Сынмина была и любовь. Просто очень слабая, даже трусливая, удобная для всех, кроме самого Минхо.       — Да, — сказал Минхо после секундной заминки.       И подписал себе приговор.

***

      На гостиничный номер для молодоженов семья Ким не поскупилась — только Минхо едва заметил внутренее роскошное убранство.       Он почти сразу открыл бутылку холодного шампанского и сделал долгий глоток, пытаясь привести нервы в порядок. Сынмин ходил рядом — уже без пиджака, и расстегивал пуговицы на темно-сером жилете.       — Мы теперь мужья, — сказал Минхо, прижимаясь к мужу. — Они не смогут нас разлучить.       — Никто не сможет, — ответил Сынмин и поцеловал его в висок. — Обещаю.       В ту ночь они занимались любовью медленно, почти грустно. Сынмин был очень нежным и Минхо заметил, как благоговейно он касается его тела. Как широкие ладони скользят по подрагивающему животу, как пухлые губы оставляют едва заметные следы на бархатной коже.       Минхо было хорошо, очень хорошо с ним. От нежности супруга дрожало сердце и сжималась грудь. Он послушно развел ноги, когда Сынмин устроился между его бедер, изнывая от нетерпения.       — Я люблю тебя, — шептал он едва слышно, нависая над Минхо и заполняя его собой, медленно и тягуче входя по самое основание. И Минхо верил, что теперь всё будет иначе. — Люблю тебя, мой котенок.       Что всё будет хорошо.       Измученный ласками и сексом, Минхо уснул на груди Сынмина, свернувшись калачиком, правда как котенок. Хвост обвился вокруг бедра мужа. Уши расслабились и мягко щекотали щеку Сынмина. Он спал и улыбался во сне.       А на утро раздалась противная трель звонка.       Сонный Сынмин вылез из нагретой постели, зевая и пошатываясь, пока искал свой телефон в карманах брюк. Минхо приоткрыл один глаз, увидел силуэт мужа на фоне утреннего света и снова провалился в дремоту.       — Алло? — голос Сынмина был хриплым ото сна. — Мам? Что-то случилось?       Минхо замер.       «Мам».       Слово ударило по нервам, как электрический разряд. Он не открывал глаз, но больше не спал. Всё тело обратилось в слух.       Сынмин старался говорить тише, но Минхо отчетливо слышал каждую его реплику. И всё больше нервничал.       — Ты уверена, что это необходимо? — спросил он, не отводя взгляда от завитков на ковре. А потом кивнул. — Хорошо. Я поговорю с ним.       Остатки сна слетели с Минхо, как не бывало. Он сел на кровати, прикрывая обнаженное тело краем простыни, и едва мог дышать от тревоги. Хвост дергался, выбивая дробь по шелку простыни.       — Что такое? — его голос хрипел, выдавая дрожь во всем теле.       Сынмин только вздохнул и вернулся в кровать. Он сел рядом с Минхо и положил руку на его бедро. Ласково погладил, будто пытался успокоить, и наконец произнес:       — Нам нужно подписать один документ. — Сынмин поморщился — ему явно было от этого неприятно. — Брачный контракт. Мама просто хочет быть уверена. Она переживает, Мин.       Минхо нахмурился. Контракт? То есть просто выйти замуж почему-то стало слишком мало?       — Переживает за что, Сынмини? — спросил он, хотя догадка уже шевельнулась где-то в глубине живота, холодная и липкая, как змея.       Тряхнув головой, Сынмин убрал руку с бедра Минхо и потянулся за своим бельем. Надел его, потом рубашку — быстро, будто хотел спрятаться от пронзительного взгляда Минхо.       — Что ты не решишь развестись со мной, забрав при этом половину имущества. Обычная практика в наших семьях.       В наших семьях.       Минхо задохнулся от такой наглости. Его щеки покраснели от возмущения и стыда. Как она могла…       — Ты правда думаешь, что я с тобой из-за денег, Сынмин? — спросил он. Голос звучал глухо, а шерсть на хвосте встала дыбом — пушистый, угрожающий ершик, который Минхо не мог контролировать. Слишком долго он терпел, чтобы хотя бы сейчас не показать своему мужу истинные эмоции.       — Я так не думаю, Мин, — сразу ответил Сынмин. — И я знаю, что не из-за денег. Но мама — нет. Она думает…       — Думает, что я воспользуюсь первой возможностью залететь от тебя, а потом уйду, подав на содержание супруга, — закончил за него Минхо. Голос его превратился в шипение — опасное и кошачье. Острые коготки впились в пуховое одеяло, оставляя едва заметные порезы на ткани.       — Минхо, не нужно так говорить о маме. Она правда старается принять нас и эти отношения.       Да конечно, хотел возразить Минхо. Она ненавидит меня, слова так и рвались с языка. Но Минхо промолчал, потому что боролся за эти отношения и этот брак больше года. И не мог испортить всё сейчас горькими, но правдивыми словами.       — Покажи.       Сынмин молча протянул ему телефон с открытым файлом, и Минхо начал читать.

***

      Брачный контракт был составлен идеально.       Минхо читал его три раза, надеясь найти лазейку, ошибку, что-то, что сделает документ менее чудовищным. Но госпожа Ким была не просто матерью Сынмина. Она была старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм Сеула. Она составляла такие контракты десятками — для клиентов, которые платили миллионы за защиту своих активов.       И она составила этот контракт так, что у Минхо не было и шанса.       Пункт 7.3 гласил: «В случае отсутствия потомства, соответствующего критериям, определенным в Приложении А (наличие генетических маркеров псовых и отсутствие признаков кошачьих, препятствующих идентификации как потомства семьи Ким), супруг, не являющийся носителем требуемых маркеров, обязуется добровольно отказаться от всех прав на совместно нажитое имущество, жилую площадь, алименты и какие-либо формы финансовой поддержки. Отказ оформляется отдельным соглашением и не подлежит оспариванию в судебном порядке».       Простыми словами: если Минхо не родит щенка, он будет вынужден уйти ни с чем.       Ни с чем, кроме своего имени и той одежды, что на нем.       — Это незаконно, — вынес свой вердикт Минхо, откладывая телефон в сторону. Его глаза покраснели от напряжения, но кот не давал волю чувствам. Сейчас им нужно было разобраться в происходящем, а не тонуть в истерике. Хотя пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил чужой айфон. — Сынмин, твоя семья выставит меня на улицу, если я понесу котенка.       — Мама говорит, что это законно. Ничего необычного, — ответил Сынмин, не поднимая глаз. — И никто не собирается выгонять тебя, Минхо.       Между ними вновь повисла пауза. Минхо тоже встал с кровати и начал одеваться. И вдруг с острой, почти физической болью осознал: всё это — брюки из итальянского хлопка, шелковая рубашка, даже белье — было куплено на деньги госпожи Ким. Гостиничный номер — на деньги госпожи Ким. Шампанское, которое они пили прошлой ночью — на деньги госпожи Ким.       Вся их жизнь зависела от нее и ее решений.       И Минхо не знал, какие слова подобрать, чтобы объяснить это своему новоиспеченному супругу.       Их отношения, свадьба, а теперь и планы на медовый месяц катились под откос, потому что над ними нависал образ госпожи. Словно камень на отвесной скале, который может в любое мгновение сорваться вниз и размозжить голову.       А Минхо не хотел оказаться под ударом.       — Я не подпишу это, — просто ответил он, смотря на мужа через комнату.       Тогда Сынмин наконец поднял глаза. Его уши опустились, а хвост уныло лежал на смятых простынях, на которых они полночи занимались любовью, думая, что наконец получили право на счастье. Но по факту лишь поменяли декорации для своей драмы.       — Минхо, — начал Сынмин таким тоном, от которого черная шерстка на загривке кота встала дыбом, ощущая опасность. — Если ты не подпишешь, мама заберет квартиру. И машину. И счет, на который переводит деньги. У нас не останется ничего. Я не смогу работать — у меня нет опыта, нет связей без семьи. Я стану никем. И ты станешь никем. Ты этого хочешь?       Хвост Минхо взметнулся вверх — нервный, дерганый жест, который он не мог контролировать.       — Я уже никто, если ты забыл. — Горько усмехнувшись, Минхо повернулся к нему спиной.       Из гостиничного номера открывался шикарный вид на утренний Сеул — небоскребы, река Ханган, мосты, которые переливались золотом в лучах восходящего солнца. Но Минхо не замечал ничего — уже начал думать о том, что будет, если он уйдет прямо сейчас.       Ничего в жизни Минхо не изменится. Он снова съедется с Феликсом, если тот еще не начал вести быт с Хёнджином. Снова устроится на работу в кофейню. Или уедет в Токио, как всегда мечтал.       Что изменится в его жизни? По сути, ничего. Кроме одного — в ней больше не будет Сынмина.       Не будет его тихого смеха по утрам. Не будет теплых пальцев, перебирающих мех за ушами. Не будет обещаний, которые они шептали друг другу в темноте, прячась под покровом ночи.       Минхо снова обернулся и посмотрел в лицо мужа. Было видно, как Сынмин измучен этой ситуацией. Как он напуган тем, чтобы в момент потерять то, что ему даже не принадлежало. Но он никогда не работал, не боролся за то, чтобы получить минимальное для жизни — еду и кров.       Сейчас Сынмин тоже не боролся — он переложил на плечи Минхо всю тяжесть принятия решений. Подпишет — они вместе. Не подпишет — они никто. И вынести вердикт должен был Минхо, потому что у Сынмина не было достаточно смелости.       А когда Минхо слишком надолго погрузился в молчание, Сынмин подошел к нему. Он аккуратно положил ладони на плечи мужа, поглаживая и успокаивая, а потом прижал Минхо к своей груди, зарываясь носом между черных ушек.       — Мин, прошу тебя, — срывающимся голосом попросил Сынмин. — Дай нам еще немного времени. Я встану на ноги, начну практику и мы не будем зависеть ни от кого. Даже от моей матери.       Сердце Минхо сжалось, сердце бешено застучало в груди. Он вцепился пальцами в ткань рубашки Сынмина и прикрыл горящие глаза. Сейчас он должен был своим решением либо разрушить всё, что они с таким трудом строили всё время, либо дать им шанс на будущее.       Но что там, в этом будущем? Минхо не знал уже ничего.       — Где подписывать? — отозвался он глухим голосом, а потом его губы накрыли губы Сынмина, медленно и чувственно убеждая в том, что они всё делают правильно.

***

      На следующий день госпожа Ким прислала своего курьера — молодого гибрида таксы, который посмотрел на Минхо с сочувствием, но не стал лезть не в свое дело. Минхо расписался на каждой странице, поставил инициалы там, где требовалось. А подписывая пункт 7.3 почувствовал, как что-то внутри него умерло навсегда.       — Всё, — сказал он, закрывая папку.       Курьер кивнул и ушел.       Он стоял посреди квартиры — Сынмин был на практике в офисе — и смотрел в пространство перед собой.       Ему так хотелось сбежать. Просто собрать вещи и исчезнуть. Оставить за плечами этот брак и Сынмина. Уже было ясно, что он продал свою свободу ради того, кто не хотел бороться за него. Но… Минхо ведь любил Сынмина, а контракт, по сути, не значил ничего.       Обычная бумага с мелким черным шрифтом не могла превратить их брак в сделку.       Минхо старался отвлечься и не думать про тот проклятый пункт, несоблюдение которого разом перечеркнет всё. И начал наслаждаться жизнью замужнего гибрида.       Как ни странно, следующие месяцы стали самыми счастливыми в его жизни.       После подписания контракта Сынмин будто выдохнул. Он перестал нервничать перед семейными ужинами — госпожа Ким, получив подписанный документ, стала мягче. Или просто потеряла интерес к их отношениям, переключившись на другие дела. Она больше не требовала постоянного присутствия сына рядом. Не звонила каждые два часа. Не проверяла, где они и чем заняты.       Будто ждала, что их брак развалится сам по себе.       Сестры тоже переключились на свои жизни. Соён объявила о второй беременности. Джиён занялась перепланировкой загородного дома.       Драма брата с беспородным котом перестала быть интересной.       Сынмин стал чаще улыбаться. Смотрел на Минхо и улыбался, будто видел что-то невероятно ценное. Он целовал его без повода — утром, перед сном, между делом, когда проходил мимо. Водил в маленькие ресторанчики на свидания, выбирая такие, где пахло домашней едой и никто не смотрел на их сцепленные руки с осуждением.       И дарил памятные подарки. Старую книгу в кожаном переплете, потому что Минхо любил читать перед сном. Теплый плед, потому что Минхо вечно мерз. Брелок в виде рыбы, потому что коты же любят рыбку, правда?..       Минхо хранил всё, как святыню.       Не выкидывал даже билеты из кино. Складывал засушенные розы из букетов в красивую коробочку. Туда же — каждую маленькую записочку, которые Сынмин оставлял на холодильнике: «Люблю тебя», «Соскучился», «Купил твое любимое печенье».       В одной из их прогулок по парку Ёнсан Сынмин купил для Минхо тряпичного зайчика. Просто увидел милую старушку-ежиху, которая продавала игрушки ручной работы, и не смог пройти мимо.       Зайчик был немного несуразным. Собранным из разных кусочков ткани — в горошек, в клетку, в полоску. Сшитый грубой ниткой — криво, но с любовью. Даже глаза у него были необычные — из синей и белых пуговиц разных размеров, отчего он выглядел немного безумным.       Минхо полюбил его сразу и нарёк гордым именем мистер Кролик.       — Можно сказать, что это наш первенец, — пошутил Сынмин, переплетая их пальцы и уводя Минхо подальше от толпы.       Он вздохнул, наконец чувствуя что-то похожее на свободу. Госпожа Ким отошла в сторону, позволив им нормально дышать. Минхо погрузился в атмосферу беззаботного брака. Почти забыл о контракте и убедил себя, что всё это было страшным сном, который закончился с первыми лучами солнца.       Но иногда, временами, когда у Сынмина вибрировал телефон и он уходил поговорить в другую комнату, не мог не думать о том, что это спокойствие — только затишье перед бурей.       А потом Сынмин возвращался, улыбался, целовал в висок и прижимал к себе, утягивая в спальню, где все плохие мысли из головы Минхо вылетали окончательно. Он не мог насытиться этим чувством. Особенно когда прижимался к мужу после жаркой близости — мокрый и обессиленный. Такой счастливый. Или когда просыпался с ним рядом — слушал дыхание Сынмина, смотрел на его лицо, расслабленное и беззащитное во сне.       Минхо мурлыкал, будил мужа поцелуями в лоб и хихикал, когда Сынмин снова принимался ворчать, пытаясь натянуть на себя одеяло. Всё было нормально, даже обыденно, и Минхо был рад этому как никогда.       Но иногда его хвост подрагивал, предчувствуя надвигающуюся опасность, ощущение которой Минхо не мог отогнать от себя, как ни старался.

***

      О своей беременности Минхо узнал случайно.       Сначала думал, что просто устал. Он стал сонным, вялым, подолгу лежал в кровати, обняв свитер Сынмина. Думал, что это просто реакция на стресс, ведь события после свадьбы хоть и отошли на задний план, но были еще слишком свежи.       Но когда начала мучить тошнота, Минхо всерьез забеспокоился. Это состояние не отпускало, а недомогание приходило каждое утро, как незваный гость. Минхо сидел на корточках перед унитазом, гладил свой плоский живот и думал, что это могло значить.       Феликс, который однажды заглянул к нему в гости — принес печенье и сплетни, — принюхался и замер на пороге.       — Хён, — сказал он тихо, и голос его звучал странно, будто он боялся спугнуть что-то очень хрупкое. — Ты пахнешь… по-другому.       — Что значит «по-другому»? — переспросил Минхо, откусывая от печенья.       Крошки прилипли к его верхней губе и он их быстро смахнул.       — Молоком. И еще чем-то. — Феликс наклонился ближе, его маленький нос задрожал, втягивая воздух. А потом его глаза расширились от внезапной догадки. — Хён, ты что, беременный?       Минхо засмеялся. А потом перестал, потому что Феликс никогда бы не стал шутить такими вещами.       — Это невозможно, — сказал Минхо. — Мы предохранялись. Почти всегда.       — Почти всегда? — повторил Феликс.       Минхо не совсем здраво соображал, когда вылетел из дома. Он проехал полгорода на такси — потратился на поездку так, что потом неделю придется экономить деньги — чтобы купить тест в аптеке на другом конце Сеула. Отчего-то подсознательно боялся, что если его увидят с такой покупкой и узнают, чей он муж, проблем будет больше, чем радости. Семья Ким не должна узнать раньше времени. Не должна вообще узнать, если окажется, что это ложная тревога.       Он вернулся домой, заперся в ванной и долго сидел на крышке унитаза, сжимая в руках коробку с тестом.       Минхо не был готов, поэтому сознательно тянул время.       Сначала долго мыл руки — по факту просто держал ладони под горячей водой. Потом — не мог набраться сил, чтобы просто пописать на бумажку из целлюлозы. Он хотел этого, конечно, хотел. Хотел стать папой и дать своему малышу всё то, чего его самого так жестоко и несправедливо лишили.       Он хотел этого. Боже, как он этого хотел.       Держать на руках маленькое теплое тело. Чувствовать, как крошечные пальчики обхватывают его палец. Смотреть, как малыш растет, учится улыбаться, ползать, говорить. Хотел целовать его перед сном и поддерживать — крепко, но бережно — чтобы у него была опора в этом огромном жестоком мире. Минхо готов был умереть, чтобы у его ребенка были теплый дом и игрушки. Были сказки на ночь и книжки с картинками.       Но вместе с этим — он боялся. Боялся до учащенного сердцебиения и дрожи на кончике хвоста. Боялся так сильно, что шерсть вставала дыбом, а уши прижимались к голове, будто он пытался спрятаться от собственных мыслей.       Что если он не справится?       Или его разлучат с ребенком? Эта мысль была страшнее всего.       Да, его отношения с Сынмином ограничивал контракт. Но Минхо не был уверен, на что способна пойти госпожа Ким, чтобы причинить ему мучительную, нестерпимую боль. Она уже смотрела на него как на грязь. Уже заставила подписать бумагу, которая превращала его в игрушку.       Что она сделает с его ребенком?       Она его заберет — шептал внутренний голос. Сделает его разменной монетой, чтобы избавиться от Минхо. Наплетет сети новой лжи, чтобы забрать малыша, ведь наверняка окажется, что беспородный кот не в состоянии воспитать щенка.       С издевательствами над собственной личностью Минхо научился справляться. Он научился улыбаться, когда внутри всё кипело. Научился кивать, когда хотелось зашипеть. Научился сжимать пальцы в кулак под столом, чтобы не дать пощечину за очередной обидный комплимент. Но если в это будет втянуто его дитя… Минхо не был уверен, что выдержит.       Так может быть эта беременность — не его внезапное счастье, а катастрофа?       Но… тест уже лежал на краю раковины. Все этапы инструкции были пройдены. Три минуты, которые казалось, тянулись вечность, закончились. Минхо затаил дыхание, боясь посмотреть.       — Сейчас или никогда. — Он взял тест дрожащими пальцами.       Две яркие полоски.       Положительный.       Минхо станет папой.       Выходя из ванной, он едва не споткнулся о порог — комната плыла перед глазами. Тест он сжимал в руке так сильно, что пластик больно врезался в ладонь. Сынмин должен был вернуться с минуты на минуту.       Он сел на пол посреди коридора. Прямо так, на холодный ламинат, прижимая тест к груди.       Дверь открылась.       — Мин? — голос Сынмина был уставшим, но теплым. — Ты чего на полу? Простынешь же…       — Сынмин, — перебил Минхо. Голос его звучал чуть хрипло — то ли от долгого молчания, то ли от слёз, которые он каким-то чудом сдерживал. — Я беременный.       Сынмин замер.       Сумка с продуктами выпала из его рук. Яблоко покатилось по коридору, свет лампы блеснул на гладком зеленом боку перед тем, как оно стукнулось о ногу Минхо и остановилось.       — Что?       — У нас будет ребенок, — сказал Минхо, и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.       Его руки дрожали, когда он потянулся к мужу. Тест выпал и теперь лежал рядом с яблоком, создавая странный натюрморт.       — У нас будет ребенок, Сынмини, — повторил он. — Я стану папой. Ты станешь отцом. О боже…       Сынмин рухнул на колени перед ним, обхватил его лицо ладонями и поцеловал — в лоб, в щеки, в нос, в губы. Целовал и плакал, и смеялся, и шептал:       — Ребенок. Наш ребенок. Минхо, ты… ты… я люблю тебя. Я так тебя люблю. Тебя и нашего малыша.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал Минхо в ответ.       Они сидели на полу в коридоре, обнявшись, пока яблоко одиноко лежало у стены, а из сумки с продуктами медленно вытекал мясной сок.       Светло-красные капельки падали на молочный ламинат, образуя пугающее озерцо.       Сынмин ничего не замечал. Он гладил Минхо по спине, целовал его уши, шептал что-то про одеяло и коляску, которую нужно выбрать.       А Минхо в этот момент старался не думать о том, что это могло значить.

***

      Первые недели беременности были странными.       Минхо тошнило по утрам, его бросало то в жар, то в холод, он хотел соленого и сладкого одновременно. Но он улыбался. Каждое «недомогание» напоминало ему о том, что внутри него растет жизнь.       Сынмин стал заботливым. Даже слишком.       Постоянно интересовался, точно ли Минхо можно есть груши с васаби. Старался делать так, чтобы супруг не ходил долго пешком и сам возил его или вызывал такси. Спрашивал, не устал ли Минхо и даже после дня на работе брал большую часть домашних обязанностей на себя.       Минхо сначала раздражался, а потом привык. Ему нравилось, что Сынмин наконец проявлял инициативу. Нравилось, что он был рядом и заботился.       Потом они вместе выбирали детские вещи — крошечные распашонки, мягкие игрушки, ползунки, шапочки с ушками. Шутили и смеялись, когда выбирали имя. Что-то традиционное корейское или модное иностранное?       С фамилией Ким было так много удачных, перспективных вариантов.       — Мы купим всё самое лучшее, — говорил Сынмин. — Наш первенец ни в чем не будет нуждаться.       Минхо верил ему. Целовал дрожащие губы любимого и верил. Да и как он мог сомневаться, когда Сынмин сам, будто очнувшись от летаргического сна, расцвел от новости о ребенке.       Возможно, малыш правда сделает их настоящей семьей. А потом появится второй и третий. И всех они окружат любовью и поддержкой.       Даже если Минхо всё еще чуть-чуть трепетал от грядущих перемен.

***

      Первое ультразвуковое исследование назначили на двенадцатую неделю.       Минхо не спал всю ночь. Он лежал на кровати, положив ладонь на чуть округлившийся животик, и представлял, как услышит сердцебиение. Как увидит на экране маленький силуэт, который скоро станет человеком. Гибридом. Их ребенком.       Сынмин спокойно вел машину и улыбался.       — Я так волнуюсь, — признался он. Его пальцы барабанили по рулю — нервно, отрывисто, будто выстукивали азбуку Морзе. Три точки. Три тире. Три точки. — Как думаешь, кто это будет? Котенок или щенок?       — Мне всё равно, — ответил Минхо. — Главное, чтобы родился здоровеньким.       — Мне тоже всё равно, — сказал Сынмин, но в его интонациях Минхо почувствовал что-то. Надежду? Ожидание? Он не стал уточнять.       Клиника оказалась чистой до стерильности.       Чувствительный нос Минхо сморщился, когда он уловил запахи хлорки и чистящих средств. Медсестры — все, как одна, гибриды лабрадоров — мило улыбались ему, но эти улыбки выглядели искусственно. Будто они надевали их утром, а после смены снимали и оставляли в шкафчиках вместе с белыми халатами до завтрашнего дня.       Врач, пожилой гибрид немецкой овчарки, с седой мордой и усталыми глазами, представился. Он выглядел как гибрид, который видел слишком много хорошего и плохого и давно перестал различать разницу.       — Давайте посмотрим, кто у нас тут, — сказал он, нанося гель на живот Минхо.       Гель был холодный, пах огурцами и пластиком. Минхо дернулся, но лег обратно на кушетку, потому что боялся пошевелиться. Боялся, что одно движение и врач увидит что-то, чего не должен увидеть.       Или не увидит. И от этого становилось жутко.       Экран засветился. Сначала Минхо ничего не понимал — серые разводы, тени, пятна, словно снимки из космоса. А потом врач нашел нужный ракурс. Изображение дернулось, сфокусировалось и тогда всё стало ясно.       Маленькое тельце. Головка. Руки и ноги — тонкие, как ниточки, те, что продают в магазинах для рукоделия. И хвост.       Длинный, тонкий хвост.       Кошачий хвост.       — Поздравляю, — сказал врач ровным голосом, не выражающим ничего. — У вас будет котенок. Посмотрите, какой активный. Сердцебиение отличное, размеры соответствуют сроку.       Минхо смотрел на экран и не верил своим глазам.       Котенок. У них будет котенок.       Маленький, полосатый — уже виднелись смутные очертания будущих полосок, каких у самого Минхо не было. Он пошевелился на экране — дернул лапкой, будто махал и приветствовал своих родителей.       И Минхо почувствовал, как в этот момент внутри него что-то дрогнуло.       — Котенок, — прошептал он. — У нас котенок.       Он повернулся к Сынмину, ожидая увидеть такую же радость. Такие же слезы и искреннюю улыбку до ушей.       Но Сынмин был бледен.       Не просто бледен — сер. Как тот бетонный пол, на котором Минхо спал в детстве. Или как сигаретный пепел.       Он смотрел на экран широко открытыми глазами, и его губы шевелились, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Будто язык прилип к нёбу, а голосовые связки перерезали в момент оглашения гибридной принадлежности малыша.       — Сынмин? — позвал Минхо. Голос его дрожал. — Ты слышишь? У нас котенок.       — Да, — сказал Сынмин и его голос звучал пусто. — Я слышу.       Минхо подумал, что Сынмин просто растерялся. Или испугался. Или слишком сильно волновался — волновался так, что мозг отказался обрабатывать информацию, и теперь Сынмин сидел в ступоре, как компьютер, который завис на середине загрузки.       Он не придал этому значения.       Вытерев слёзы тыльной стороной ладони, Минхо улыбнулся Сынмину. Сынмин улыбнулся в ответ натянутой улыбкой.

***

      В машине Сынмин молчал всю дорогу домой.       Минхо сначала не замечал. Он был слишком поглощен своими мыслями — они кипели в голове, как вода в чайнике, готовые выплеснуться через край. Он уже представлял, как расскажет Феликсу — тот будет визжать, прыгать, обнимать его и плакать одновременно. Как они пойдут в детский магазин и Минхо покраснеет от счастья, когда продавщицы будут умиляться его животу и спрашивать, кого он ждет — мальчика или девочку.       Погрузившись в свои мечты, он даже не заметил, что едет в полной тишине.       Был слышен только мерный гул мотора, ведь Сынмин не включил даже ту унылую классическую станцию, которую слушал, когда хотел успокоиться. И еще один звук — когда Сынмин сжимал руль настолько сильно, что кожаная оплетка жалобно скрипела.       Минхо только улыбался себе, поглаживая кругленький животик и без интереса следил за проплывающими мимо небоскребами.       Наконец, они заехали на подземную парковку и Сынмин подал голос:       — Минхо. — Голос мужа был чужим, незнакомым.       Слишком ровные, почти суровые интонации. Будто он произносил последние слова перед тем, как нажать на курок.       — М-м?       Минхо повернулся к нему всё с той же почти блаженной улыбкой. Он ожидал, что Сынмин скажет что-то доброе. Наконец осознает, через какой важный этап они прошли и признается в своей любви к ним. Или в тревоге или страхе. Минхо был готов к этому. Готов был поддержать супруга, который так же впервые станет отцом.       Но кот оказался совершенно не готов к тому, что Сынмин сказал на самом деле.       — Контракт, — произнес он тихо, глядя через ветровое стекло в бетонную стену. — Ты помнишь о нем?       Минхо замер. Рука на его животе дернулась, инстинктивно пытаясь защитить котенка внутри.       — Что — контракт? — переспросил он, хотя уже знал.       Понял еще в клинике, когда увидел тень длинного хвоста на экране. Когда врач сказал «котенок», и мир дал трещину. Понял, когда Сынмин побледнел так, будто из него выпустили всю кровь, оставив только пустую оболочку.       — Пункт 7.3. — Сынмин не смотрел на него. Он смотрел на приборную панель. На свои пальцы, которые всё еще сжимали руль так, что он, казалось, сейчас треснет. — Котенок — это котенок. Не щенок. Понимаешь?       Вопрос повис в воздухе и Минхо почувствовал, будто петля затянулась на его шее. Он молча смотрел на профиль Сынмина — на его идеально прямую линию носа, на его скулы, о которые можно было порезаться, на его уши, которые сейчас были прижаты к голове.       Внутри что-то надорвалось. Тонкая ниточка, которая еще держала его веру в этого человека, лопнула окончательно.       — Ты же сказал, что контракт — просто бумага, — медленно проговорил Минхо. Каждое слово выходило из него с присвистом. — Ты говорил, что он ничего не значит для нас.       — Я думал, что у нас будут щенки. — Сынмин закрыл глаза.       Тусклый свет подземной парковки едва касался его лица, делая кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной. Где-то далеко, за бетонными стенами, раздался звук — чьи-то шаги, хлопок двери, обрывок разговора. Чужая жизнь, которая текла параллельно, пока здесь, в этой машине, умирало что-то важное.       — Я надеялся.       — Ты надеялся? — Голос его дрожал от открывшейся внутри пустоты. — Ты надеялся, что наш ребенок родится собакой? Чтобы угодить твоей матери?       — Я надеялся, что у нас будет шанс, — тихо ответил Сынмин. — Шанс остаться вместе.       Минхо смотрел на него и не узнавал.       Перед ним сидел не тот мужчина, который плакал на коленях и обещал, что никто их не разлучит. Не тот, кто целовал его пальцы и говорил «я сделаю всё, чтобы мы были вместе». Не тот, кто купил ему мистера Кролика в парке Ёнсан и назвал его «первенцем».       Перед ним сидел трус.       Человек, который всегда выбирал путь наименьшего сопротивления. Который надеялся, что всё само пройдет, как синяк на коже — просто исчезнет через пару дней, если его не трогать. Сейчас перед Минхо был тот, кто подписал контракт и убедил себя, что это просто бумага, а теперь даже боялся поднять на него глаза.       С болезненной ясностью Минхо вдруг осознал, что Сынмин знал об этом с самого начала. Знал, что его мать не отступится, а пункт 7.3 в контракте — не пустая формальность. Он просто не хотел говорить правду. Сынмин предпочел плыть по течению — в теплой, мутной воде, где не видно дна. Трахаться без защиты и надеяться — надеяться, боже, как глупо — что Минхо обязательно понесет щенка.       Глухо рассмеявшись от этого абсурда, Минхо спросил:       — И что теперь будет?       Сынмин не ответил.       Он продолжил невидящим взглядом пялиться в стену перед собой и сжимать руль. Минхо смотрел в ту же стену и не мог избавиться от тревоги.       — Что теперь будет, Сынмин? — повторил он еще раз, уже с нажимом и смотря в угасшие глаза мужа.       — Мы… — начал он, но так и не ответил на взгляд Минхо, хотя прекрасно чувствовал, как дикий взгляд кота прожигает щеку. — Мы можем попробовать еще. Можем попробовать завести щенков. И тогда…       Отшатнувшись в ужасе, Минхо схватился за ручку двери, желая выскочить из этой проклятой машины. Он дернул раз, другой, но замки были заблокированы кнопкой у руля. Нажать на которую мог только Сынмин.       Который не сделал этого, превратив уютный салон автомобиля в камеру пыток.       — Завести щенков? Хорошо, — Минхо сжимал ткань рубашки на груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Закрытое пространство без воздуха и света начало душить. По спине потекла холодная, липкая струйка пота — она спустилась по позвоночнику и впиталась в ткань брюк. — Сначала я рожу котенка, а там посмотрим, да?       Минхо понятия не имел, зачем это делает. Зачем пытается договориться с Сынмином. Он чувствовал себя агентом из дешевого боевика, который тщательно подбирает слова, чтобы убедить террориста не взрывать здание.       Только в фильмах им это удавалось. Только в фильмах они были героями. А Минхо героем не был — он барахтался и тонул в своем отчаянии, хватая ртом воздух, который становился всё более вязким. Кошки никогда не были лучшими пловцами.       — Нет, — сказал Сынмин, и его голос вдруг стал тверже. Он поднял голову и посмотрел Минхо прямо в глаза — впервые за этот разговор. — Без котенка.       Минхо замер.       — Никто не знает, что мы были в больнице, — продолжал Сынмин, и его голос звучал ровно, спокойно, будто он обсуждал, что заказать на ужин. — Срок еще не такой большой, чтобы…       — Нет! — Минхо бросился на него с криком, выпуская когти.       Это было неосознанно. Он поддался древнему инстинкту, который проснулся в нем, когда угроза повисла над его детенышем. Он не думал — просто двигался, бил, царапал, пытался добраться до горла, до глаз, до любой уязвимой точки.       Сынмин не успел схватить его руки и получил четыре глубокие царапины на лице — от скулы до подбородка. Кровь выступила быстро — бисеринки, которые тут же слились в тонкие ручейки и потекли по бледной щеке, собираясь каплями на челюсти, капая на белую рубашку.       — Никогда, слышишь? — Минхо кричал, и его голос срывался, превращаясь в злое шипение. — Никогда я не избавлюсь от своего малыша.       — Минхо, ты не понимаешь! — Сынмин уже сам кричал в ответ, сжимая запястья Минхо с такой силой, что кости захрустели.       Он смотрел на кота с холодной яростью — такой, от которой у Минхо внутри всё сжалось в комок. Он никогда не видел такого выражения на лице Сынмина. Никогда. Даже в самые страшные ссоры. Даже когда мать в очередной раз промывала ему мозги, а он срывался на Минхо.       Это был не его муж. Это был чужак, опасный и готовый на всё.       — Ты не сможешь родить котенка и остаться в семье, — прорычал Сынмин, и его пальцы впились в запястья Минхо, оставляя синяки. — Это так не сработает. Ты слышишь меня? Не сработает. Мама сделает всё, чтобы вышвырнуть тебя. И меня заодно, если я встану на твою сторону. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы мы оба оказались на улице?       Сердце Минхо дрожало от боли. Его уши прижались к голове. И тогда он заплакал — некрасиво, крупными, горячими слезами, которые текли по щекам, смешивались с соплями и капали на рубашку, на живот, на руки Сынмина, которые держали его запястья, как стальные наручники.       — Значит, у меня больше нет семьи, — хрипло проговорил он. Каждое слово давалось с трудом, будто он выплевывал осколки стекла. — А ты можешь больше не притворяться, что не продал нашу любовь за активы Кимов.       Сынмин еще пару мгновений смотрел в лицо плачущего Минхо. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление? облегчение? усталость? — а потом он отпустил его руки и разблокировал двери.       Минхо тут же принялся выдергивать крепление ремня безопасности, пальцы онемели и не слушались.       — Ты можешь всё исправить, Минхо, — глухо проговорил Сынмин.       Но ответом ему стал глухой хлопок двери, когда Минхо наконец выскочил наружу.

***

      Адвокаты госпожи Ким приехали на следующий день ровно в десять.       Минхо не спал всю предыдущую ночь. Он закрылся в гостевой комнате — той самой, которую так и не успел превратить в детскую, — свернулся клубком на холодной, не заправленной кровати и плакал. И трепетно поглаживал свой живот — там, за тонкой перегородкой, мирно спал его котенок, даже не подозревая, что его хотят убить.       Боль и сожаления выходили из него протяжными завываниями — глухими, похожими на вой бездомной кошки. Он устал. Горел от стресса. Глаза опухли, веки налились тяжестью, но сон не приходил — слова Сынмина возвращались и вгрызались в кожу, как клещи.       Но даже в этом отчаянии он не позволил себе думать о том, чтобы избавиться от котенка.       Сынмин, его мать и сестры, издевались над ним, каждый день превращая жизнь Минхо в ад на земле. Но он боролся, терпел, каким-то чудом находил в себе силы вставать и улыбаться тем, кто его ненавидел.       Согласиться на аборт значило признать их полный триумф. Минхо не мог смириться с этим. Не только потому, что уже привык к этой теплой тяжести внутри, к ощущению того, что под сердцем растет тот, кто будет любить его безоговорочно.       Согласиться на их условия значило, что они будут раз за разом заставлять его проходить через это. Через прерывание беременности. Через боль и кровь. Пока у них наконец не получится зачать щенка — такого, как надо, такого, который впишется в их идеальную картину мира.       Это было не просто жестоко. Это было бесчеловечно. Что-то, что давно вышло за пределы добра и зла. За пределы того, что Минхо мог вынести и сохранить себя и свою душу целой.       Как он мог позволить им пользоваться своим телом, будто каким-то инкубатором? Как мог позволить Сынмину повязать его еще хотя бы раз? Минхо тошнило от одного ощущения присутствия мужа в одной квартире. Если бы Сынмин попытался затащить его в кровать — Минхо, наверное, умер бы от отвращения. Или убил бы его. Или и то, и другое.       Поэтому, впустив двух гибридов доберманов в дом, Минхо уже знал, что будет делать.       Он жестом предложил им занять места за круглым столом в кухне и сел напротив.       — Поскольку условия контракта не выполнены, — без лишних приветствий начала женщина, раскладывая бумаги на столе, — брак подлежит расторжению в ускоренном порядке. Вы имеете право на юридическую консультацию. Решение будет принято в течение трех рабочих дней.       — У меня нет денег на адвоката, — сказал Минхо.       — Тогда просто подпишите бумаги, — сказал ее коллега.       Минхо посмотрел на бумаги. Они были еще теплыми после печати, буквы — яркими и такими же мелкими, как в их брачном контракте.       — А ребенок? — спросил он единственное, что его интересовало. — Что будет с ребенком?       Адвокаты переглянулись.       — Ребенок остается с вами, — сказала женщина. — Поскольку он не соответствует критериям семьи Ким, они не заинтересованы в опеке.       Горький смешок слетел с губ Минхо.       — Они не заинтересованы в своем внуке, потому что он котенок.       — Это юридический термин, — сказал мужчина.       — Конечно, — кивнул Минхо.       Он подписал бумаги, испытав странное облегчение.       Через три дня пришло решение суда.       Брак между Ким Сынмином и Ли Минхо считался расторгнутым.