Контракт на любовь

      Минхо вышел из квартиры с одной спортивной сумкой.       Он дождался, когда Сынмин уйдет утром в офис. Стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и слушал, как уже бывший муж собирался — шаги в прихожей, звон ключей, шуршание куртки. Сынмин не сказал ни слова на прощание. Просто закрыл за собой дверь, а Минхо остался один в тишине.       Тогда он начал собираться.       Только имя и одежда на нем — вот что Минхо мог унести из этой жизни. Да и разве было нужно ему что-то еще? Вещи интересовали его меньше всего. Обручальное кольцо, которое когда-то казалось символом вечности, осталось лежать на тумбочке у кровати Сынмина. Минхо оставил его без сожалений.       Теперь благополучие котенка стояло для него на первом месте. Всё остальное — прах. Бумага, которую можно сжечь. Обещания, которые можно забыть.       И лучше сделать это как можно скорее.       Сборы заняли гораздо меньше времени, чем Минхо планировал. Паспорт, сменное белье, свитер, который он стащил из шкафа Сынмина, зубная щетка. И мистер Кролик, который, как показалось Минхо, смотрел на него с укором. Или все же с немой поддержкой?       Было непонятно, но Минхо подумал о том, что теперь у него больше не осталось союзников. Кроме сшитого из лоскутов ткани кролика.       Сначала он хотел позвонить Феликсу, правда хотел. Но остатки гордости сжали грудь Минхо тисками и кот отказался от этой идеи. Наверняка его нежный друг уже строил свою жизнь с Хёнджином, в их маленькой уютной квартире, где звучал смех и планы на будущее, в которых не было места драме. Минхо не хотел врываться туда с чемоданом слёз и беременным животом. Не хотел становиться обузой. Не хотел видеть в глазах младшего ту самую жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.       Он обязательно позвонит своему белому котенку, когда встанет на ноги.       Возможно, позже, когда голод станет сильнее принципов, Минхо появится на пороге Феликса. Принесет с собой холод улицы, запах разочарования и несбывшихся надежд, мокрую обувь и пустой кошелек. И Феликс, конечно, впустит его не задавая вопросов и не требуя объяснений. Просто обнимет и скажет, что теперь он дома.       Но не прямо сейчас.       Ведь Минхо всё еще был бойцом, и собирался бороться.       Выходя из квартиры, он притормозил в коридоре. Там, на стене, висела рамка с совместным фото. Минхо остановился как вкопанный. Сумка сползла с плеча, стукнулась об пол.       Он смотрел на фото.       Сынмин только закончил готовиться к защите диплома. Он был вымотан — под глазами залегли тени, шерсть торчала клочьями, от него воняло стрессом и горьким кофе, которым он запивал бессонные ночи. Но всё равно заявился к Минхо. Кидал камушки в его окно посреди ночи — как герой из дешевой дорамы, которую они вместе смотрели и смеялись.       Минхо тогда спустился во двор в пижаме и старых тапках на носки, ругаясь и улыбаясь одновременно. Сынмин ждал его под тусклым фонарем. А потом без слов протянул руку.       Они гуляли долго, почти до утра. Носились по набережной Ханган, пугая толстых сонных чаек, которые недовольно кряхтели и перелетали на другое место. Завтракали свежим омуком в каком-то переулке недалеко от кампуса — в крошечной круглосуточной забегаловке, где пахло жареным луком и кислым соевым соусом. Вокруг плыли реки сонных студентов, которые тоже не спали всю ночь, готовясь к экзаменам.       А потом они обнялись. Просто обнялись. Тепло, трепетно, не желая отпускать друг друга, будто от этого объятия зависели их жизни. Сынмин уткнулся носом в макушку Минхо и замер. Минхо чувствовал, как бьется его сердце, медленно и сильно.       Им хотелось спать. Хотелось дать отдых ногам, которые гудели после долгой прогулки. Но они были влюблены — той первой, слепой, всепрощающей любовью, которая могла стерпеть всё. Залечить каждую трещину, пока те не превратились в пропасти боли.       Тогда Минхо достал свой не самый навороченный смартфон — с треснутым экраном и вечно зависающей камерой — ткнулся Сынмину под подбородок носом и сделал это селфи.       Они получились смешными. Сынмин — с закрытыми глазами, улыбающийся во весь рот. Минхо — одно его ухо загнулось и торчало под странным углом, а на лице было весьма глупое выражение. На заднем плане — серое утро, голуби и мусорный бак.       От этого фото до сих пор веяло прохладным ароматом утреннего Сеула. Речной свежестью, кофе из автомата, свободой. И мечтами — о будущем, о доме, о детях, которые когда-нибудь будут смеяться на этой набережной вместе с ними.       Даже несмотря на то, что этой счастливой пары из кота и пса на фото уже не существовало.       Минхо протянул руку. Коснулся пальцами холодного стекла.       — Прощай, — сказал он тихо.       И вышел за дверь, оставляя за спиной уют, которого никогда не было.

***

      Живя экономно, Минхо весь год откладывал каждую вону.       Мелочь, что оставалась после еженедельных походов за продуктами. Сэкономленные на проезде деньги — он ходил пешком, потому что автобус стоил лишних полторы тысячи. То, что Сынмин оставлял ему на оплату счетов, а Минхо находил способ заплатить чуть меньше. Крошечные суммы, которые он прятал в старой кружке на верхней полке, куда Сынмин никогда не заглядывал.       Поэтому у него накопилось вполне достаточно денег, чтобы прожить первые дни. Может быть, неделю.       Минхо сознательно сбежал подальше от центральных районов. Подальше от стеклянных небоскребов Каннама и внешнего холодного лоска. В своих скитаниях он дошёл до дешёвого Силлимдона. Района, где никогда не был раньше — Сынмин не водил его сюда, потому что там было небезопасно.       Здесь было странно, будто и не Сеул вовсе. Будто какой-то другой город, забытый богами, где время остановилось лет двадцать назад и не собиралось двигаться дальше.       Серые старые многоэтажки соседствовали с полуразвалившимися постройками — кое-где стены держались на честном слове и ржавой арматуре. Столбы электропередач жались к зданиям, гудя высоковольтными проводами и создавая еще более гнетущую атмосферу. Этот гул был везде — он проникал в голову, в зубы, в позвоночник, и от него нельзя было спрятаться — только стать его частью.       Улицы оказались сплошь заставлены машинами — старыми, битыми, покрытыми слоем пыли, который никто не смывал годами. Все дороги уходили вверх — в горы, над которыми к вечеру собирался сизый холодный туман. Он сползал с вершин, как призрак, обволакивая дома, заглядывая в окна, просачиваясь под одежду.       Минхо нашел себе комнату в старом, потрепанном кошивоне, который наверняка видел и лучшие времена. Коридоры пахли капустой, дешевым стиральным порошком и чьим-то одиночеством. Общий холл был заставлен обувью — старой, разношенной, которую не выкидывали потому что на новую не было денег.       Теперь у него была комнатка в шесть квадратных метров. Футон на полу — такой тонкий, что Минхо чувствовал доски под ним своими ребрами. Крошечный холодильник, где можно было хранить только воду и пару йогуртов, если очень постараться. И санузел, куда кот не мог входить без брезгливости на лице — кафель с трещинами, ржавый душ, запах сырости.       Но выбора особо не было.       Поэтому Минхо заплатил за неделю и разместил свои небольшие пожитки. Мистер Кролик занял место на тонкой подушке — единственное пятно цвета в этой серой, давящей комнате. Его пуговичные глаза смотрели на Минхо с немым вопросом.       — Пока что это наш новый дом, — постарался улыбнуться он, придерживая животик.       Страдать и жалеть себя у Минхо просто не было времени. Поэтому, подключившись к местному вай-фаю, который работал с перебоями, он принялся искать работу.       В своем новом положении он не мог заниматься тяжелым физическим трудом. Живот уже начал округляться — не сильно, но достаточно, чтобы даже подъем по лестнице отнимал силы, а долгая ходьба заканчивалась тянущей болью в пояснице. Минхо быстро уставал, но всё равно ходил по местным забегаловкам. Мыть посуду, разносить заказы или собирать доставку — ему было всё равно. Главное сохранить крышу над головой и что-то есть, чтобы котенок мог правильно развиваться в утробе.       Но даже такую работу оказалось найти крайне непросто.       Все, кто видел его едва округлившийся животик, сочувствовали, но отрицательно вежливо качали головами. Кому нужен работник, которому вот-вот предстоит родить? Кто возьмет на себя ответственность, если у него начнутся схватки прямо во время смены? Даже если Минхо еще мог работать. Даже если он мог отложить нужную сумму хотя бы для того, чтобы родить котенка в приличной больнице, а не в этой проклятой комнате на шести квадратах.       Только ему раз за разом указывали на выход.       Был, правда, один. Престарелый койот с неприятным оскалом, от которого пахло дешевым виски и чем-то еще — кислым, затхлым, как из подвала. Он окинул Минхо взглядом — липким, оценивающим, откровенно его раздевая — и сделал предложение.       — Симпатичный беременный котик, — сказал он, облизывая клыки. — Могу помочь заработать приличные деньги. Тебе даже делать ничего не придется — просто лежать на спине и позволить…       Он не договорил — достаточно было жеста.       От такого предложения шерсть кота мгновенно встала дыбом — от загривка до кончика хвоста, который взметнулся угрожающей дугой. Минхо зашипел — громко, по-настоящему, выпуская когти, готовый кусаться и защищаться, даже если это стоило бы ему последних сил.       Минхо вылетел из его лавки, дрожа всем телом, прижимая руки к груди, и долго шел, не разбирая дороги. Он, конечно, находился в ужасном положении. Но всё же не в таком плохом, чтобы продавать свое тело за деньги незнакомцам.       И рисковать при этом подцепить какую-то заразу.       Нет уж.       Лучше холод и уже привычный голод. Лучше эта проклятая комнатушка с запахом капусты и ржавым душем.

***

      Спустя неделю ничего не изменилось.       Кроме одного — Минхо выставили на улицу.       Оплатить жилье еще хотя бы на пару дней он не мог. Деньги кончились быстрее, чем он рассчитывал — на еду уходило больше, чем он думал, потому что котенку нужно было нормальное питание, а не лапша быстрого приготовления. Хозяйка требовала плату прямо сейчас. Сегодня. В эту минуту.       — Или плати, или убирайся, — сказала она, стоя на пороге его комнаты и подпирая дверь костлявым плечом.       Престарелой женщине с глубокими морщинами на лице было плевать на его беды. Потому что у нее своих в этой жизни оказалось достаточно. Потерянный муж. Дети, которые не звонили. Тело, которое разваливалось на части, а работать всё равно нужно, потому что пенсии хватало только на рис с кимчи.       А тут еще беременный кот свалился на седую голову со своими драмами.       Минхо не мог ее обвинять. Где-то глубоко в душе он даже понимал ее, и не спорил, оставив холодную комнату.       Когда Минхо вышел на улицу, дождь уже ждал его со своими холодными объятиями.       Крупные капли падали сверху, не спрашивая разрешения. Кажется всему миру было плевать на его жизнь, на крошечного котенка, который рос в его утробе, лишь изредка шевелясь и напоминая Минхо, что тот не один.       Минхо поднял воротник куртки — той самой, старой, которую носил еще до встречи с Сынмином. Она быстро промокла и теперь висела на плечах тяжелым грузом, как мокрая тряпка.       Уставший, он побрел в парк, потому что больше было некуда.       Тучи сгустились, создавая ощущение, что с неба падает не дождь, а расплавленный свинец. Вокруг не было ни души. Только Минхо. Только его огромная, неподъемная печаль, которая тащилась за ним по мокрому асфальту, как привязанная к ноге гиря.       Он уже не спрашивал себя, чем заслужил всё это, почему судьба так жестока к нему и его еще не рожденному ребенку.       Ответов каждый раз не находилось, а блуждая в своих мыслях, Минхо рисковал погрязнуть в них, как в зыбучих песках, из которых не было возможности выбраться.       Скамейка, на которую он сел, была мокрой. Холод проник сквозь джинсы, сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до костей и остановился там, грея ледяные пальцы об его беззащитное тело.       Минхо поставил сумку рядом. Достал зайку и прижал к груди.       Игрушка пахла домом — тем, которого больше не было. Одеколоном Сынмина, его потом. Чем-то сладким и детским, навсегда потерянным. Минхо зарылся носом в разноцветные лоскутки и вдохнул этот запах, как наркоман вдыхает последнюю дозу — зная, что больше не будет. Потому что не будет уже ничего.       Котенок слабо шевельнулся внутри, будто пытался подбодрить своего папу.       Минхо ощутил это крошечное, нежное движение всеми внутренностями, и внезапно разрыдался.       Не так, как плачут в кино, когда слеза катится по щеке, а музыка подчеркивает драматичность момента. Он завыл. Захлебнулся собственными слезами, смешанными с дождевой водой. Его тело сотрясали судороги, а живот ходил ходуном, и он боялся, что это повредит малышу, но не мог остановиться — потому что внутри него было столько боли, что она не помещалась в груди и вытекала наружу через глаза, через рот, через каждую пору.       Он сидел на мокрой скамейке, под холодным дождем, беременный, брошенный, без денег, без дома, без надежды — и плакал так, как не плакал никогда в жизни. Даже когда погибли родители. Даже когда выгнали из приюта. Даже когда Сынмин набрался смелости предложил ему сделать аборт, чтобы сохранить брак.       Холодные дождевые капли заливались в уши и насквозь пропитывали шерсть на хвосте. Лились на лицо Минхо так, что тот перестал понимать, где заканчивались его собственные слезы и начинался дождь.       Где-то невдалеке выла сирена. Наверняка кто-то оказался при смерти или, наоборот, только готовился появиться на свет.       Минхо закрыл воспаленные от долгого плача глаза.       И в этот момент услышал шаги.       Кто-то шел по мокрому асфальту, не прячась от дождя, не сворачивая, не обходя лужи. Шел прямо к нему. Будто знал, что Минхо здесь. Будто искал его. Будто ждал этого момента всю свою жизнь.       Инстинкты гибрида сработали мгновенно. Минхо вжал голову в плечи, прижал сумку к груди и попытался стать меньше. Незаметнее. Частью этой холодной осенней ночи.       Но шаги остановились прямо перед ним. Капли дождя больше не падали на лицо — кто-то навис сверху, загораживая небо.              — Эй.       Голос низкий, спокойный, окутал Минхо, словно в одеяло. Помедлив, он поднял голову и увидел мужчину в полицейской форме.       Невысокий, но с широкими плечами. Темные волосы мокли под дождем и завивались на кончиках. Глаза под густым ершиком ресниц смотрели без угрозы, но серьезно.       На его поясе висели наручники и кобура с пистолетом. Водоотталкивающая куртка блестела под тусклым светом фонаря. На груди — нашивка с именем и званием: кёнджон Бан Чан.       Полицейский.       Минхо похолодел.       Мысль о том, что его сейчас арестуют за бродяжничество, мелькнула в голове. А за ней следующая — семья Ким уже обратилась куда следует и его упекут за решетку до конца дней.       — Я ничего не нарушал, — сразу принялся защищаться Минхо, даже если его голос дрожал. — Я просто сижу. Я имею право сидеть в парке. Это общественное место.       Полицейский — Бан Чан — склонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.       — Я не собираюсь тебя арестовывать, — сказал он.       — Тогда что вам нужно?       Чан помолчал. Посмотрел на мокрого кота, сжавшегося на скамейке. На спортивную сумку, которая промокла насквозь. На зайку, которого Минхо прижимал к груди. На живот — чуть округлившийся, но заметный даже под мешковатой толстовкой.       — Ты замерз, — вместо ответа на вопрос сказал Чан.       — Я в порядке.       — А дрожишь почему?       — Я свободный гибрид и могу делать всё, что не запрещено законом.       Привычно ощетинился Минхо, хотя толком не понимал, почему так яро защищался. Стоило этому полицейскому проверить его документы, прописку и всё станет ясно как день — сидеть на скамейках в парках правда было не запрещено, если у него при этом было, куда вернуться.       А у Минхо в графе «Место жительства» стоял прочерк.       — Идем. — Чан протянул ему руку. Аккуратно, чтобы не спугнуть взвинченного до истерики кота. — Я отведу тебя в участок. Согреешься и мы обсудим, что произошло.       Минхо его руку не принял.       Он смотрел на эту широкую ладонь и вспоминал, сколько раз протягивал руку Сынмину и сколько раз тот сжимал её недостаточно крепко. Так, как будто в любой момент готов был отпустить.       И теперь вот так довериться первому встречному, пусть даже полицейскому? Нет, Минхо не был готов. Да и мало ли у того были какие-то свои корыстные цели и мысли.       Доверять было опасно.       — Я не хочу в участок, — вновь принялся отпираться Минхо. — Я ничего не нарушал.       Чан едва не закатил глаза. Он убрал руку, но не отошел от него. И решил попробовать по-другому.       — Чем дольше ты сидишь тут и мокнешь, — начал Чан, расстегивая свою куртку, — тем больше у тебя шансов заболеть. Хочешь рискнуть здоровьем своего малыша?       Минхо инстинктивно прижал ладонь к животу. Котенок слабо шевельнулся внутри, будто подталкивал непутевого родителя к единственному месту, что обещало тепло.       И это решило всё.       Он медленно поднялся со скамейки, взял сумку, сунул в нее мистера Кролика. А потом на его плечи опустилось тяжелое тепло — куртка Чана.       Полицейский остался в одной рубашке и тактическом жилете с множеством кармашков.       У Минхо уже не было сил спорить и отталкивать, поэтому он молча закутался в куртку, побеждено прижал уши к голове, и они пошли.

***

      Полицейский участок оказался в десяти минутах ходьбы. Обычное четырехэтажное здание из серого кирпича, в некоторых окнах еще горел свет. Над входом висела вывеска с гербом и названием района.       Чан пропустил его вперед, открыл дверь, и теплый воздух ударил в лицо почти агрессивно. Внутри пахло дешевым растворимым кофе, перекисью водорода и старой бумагой — тем специфическим запахом, который въедается в стены казенных учреждений и не выветривается годами.       Где-то гудел принтер и тихо играло радио — слишком тихо, чтобы разобрать мелодию. За стеной кто-то говорил по телефону усталым, срывающимся голосом: «…нет, милая, я сегодня не приеду, дежурство…»       — Садись, — Чан указал на пластиковый стул у своего стола. — Я принесу полотенце и чай.       Минхо сел. Поставил на пол сумку и положил зайку на колени. Пальцы начали нервно крутить пуговицы на игрушке — синюю, потом белую, потом снова синюю. Крутили, пока он не почувствовал, что вот-вот оторвет. Минхо остановился и ласково погладил игрушку по голове.       Один дежурный — пожилой гибрид овчарки, сидящий за столом неподалеку — странно на него посмотрел. Видимо подумал, что Чан притащил очередного бродяжку или проститутку. В такой-то час и такую погоду все приличные граждане должны сидеть дома, обнимать вторую половинку на диване и смотреть развлекательные шоу.       Только Минхо, очевидно, не подходя под категорию «приличных», сидел сейчас в полицейском участке, не зная, что его ждет дальше. Страх того, что Чан обманом затащил его сюда, чтобы упечь в камеру, ворочался глубоко в животе — рядом с котенком, который тоже, казалось, замер в ожидании. Но Минхо гнал этот страх прочь, как мог.       Чан вернулся через минуту с махровым полотенцем и кружкой дымящегося чая. На кружке тусклым золотом было выведено «sexy policeman». Буквы вились, как завитки на старинной открытке, и это сочетание пошлости и какой-то нелепой торжественности было настолько абсурдным, что Минхо не сдержался и хихикнул.       — Что? — спросил Чан, ставя кружку на заваленный бумагами стол. А потом посмотрел на кружку, потом на Минхо и уголки его губ поползли вверх. — Подарок от коллег на день рождения. Думали, это смешно.       Полотенце он мягко накинул на ссутуленные плечи Минхо       — Вытрись, — попросил он, присаживаясь за стол. — Чай тут так себе, откровенно говоря. Но я добавил две ложки сахара — поможет прийти в себя и успокоиться.       — Прям-таки поможет. — Минхо начал сушить волосы — активно, с каким-то остервенением, будто пытался не просто вытереться, а стереть память о последних часах. Потом аккуратнее — уши. Кошачьи уши не любили, когда их касались слишком грубо.       — Я полицейский. — Чан пожал плечами, наблюдая за своим случайным спутником. — Видел много людей в стрессе и знаю, что сахар помогает не хуже лекарств.       — А много среди них было беременных котов? — не удержался от подколки Минхо.       Он заметил, как на этой фразе коллега Чана снова поднял усталые глаза и посмотрел на Минхо. Посмотрел долго, внимательно, будто решал, стоит ли вмешиваться. А потом вернулся к компьютеру, что-то клацая по клавишам. Клавиатура у него была старая, механическая — каждый щелчок отдавался в тишине участка, как удар метронома.       — Ты первый, — усмехнулся Чан.       Минхо сделал глоток чая и поморщился. Слишком горячий и слишком сладкий, но он пил, грея покрасневшие от холода руки о керамические бока.       Время текло, минута за минутой, но Чан так и не начал задавать вопросы. Просто сидел напротив Минхо, сцепив пальцы в замок, и ждал. Странно, но от этого человека Минхо не чувствовал угрозы. Он не знал его. Не знал даже возраста — может, тридцать или тридцать пять. Но чувствовал какую-то внутреннюю силу, скрытую под тонкой рубашкой полицейского. Не мышцы, которые буквально выпадали наружу, нет.       Это был внутренний стержень.       Чан смотрел прямо, не пряча взгляд и не заискивая. Он не пытался жалеть Минхо или расположить к себе. Он смотрел и в этом взгляде Минхо видел то, что не видел очень давно.       Тотальное спокойствие.       Не холодное, как у госпожи Ким. Не трусливое, как у Сынмина. Настоящее. Глубокое. Как океанское дно, где нет волн и штормов, только тишина и давление. Этот человек наверняка знал, что он делал, и не боялся последствий.       Как странно, пронеслось в мыслях Минхо, он ведь совершенно не знал этого человека. И Чан не знал его. Не знал, добрый он или злой, честный или нет, но всё равно остался сидеть с ним далеко за полночь в пустом участке.       А Сынмин, его бывший муж, оставил его и ушел к матери, даже не попрощавшись. Ладно, Минхо еще был готов смириться с тем, что его бросили — выживал и не в таких передрягах. Но оставить своего ребенка? Бросить еще нерожденного малыша на произвол судьбы?       Этого Минхо понять не мог и знал, что никогда не простит этот трусливый, подлый, малодушный поступок.       Зато полицейский, увидев его на скамейке в парке, не прошел мимо.       Почему?       — Как тебя зовут? — спросил Чан.       — Минхо, — ответил кот. — Ли Минхо.       — Бан Чан, — кивнул полицейский. — Но ты уже знаешь, наверное. Нашивка.       — Да.       — Расскажешь, что случилось?       Эта фраза была такой простой и сложной одновременно. Чан не приказывал. Он будто открывал дверь, оставляя выбор: войти и довериться или захлопнуть ее без лишних слов.       Минхо посмотрел на свои руки. Пальцы всё еще дрожали, а тонкая кожа была красной. Он аккуратно обхватил грубо сшитое тельце мистера Кролика и кивнул — хуже от его рассказа точно не будет.       — Да, — он невесело улыбнулся, снова поднимая взгляд на Чана. — Только это будет грустная история и займет много времени.       — Как тебе повезло, — Чан ответил на его улыбку своей. — Я за свою жизнь наслушался грустных историй. И у меня есть время до утра.       Он скрестил руки на груди и приготовился слушать.       В участке всё еще печатал принтер и гулко тикали стрелки настенных механических часов.       Минхо сделал глубокий вдох и начал рассказывать.       Чан слушал его, не перебивая.       Он сидел неподвижно, откинувшись на спинку старого офисного стула и его лицо не выражало почти ничего: ни сочувствия, ни осуждения.       Просто Чан смотрел на Минхо темными, спокойными глазами, в которых отражался свет люминесцентных ламп, и ждал, когда слова закончатся, когда слёзы на красивом лице высохнут, когда кот сможет выдохнуть и понять, что его никто не гонит. Что он может сидеть здесь сколько угодно, что этот странный полицейский готов дать ему столько времени, сколько нужно, не требуя ничего взамен.       А Минхо говорил долго. Его голос то срывался, то снова затихал, превращаясь в болезненный шепот.       Видя это молчаливое соучастие, Минхо рассказал Чану всё. Начал со своей первой любви, когда казалось, что вот он — тот самый, его «навсегда». Потом — про выпускной, год издевательств и откровенного газлайтинга. Когда Минхо дошел до скромной свадебной церемонии, его голос сел — он снова зашелся разрывающими душу рыданиями.       Как же быстро закончилась его выстраданная сказка…       Эпизод с подписанием контракта Минхо проговорил быстро — будто это правда уже ничего не стоило. А вот рассказ про первое узи далось ему с огромными усилиями.       — …как я был счастлив, Чан, когда увидел на экране его маленький хвостик… — лицо заплаканного Минхо озарилось такой ангельской, светлой улыбкой, когда он по выработанной привычке прижал узкую ладонь к животу. — А он хотел подписать ему смертный приговор.       Сердце Чана сжалось от боли, а пальцы — от желания разбить морду этому жестокому гибриду, который настаивал на аборте своего котенка. Костяшки побелели, придавая его кулакам поистине страшный вид, но даже тогда Чан не сказал ничего.       Даже пресловутого «ах, бедняжка, ты так страдал». И Минхо был ему за это благодарен.       Когда Минхо закончил его голос окончательно сорвался, превратившись в хриплый, беззвучный шепот, а глаза опухли и покраснели так, что он почти ничего не видел — Чан молчал еще несколько долгих, тягучих минут.       А потом произнес:       — Ты очень сильный, — только и сказал он, подводя итог не долгих скитаний, а характера сидящего перед ним кота.       Что-то вроде восхищения и желания защитить разливалось в груди полицейского.       — Не по своей воле, — ответил Минхо, прижимая игрушку к тому месту, где за тонкой перегородкой живота шевельнулся котенок. — У меня просто не было другого выбора.       — Это и есть причина, да, — кивнул Чан, понимая, что никаких других доказательств и не нужно. — Идти вперед, когда не видишь дороги, требует огромной силы, Минхо. И она у тебя есть. Независимо от обстоятельств.       Минхо хотел возразить, но не знал, что именно. Он уставился перед собой невидящим взглядом, снова прокручивая в голове события последних двух лет. Эйфория так быстро сменилась отчаянием, что Минхо почти не заметил. Просто снова включил защитные инстинкты и начал двигаться, чтобы не застрять между падающим на голову небом и горящей под ногами землей.       Делал то, что умел лучше всего — выживал.       — У меня есть для тебя место, — внезапно начал Чан, когда тишина между ними затянулась настолько, что измученного долгим рассказом и долгим плачем Минхо начало клонить в сон. — Я живу один. Квартира небольшая, но там есть две комнаты, горячая вода и холодильник, который почти всегда пустой.       Минхо посмотрел на него с подозрением. Подсознательно он снова искал подвох и вписанный мелким шрифтом пункт «7.3», который рано или поздно разрушит всё.       — Ты хочешь, чтобы я жил с тобой? — спросил Минхо таким тоном, будто не был до конца уверен, что сохранил ясность рассудка и у него не начались слуховые галлюцинации на фоне стресса и голода. — Ты меня не знаешь. Я для тебя никто. Просто кот, которого ты случайно подобрал в парке.       — Я знаю, что твой близкий человек обошелся с тобой жестоко, когда должен был быть рядом. Разве этого не достаточно? — сказал Чан, и в его спокойных глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное, что-то похожее на старую боль, которая так до конца и не излечилась. — И я был на твоем месте. Не буквально, конечно, ведь я не могу выносить ребенка. Но я тоже был один, голодный и брошенный, когда весь мир отвернулся от меня. Я выкарабкался, да. Но это не значит, что так должно быть со всеми, Минхо.       Чан замолчал еще на мгновение. Он смотрел в глаза своего собеседника, прямо и открыто, готовый получить отказ на свое в какой-то степени безрассудное предложение.       — Я не хочу проходить мимо твоей беды. Это мой способ оставаться человеком. Как я смогу дальше жить, зная, что где-то один беременный кот плачет, потому что с ним так несправедливо обошлись?       Минхо смотрел на него долгим, тяжелым взглядом — искал ложь, искал ту самую трещину, через которую потом просочится предательство.       — И что ты хочешь взамен? — кот ощетинился, а его слова прозвучали как вызов. Минхо как никто другой знал, что всё в этом мире работает по принципу «ты мне — я тебе».       Осталось только выяснить, что от него нужно этому полицейскому.       — Если ты умеешь готовить, этого будет достаточно. — Брови Минхо взметнулись вверх в немом вопросе не шутка ли это, но Чан и продолжил: — И не забывать поливать Латук, а то я всерьез беспокоюсь за него.       — Латук?       — Это кактус, — пояснил Чан как ни в чем не бывало. — Очень капризный.       — Ты назвал кактус Латук и хочешь, чтобы я переехал к тебе и поливал его? Серьезно?       — А что? — Чан забавно округлил глаза и приподнял плечи. Если бы он был гибридом, очевидно, кем-то из разряда хаски, его серые уши сейчас бы встали торчком. Но Чан гибридом не был, отчего его вид становился еще более комичным. — Я уже умудрился убить трех или четырех его предшественников. Так что вся надежда на тебя, Минхо.       Минхо не знал, смеяться ему или плакать — и в итоге сделал и то, и другое одновременно. Что-то внутри него разжалось, будто пружину отпустили из-под пресса и он улыбнулся. Он сделает этот шаг, даже если завтра пожалеет.       — Хорошо, — сказал он, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и чувствуя, как стягивается на щеках кожа. — Я согласен. Но только из-за кактуса.       — Ура! Мой мальчик будет жить. Спасибо тебе.       Чан кивнул и встал со стула. По привычке потянулся за курткой, которая всегда висела на спинке его стула, а сейчас была на плечах Минхо.       — Тогда идем, — сказал он, протягивая Минхо руку — широкая ладонь со следами старых мозолей от табельного оружия. — Идем домой, уже поздно. Тебе и котенку нужно отдохнуть.       Минхо всё еще с опаской смотрел на эту руку, и после секундного колебания сжал ее своими пальцами. Кожа была теплой, сухой, чуть шершавой, неидеальной, но это радовало. Чан явно был не тем человеком, который отпустит и позволит упасть.       Он будет держать крепко.

***

      Квартира Чана была странной и странно подходила ему.       Чистая, светлая, просторная, но какая-то без души, что ли. Геометрические линии и темные цвета будто съедали пространство. Даже льющийся из-за занавесок бледный утренний свет не делал интерьер веселее. Белые стены, серые шторы, ни одной лишней вещи, которые бы сделали это место домом.       Оглядевшись, Минхо понял, что это жилье человека, который приходил сюда только поспать. Да и то изредка.       — Вторая комната здесь, — Чан открыл дверь в конце коридора, и потом досадливо поморщился. — Я использую ее как кабинет. И склад для формы.       Еще в глубине комнаты Минхо заметил скамью для пресса и додумал, что Чан здесь еще и качается. Конечно, такое тело, как у него, нуждалось в постоянных нагрузках, чтобы поддерживать форму.       — Завтра… — продолжил Чан, а потом задумался, что-то прикидывая в уме. — Нет, лучше в среду. У меня будет выходной и я разберу здесь весь хлам. И закажу тебе кровать. Пока поспишь в моей спальне.       Минхо странно на него посмотрел. Такие перемены и вот так сразу? Без обсуждений или планирования? Просто увидел проблему и бросился ее решать, предлагая варианты?       Да, Чан явно привык делать, а не просто разбрасываться словами. В отличие от Сынмина, который сначала думал, потом просил еще времени, колебался и перекладывал всю ответственность на Минхо, чтобы оставаться «хорошим мальчиком».       — Не стоит, Чан. Я могу поспать и на диване в гостиной.       — Стоит, — Чан опустил взгляд на животик Минхо и кот инстинктивно прикрылся, хотя опасности и не чувствовал. — Вам нужно отдельное пространство, а не диван в гостиной.       Обрывая дальнейшую дискуссию, Чан ушел в свою спальню, которая очень скоро должна была стать спальней Минхо. Он достал из шкафа чистое полотенце и комплект сменной одежды, оставляя на краю кровати.       — Прими душ и переоденься, — инструктировал он замершего на пороге кота, который нервно теребил пальцами подол промокшего худи и размахивал хвостом, как маятником. — Горячая вода есть, но напор слабый. Придется все же вызвать сантехника.       Чан кивнул сам себе, будто записывал что-то в ментальный блокнот, а потом кивнул на дверь в прихожей.       — Ванная там, не стесняйся. Я пока приготовлю ужин. Или лучше сказать завтрак.       Он хмыкнул, будто только сейчас заметил, что темная, напряженная ночь наконец отступила и в гостиную вовсю пробивалось солнце. Кажется, впервые обещая действительно ясный день. Как фигурально, так и вполне реально — небо было голубым и насколько хватало глаз не наблюдалось ни одного облачка.       Не став дожидаться от Минхо реакции и понимая, что тому явно нужно время на осознание, Чан оставил его одного. Минхо просто стоял посреди спальни, вперив пустой взгляд в постель, застеленную темным бельем, и молчал.       В комнате было тепло настолько, что кот быстро почувствовал, как наливаются тяжестью мышцы. Пахло стиральным порошком и кондиционером, и еще чем-то едва уловимым. Кажется, хвоей или можжевельником.       Приятный запах, который подходил Чану как никакой другой.       Собрав выданные Чаном сменные вещи и полотенце, Минхо прошмыгнул в ванную.       По всей вероятности, он провел под душем больше времени, чем планировал, отогревая продрогшее насквозь тело. Потому что когда вышел, заметил, что на плите уже закипал рамен, а возле двери в спальню грудой валялось постельное белье.       Минхо поправил рукава слишком большого для него лонгслива и прошел в кухню, чтобы убавить огонь под кастрюлей и помешать лапшу, которая вот-вот бы переварилась.       Он с наслаждением втянул аромат приправленного бульона, в котором плавали кубики консервированной ветчины. Желудок Минхо сжался и заурчал, предвкушая сытный ужин. И кот взял на себя смелость разлить суп по двум глубоким мискам. В навесном ящике с посудой разобраться оказалось легко, там всего было по паре: две миски, две плоские тарелки, две черные кружки.       И все с логотипами Икеи, будто Чан правда не заморачивался и не хотел обустраивать свой быт. Минхо почему-то стало от этого немного грустно.       — Если хочешь, можешь докупить что-то по своему вкусу, — сказал Чан, проходя мимо с охапкой грязного белья, и заметив ступор Минхо. — Я оставлю тебе свою карту.       Минхо, очевидно поверив в себя, только фыркнул.       — Не боишься, что я сбегу с твоими деньгами, а?       Чан остановился посреди гостиной, сканируя Минхо долгим, внимательным взглядом — таким, от которого, наверное, преступники на допросах начинали потеть и выкладывать все детали преступлений.       А потом он улыбнулся — мягко и тепло — так, что кот смутился окончательно.       — Не сбежишь, — почти весело бросил он и скрылся в ванной.       Чуть позже послышался звук льющейся в душе воды. И, когда она стихла, заработала стиральная машина.       Минхо поставил миски с супом на стол, рядом — приборы и присел на краешек стула, сложив руки на бедрах. Желудок ныл от голода, а сам он сверлил лапшу таким взглядом, будто едва сдерживался, чтобы не напасть.       Но за долгий год он хорошо выучил, что не должен начинать есть, пока не получит позволения от хозяина стола. И Минхо ждал, когда вернется Чан, даже если голова уже начинала кружиться от голода, а от пряных ароматов во рту собиралась слюна.       Когда Чан вышел из ванной, вытирая темные волосы полотенцем, Минхо едва держался за сознание — перед глазами плыли цветные круги, а в ушах шумело, будто он собирался упасть в обморок прямо здесь.       — Почему не ешь? — Чан почувствовал легкую тревогу — всё же не стоило ему с его кулинарными навыками даже лапшу варить. — Не нравится? Давай закажем доставку.       Он сел напротив Минхо и взял палочки. И только тогда кот пришел в себя — потянулся за ложкой, неуверенно набирая бульон. Но больше ничего не сделал — следил за тем, как Чан наматывал на палочки лапшу.       — Минхо? — Чан позвал его, и в голосе уже звучала не просто тревога, а осознанная забота человека, который привык замечать детали. — Ты почему не ешь?       Он смотрел на Минхо, а потом вспомнил рассказ кота — те сцены за ужином, когда госпожа Ким приказывала, а Сынмин молчал. И никто не притрагивался к еде без особого на то разрешения.       Чан без труда сложил кусочки мозаики, а Минхо увидел, как его лицо изменилось: челюсти сжались, а в глазах промелькнуло что-то темное, что кот уже видел раньше, когда Чан слушал историю в участке и его пальцы сжимались в кулак, выдавая ярость, которую он не хотел показывать.       — Тебе не обязательно ждать меня или мое позволение, чтобы поесть, — сказал он, и голос его был ровным, почти ласковым, но в нем при этом чувствовалась боль, потому что Чан, кажется, начинал понимать, через что пришлось пройти Минхо.       — Я… да… прости, — сбивчиво проговорил Минхо, чувствуя, как слёзы снова начали жечь глаза, а внутри него что-то сжалось от стыда и благодарности одновременно. — Мне нужно привыкнуть.       Слыша этот тихий, дрожащий голос, Чан решил попробовать по-другому. Он отложил палочки, складывая руки на столе ладонями вверх. Ложка Минхо всё еще парила над его миской, в густом мясном бульоне тускло отражался свет.       — Попробуй. Мне кажется, я пересолил.       Минхо посмотрел на него с подозрением. Чан ответил ему прямым, открытым взглядом, не пытаясь намеренно поймать кота на ошибке, как часто делали на ужинах в семье Ким.       Он медленно поднес ложку в губам. Суп и правда оказался пересолен. Не критично, всё еще было вполне съедобно. Просто горячий бульон и обилие приправ разъедали слизистую. Но сейчас Минхо был не в том положении, чтобы отказываться от горячей еды. Первого полноценного приема пищи за последние дни.       — Пересолено, — сказал он раньше, чем успел себя оборвать. Минхо невольно прижал уши к голове, чувствуя, что теперь Чан точно разозлится и выставит его за двери. Кем Минхо себя возомнил, если посмел критиковать чужую еду?       Как он вообще мог себя вести как личность в этом чужом пространстве?       — Значит, завтра будешь готовить ты, — улыбнулся Чан, довольно беря палочки и начиная вылавливать ветчину из бульона. — А я лучше сделаю что-нибудь простое: куплю продукты и вымою посуду.       Минхо опустил взгляд.       Завтра. Звучало слишком амбициозно. Но Чан спокойно ел свою еду, а потом начал рассказывать какие-то байки со службы, чтобы разогнать мрачную атмосферу эпизода.       Неужели у Минхо правда будет это «завтра», которое он встретит в безопасности и тепле?

***

      Когда Минхо очнулся от тяжелого, затяжного сна, за окном спальни было уже темно. Он потянулся, с наслаждением вытягивая руки и ноги, и снова закутался в одеяло, утыкаясь лицом в подушку.       Вокруг было тихо, значит Чан еще не вернулся с дежурства. И Минхо решил позволить себе настоящую роскошь — он снова заснул.       Котенок его не беспокоил — наоборот, малыш затих в своем теплом домике, чувствуя, что его папа впервые за долгие дни потрясений по-настоящему спокоен, и, наверное, тоже спал, свернувшись калачиком где-то глубоко внутри, в безопасной темноте. Минхо с наслаждением укутался в слабый можжевеловый аромат, который источала наволочка — такой знакомый, что он почти чувствовал присутствие Чана рядом, даже когда полицейского не было в квартире, и обнял свой растущий животик, проваливаясь в сон без сновидений.       На утро, когда первые лучи солнца упали на его лицо, Минхо всё же поднялся с кровати. На диване в гостиной он заметил спящего Чана, который лежал на спине, заложив руки за голову, громко выдувая воздух из легких. Тонкий плед сполз с его мускулистого тела и почти полностью лежал на полу, что кажется совсем не смущало спящего.       Чан выглядел так, будто провалился в сон прямо на ходу, не успев даже нормально укрыться — какая-то знакомая картина, подумал Минхо, вспоминая, как часто сам засыпал на диване у Феликса, когда сил дойти до кровати уже не оставалось.       Улыбнувшись ему, Минхо прокрался в ванную, стараясь не шуметь.       На раковине он с легким трепетом обнаружил новую зубную щетку, всё еще в упаковке, и набор средств для умывания. Там же появилась бутылка шампуня специально для гибридов — с пометкой «для густой шерсти и чувствительной кожи» и кондиционер, который подходил и для волос, и для шерсти.       Видя эти простые жесты искренней заботы, Минхо снова почувствовал, как на глаза набегают слезы. Гормоны и всё происходящее превратили его в настоящего плаксу. Но что он мог поделать?       Чан правда следил за тем, чтобы кот как можно скорее адаптировался и начал вести обычную, нормальную жизнь, как отдельная личность. Не разбрасывался громкими словами, а делал эти маленькие вещи, от которых Минхо чувствовал себя плохо и хорошо одновременно. Плохо потому, что не мог ничего дать взамен прямо сейчас, а только брал и брал, как какой-то паразит. Но ему было хорошо от того, что впервые за долгое время кто-то относился к нему как к равному.       Стараясь не тратить слишком много горячей воды, Минхо быстро вымылся. А потом вернулся в кухню, желая отблагодарить Чана вкусным завтраком.       Полицейский, очевидно, сдержал свое слово — холодильник, который прошлой ночью был пуст, если не считать куска заплесневевшего сыра и яиц с истекающим сроком годности, теперь ломился от продуктов. Там появились свежие яйца, бутылка молока, овощи, даже кусок отличной говядины с белыми прожилками жира. Но больше всего его порадовала упаковка креветок. Минхо всегда больше любил рыбу и морепродукты, чем мясо — может быть, потому, что в детстве ему казалось, что рыба пахнет морем и свободой, тем, чего у него никогда не было.       Или он был именно тем стереотипным кошачьим, подтверждающим общее правило.       Поэтому, стараясь не разбудить Чана, Минхо принялся колдовать над омлетом: взбил яйца с молоком, щедро нарезал красный перец и морковь — тонкими, почти прозрачными ломтиками и отправил всё на сковороду, где уже шипело сливочное масло, покрывая дно золотистой пленкой.       Когда по кухне-гостиной поплыл аромат свежего кофе, Чан заворочался на диване: сначала повернул голову, потом потянулся, хрустнув позвонками, и сел, протирая глаза кулаками, как маленький ребенок.       Он еще несколько минут приходил в себя после сна, разглядывая белую стену и наслаждаясь дивными запахами, которые заполнили пространство, наконец-то наполняя его холостяцкую берлогу настоящим уютом.       Да, давненько он не просыпался от этого. Не от мерзкой трели будильника, а от того, что кто-то решил приготовить ему завтрак.       Со скрипом в коленях и тихим ворчанием, Чан поднялся с дивана. Ткань тонкой домашней футболки задралась на его животе, открывая четкие косые мышцы. Такие явные, что у Минхо на секунду перехватило дыхание, а хвост, этот предательский хвост, который он не мог контролировать, дернулся, прежде чем кот успел заставить себя отвернуться.       Не хватало еще маниакально пялиться на человека, который дал ему крышу над головой и еду. Да, Минхо был беременным и бездомным, но точно не озабоченным.       Он поставил две кружки с дымящимся кофе на стол и поприветствовал Чана, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто он не заметил всего великолепия под чужой футболкой.       — Доброе утро, — Чан не ответил, а только кивнул, на каким-то автопилоте занимая место за круглым столом. То же место, что и прошлой ночью, будто у него уже была привычка, будто они уже сто раз завтракали вместе, хотя прошедшая ночь была первой, и Минхо не был уверен, что будет вторая.       То, как Чан щурился и пытался сфокусировать взгляд на чашке, немного позабавило кота. Сейчас этот сильный, ответственный человек выглядел таким слабым и беззащитным, будто новорожденный щенок, который только открыл глаза и еще не понимал, где находился.       Его хотелось окружить заботой, но Минхо не позволял себе заходить так далеко даже в мыслях. Потому что не хватало еще и привязаться, не хватало снова открыть сердце, чтобы его в очередной раз растоптали.       — Ты уверен, что беременным можно кофе? — хриплым голосом спросил Чан, с подозрением следя за тем, как кот пододвигает к себе чашку.       — Не знаю, — как-то легкомысленно пожал плечами Минхо. — Я не был в консультации после того случая.       Чан только покачал головой, отчего Минхо почувствовал себя пристыженным котенком, которого отчитали за шалость. Но вместо нудной лекции о том, что он ведет себя совсем не как ответственный родитель, Чан сказал:       — Купить кровать, — начал перечислять он, загибая пальцы, и Минхо заметил, что они у него длинные с широкими фалангами. И со следами побелевших шрамов, как у человека, который не боялся труда. — Найти консультацию. Записаться на прием. Что-то еще?       Минхо вздохнул, откладывая палочки. Внутри него снова поднималась эта огромная волна благодарности, смешанной со стыдом. Он и так чувствовал себя виноватым за то, что вытягивает из Чана ресурсы и ничего не делает для того, чтобы найти работу. Так еще теперь проблемы кота автоматически стали проблемами Чана.       — У меня даже страховки нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — О чем ты говоришь, Чан?       — У меня есть, — ответил он, отправляя в рот кусок омлета. — У государственных служащих хорошие страховки. Очень вкусно, Минхо.       Силы спорить у Минхо закончились — он побежденно начал есть.

***

      В свой выходной, который выдался только спустя три дня с того момента, как Минхо появился в его квартире, Чан начал разбирать вторую комнату.       Он ничего не сказал и не попросил помощи — просто однажды утром, когда кот выбрался из его спальни, зевая на ходу и поддерживая ставший заметно круглее животик, его встретила груда коробок в коридоре.       Чан, не замечая чужого ступора, сортировал вещи. Что-то сразу отправилось в мусорные мешки, а часть, в том числе и вешалки с формой, ждали своего часа занять новое место.       — Я тут подумал, — вместо «доброе утро» сказал Чан, даже не поднимая головы, — что я сам перееду в эту комнату. А вы с котенком оставайтесь в спальне. Там удобный матрас, окна выходят на солнечную сторону, да и места больше, чтобы развернуться с пеленками и кроваткой, когда она понадобится.       Так они и сделали. Очень скоро комната опустела, скамья для пресса и стол были сдвинуты к стене, освобождая достаточно пространства для новой кровати.       Минхо рвался ему помочь. Не раз предлагал вымыть полы или разобрать коробки, но Чан каждый раз отвечал вежливым отказом. Поэтому, сдавшись, кот просто протиснулся мимо него с влажной тряпкой в руках, пока Чан замер, решая, в какой из трех мусорных пакетов отправить стопку университетских конспектов.       — Просто вытру пыль. Это не сложно.       Чан только фыркнул, и, кажется, подавил улыбку, потому что сам понимал, насколько важно Минхо было чувствовать себя полезным.       После того, как привезли недостающую мебель, они совершили первую совместную вылазку в магазин. Минхо шел вдоль стеллажей и брал только самое необходимое — то, что тщательно заранее внес в список. Чану же было поручено толкать тележку, которая становилась всё тяжелее.       Так у них появилась новая посуда из матовой бежевой керамики. Пушистый плед, который Минхо планировал постелить на диване в гостиной — такой мягкий, что в него хотелось завернуться и жить, как буррито. Подушки, разные, цветные и уютные, которые явно выбивались из общей строгой концепции жилища. И которые сам Чан никогда бы не выбрал. А еще Латук получил друзей: Минхо просто не смог пройти мимо двух милых суккулентов с острыми, чуть фиолетовыми на концах листочками.       Но эти яркие пятна цвета были как нельзя к месту.       Потом, когда с обустройством было закончено и комната Чана обрела новую жизнь даже с намеком на уют, он удивил Минхо снова:       — Тебя внесли в мою страховку, — сказал Чан за ужином, уплетая заботливо приготовленный Минхо пибимпап, — секретарь на работе была так добра, что дала мне контакты клиники, где сама наблюдалась во время беременности. Я проверил — там хорошие врачи и относятся к гибридам без предвзятости.       Он сделал паузу, позволяя Минхо самому додумать то, что должно было идти дальше.       — И… — неуверенно начал он, перекладывая на тарелке кусочки мяса с места на место. — Ты и на узи со мной пойдешь?       Он задал этот вопрос так тихо, что сам себя едва расслышал, и тут же испугался — это было уже слишком. Помощь в поиске врача — это одно, а присутствие на обследовании — совсем другое.       Но вместе с этим Минхо почему-то боялся, что Чан скажет «нет».       — А можно? — оживился Чан. Минхо был уверен, что тот прямо сейчас махал метафорическим хвостом, источая искреннюю радость и предвкушение.       Минхо не мог ему отказать.

***

      В больницу они поехали в пятницу утром. Чан специально взял отгул, хотя Минхо всячески пытался его убедить, что справится и один.       Очевидно, Чан оказался еще упрямее самого Минхо.       — Это не обсуждается, — с улыбкой проговорил Чан, открывая дверь полицейской машины для Минхо и предлагая ему присесть. — Потом можем поесть мороженое или прогуляться в парке. Тебе будет полезно.       — Ты с каких пор стал экспертом по беременности гибридов? — фыркнул Минхо, занимая место пассажира и устраиваясь на кожаном сидении. Это было забавно, ведь он раньше никогда не ездил на патрульных машинах и, если честно, ощущал себя каким-то правонарушителем.       Чан устроился рядом, заполняя пространство машины можжевеловым ароматом, и завел мотор.       — Просто кое-что читал.       Минхо едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Он не раз ловил Чана на чтении статей про беременных, про беременных гибридов и беременных котов в частности. Но ничего не говорил, позволяя Чану искать информацию.       Сам же Минхо скорее полагался на «я так чувствую» в отношении себя и котенка. Инстинктивно понимая, что для них обоих правильно, а что нет.       Кроме кофе. Чан настоял, чтобы Минхо перестал его пить, ведь «кофеин поднимает давление», и кот, горестно опустив уши, согласился.       Сейчас по утрам он вливал в себя мятный чай, тогда как сам Чан наслаждался горячим крепким кофе.       — Предатель, — бурчал Минхо, и внутри рассыпался от нежной улыбки Чана и этих ямочек на щеках, которые превращали строптивого кота в мягкую сладкую вату.       Клиника оказалась небольшой, но очень уютной. Кремовые стены вместо стерильной белизны и живые растения в горшках. Персонал тоже был добр и вежлив, но Минхо всё равно странным образом нервничал.       Именно тогда Минхо второй раз взял Чана за руку. Просто робко коснулся его ладони кончиками пальцев. А Чан, вместо того, чтобы оттолкнуть, сплел их пальцы, не прерывая разговор с администратором клиники.       — Ты покраснел, — улыбнулся ему Чан, когда с заполнением документов было покончено.       — Здесь просто душно, — фыркнул Минхо, но не отпустил чужую руку.       Чан только пожал плечами, не видя смысла говорить, что в клинике вообще-то немного прохладно даже для него.       Когда врач, пожилая женщина-енот, пригласила «молодых родителей» в кабинет, Минхо смутился еще больше. Чан стоял рядом, полицейский одетый как гражданский, и даже не подумал о том, чтобы поправить ее.       Это почему-то было даже приятно.       Всё еще горя щеками, Минхо быстро переоделся в больничную рубашку и лег на кушетку. Краем зрения он видел Чана, который замер у его плеча, с таким же интересом смотря на черный пока что экран.       Когда с приготовлениями было покончено и холодный гель снова оказался нанесен на низ живота Минхо, кот не смог сдержать дрожь. Но в этот момент на его плечо аккуратно легла тяжелая, горячая ладонь, даря успокоение.       Чан просто был рядом и его молчаливая поддержка значила для Минхо больше, чем громкие слова, которыми так бездумно разбрасывался его бывший муж.       Сначала ничего не происходило — по экрану мелькали тени и черные пятна. А потом раздался шум, похожий на пыхтение поезда — котенок дышал, перебирая внутри маленькими лапками. Врач прибавила громкость и расположила датчик на тельце малыша.       — Послушайте как громко бьется сердечко, — улыбнулся она, а Минхо едва не заплакал. Он сжал тонкую подушку пальцами и почему-то посмотрел на Чана.       Тот как завороженный следил за тенями, явно различая среди них крошечный силуэт, похожий на арахис, с лапками и хвостом. И так же был очарован звуком сердцебиения и дыхания котенка.       — Удивительно, — произнес Чан, кажется вообще этого не осознавая.       — Всё идет по плану, — подвела итог доктор, подавая Минхо салфетки. — Четвертый месяц. Котенок развивается без каких-либо отклонений.       Ее слова разлились по сердцу Минхо сладким медом, и он без стыда вытер набежавшие от облегчения слёзы.       Потом они слушали, как врач рассказывает о питании, о витаминах, о том, какие анализы нужно сдать и когда прийти в следующий раз. Чан тщательно записывал рекомендации в заметки на телефоне — Минхо видел, как его большие пальцы быстро стучали по экрану, когда он переспрашивал названия добавок и дозировки, чтобы потом не забыть купить.       Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, густое, почти болезненное — что-то, что он боялся назвать даже про себя.

***

      С тех пор их дни потянулись медленно, но не тягостно. Минхо чувствовал себя так, будто дрейфует в водах теплой реки, как оторванный от ветки цветок вишни. Он просто плыл и смотрел в глубокое голубое небо.       Незаметно, он начал привыкать к Чану. К его молчанию по утрам, когда полицейский хмуро смотрел в стол и односложно отвечал. Но после, когда в его кровь попадал кофеин и Чан приходил в себя, начинал болтать и улыбаться. Иногда даже выматывая Минхо бесконечными расспросами и уточнениями.       Он привык к тому, что Чан всегда моет посуду сразу после еды, а вот развесить вещи из стиральной машины мог и забыть. Тогда Минхо сам разбирал полотенца и одежду, аккуратно развешивая форменные рубашки Чана на вешалки.       Особенно легко оказалось привыкнуть к тому, что теперь в холодильнике всегда были его любимые креветки и молоко. А Чан каким-то магическим чутьем даже предугадывал то, чего не мог понять даже сам Минхо. Особенно когда после смен приносил ему свежую клубнику и арахисовую пасту.       Теперь они почти всё делали вместе. Если у Чана был выходной или он не задерживался в участке до поздней ночи. Они вместе готовили ужин — Минхо иногда даже разрешал ему не просто почистить овощи, но и порезать их, а к приправам и соли Чан всё еще не имел доступа. Потом, пока Чан мыл посуду, видимо решив, что это его священная обязанность, Минхо создавал уютное гнездо на диване.       Складывал подушки только по ему одному известному алгоритму, сверху — мягкий плед и мистера Кролика, который неизменно присоединялся к ним за просмотром фильма.       Чан тогда смотрел на Минхо с благодарностью, а кот смущался, кутаясь в плед едва не по самые черные ушки.       Постепенно дистанция между ними сократилась и однажды Минхо обнаружил, что прижимается к горячему боку Чана, пока его рука обнимала плечи кота. Эта тяжесть, такая ощутимая и вместе с тем трепетная, сводила Минхо с ума.       Так совместные просмотры старых детективов стали чем-то вроде традиции.       Чан выбирал кино, следя за сюжетом в полглаза — все уловки и фокусы со службы полицейских были ему знакомы как никому другому. Ему было интереснее наблюдать за Минхо. Кот забавно фыркал, водя ушами, и обычно угадывая убийцу уже к середине фильма.       Это немного раздражало Чана, но вместе с тем и вызывало восхищение.

***

      Когда четвертый месяц беременности подходил к концу, а животик гордо выступал вперед, Минхо в первый раз ощутил, как от движения котенка натянулась кожа.       Он замер, положив ладонь на то место, где только что ударилась лапка малыша, и улыбнулся. Движение повторилось, котенок был рядом, прямо здесь, под его сердцем.       И Минхо, объятый радостью, будто на крыльях полетел к Чану.       Тот читал на диване, но сразу же отложил книгу, даже не положив закладку, когда увидел взволнованное лицо Минхо.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил он, готовый схватить телефон и вызвать скорую. Или самостоятельно везти кота в больницу, чтобы не ждать помощь.       Но Минхо успокоил его — встал напротив и поднял подол свитера, открывая свой животик.       — Котенок шевелится. Посмотри.       У Чана перехватило дыхание, когда он увидел за туго натянутой кожей с легким черным пушком отчетливые движения. Кажется котенку было весело и он решил порезвиться, пугая и одновременно радуя своего папу.       — Можно? — спросил Чан, и Минхо не сразу понял, о чем он. А потом полицейский осторожно положил ладонь на его живот — туда, где под тонкой кожей и мягким слоем жира, которого Минхо уже не стеснялся, происходило чудо, которое раньше принадлежало только ему.       Котенок, будто почувствовав новое тепло, шевельнулся — Минхо ощутил это внутренностями и каждым нервным окончанием, — и Чан дернулся, отнял ладонь, боясь, что сделал больно. Но через мгновение снова прижал ее к животу, уже увереннее, плотнее, чтобы ничего не пропустить.       Он покачал головой, будто не мог осознать, что это происходит на самом деле.       — Невероятно, — благоговейным шепотом проговорил он, обхватывая животик Минхо уже двумя ладонями. — Ты невероятный, Минхо.       Кот не понял, как это произошло, но обнаружил себя сидящим на коленях Чана. Его голова спокойно лежала на чужом плече, пока руки Чан нежно и чувственно гладили живот.       Минхо было спокойно, он чувствовал облегчение от этой простой ласки. Особенно когда котенок, уставший от своих игр, затих, перестав пинать мочевой пузырь своего папы.       Но даже тогда Минхо не ушел, а Чан не прогнал. Они будто приклеились друг к другу на узком диване. Минхо медленно и глубоко дышал можжевеловым ароматом Чана, уткнувшись в его шею. А сам Чан разглядывал чужое лицо. Длинные, трепещущие ресницы, изгиб чувственных губ, очаровательную родинку на крыле носа, которую почему-то не заметил раньше.       Минхо незаметно погрузился в спокойный сон, полностью растворившись в чужом тепле и ощущении безопасности.       Сейчас прошлое казалось чем-то далеким, даже если прошло совсем мало времени. Сынмин, его голос и его обещания, его предательство остались где-то там, вне жизни Минхо.       Да, Минхо всё еще было страшно и тревожно. Но он с поразительной ясностью понимал одно — Чан не Сынмин.       Он не обещал ему вечность, стоя на коленях. Не рыдал, признаваясь в любви. Незаметно, Чан стер эти страшные воспоминания, которые останутся у Минхо только как опыт. Только как список правил, как делать не надо и на что обращать внимание впредь.       Чан незаметно перестал быть незнакомцем и стал партнером. Не мужем — Минхо понимал, насколько на самом деле мало значит это слово.       Он стал его спутником. Тем, кто держал, не давая упасть. Тем, кто дарил ему покой и тишину в душе.       То, что не давало Минхо дышать полной грудью, просто исчезло благодаря этому странному полицейскому.       Теперь он не просыпался по утрам, готовясь к худшему.       Он просыпался, чтобы готовить Чану завтрак, ворчать на его слишком довольное лицо, когда полицейский без стеснения потягивал черный кофе, пока сам Минхо пил мятный чай.       Минхо улыбнулся во сне и прижался к Чану плотнее, чувствуя, как его живот упирается в теплый бок.       Сейчас он не мог придумать, как назвать свое состояние, но знал, что Чан обязательно поможет ему разобраться в своих чувствах.       Потому что Минхо был уверен — тот чувствовал то же самое.

***

      Их отношения развивались медленно и незаметно, но вместе с тем неумолимо. Так же, как день ото дня рос животик Минхо. Сейчас он был круглым настолько, что кот с трудом видел собственные ноги. Каждое его утро начиналось с кряхтения, когда он пытался вылезти из кровати, и плелся в гостиную, держась за стену.       Ему стало заметно тяжелее, поясница постоянно ныла, а лодыжки безбожно опухали, заставляя Минхо морщиться при каждом шаге.       И вместе с этим Чан завел себе новую привычку — класть ладонь на спину Минхо, когда они шли по улице, или на живот, когда они сидели на диване. Или он делал то и другое сразу, особенно когда кот уставал особенно сильно и жаловался, что сейчас умрет.       Чан не обвинял его в драматизме, находя это даже забавным. А потом аккуратно и тщательно массировал спину Минхо, безошибочно находя места, где болело особенно сильно, и его пальцы принимались распутывать каждый узелок под бархатной кожей.       — Не надо, — сказал Минхо, когда однажды Чан прижался к его спине, скользя ладонями по круглым бокам. Кот сначала не понял, что тот пытается сделать, и застонал от облегчения, когда давление на поясницу пропало. — О, господи…       Минхо буквально обмяк к его объятиях, когда Чан, аккуратно придерживая низ круглого живота, приподнял его, беря эту драгоценную тяжесть на себя. Кот готов был расплакаться от передышки, когда он не ощущал вес малыша внутри. Нет, Минхо обожал своего котенка, даже если это приносило дискомфорт.       Но каким же блаженством стало избавиться от этого веса хотя бы на время.       И этот трюк Чан проделывал часто, очень часто. Настолько, что Минхо не заметил, как подсознательно стал ждать того, как ладони Чана снова обхватят и приподнимут его животик.       Это было так чувственно, так интимно, позволять кому-то распоряжаться своим телом и драгоценностью внутри. Но Минхо доверялся каждый раз, уже зная, что Чан не сделает больно ему или котенку.       Их быт стал мягким и плавным, как поток реки. Чан работал в участке, Минхо оставался дома — готовил, убирал, читал книги о беременности и воспитании детей, которые Чан приносил из библиотеки, старательно вытирая пыль с обложек. Он сознательно выбирал самые старые, зачитанные — они вселяли доверия больше, чем яркие брошюры с глянцевыми обложками.       Совсем скоро Минхо понял, что тоскует, когда остается один. Он был предоставлен сам себе, своим мыслям и котенку. Но мог в такие моменты думать только об одном — когда вернется Чан.       Он ждал его. Ждал, когда запищит дверной замок, а квартира наполнится тревожными ароматами — пороха, усталости, а иногда даже крови. Минхо не старался отгородиться от этого, особенно когда видел, как Чану тоже нужна поддержка.       Тогда Минхо старался отвлечь его разговором и вкусным ужином. Болтал о всяких мелочах, пока Чан снова не возвращался к себе. Смотрел уставшими глазами, но теперь на дне зрачком сияли теплые искорки.       Постепенно он подключался к разговору и тоже делился событиями дня. Рассказывал забавные истории из участка, например как тогда, когда кто-то украл коробку пончиков его напарника-гибрида Чанбина. Тот был крепким кроликом и очень любил поесть. И не любил, когда кто-то крал его еду.       — Клянусь, он грозился посадить полицейских, — смеялся Чан, вытирая набежавшие слезы и щуря свои чудесные глаза до полумесяцев.       Минхо улыбался, кивал, глубоко внутри чувствуя удовлетворение от того, что Чан вот такой. Дурашливый и серьезный одновременно. Его не волновали биржевые котировки или репутация.       Его волновали человеческие чувства.       Которых в душе Минхо рождался целый ворох, когда этот человек оказывался рядом.

***

      Вместе с тихим временем на диване, в их жизни появилась еще одна рутина.       Случилось это после очередного похода в консультацию, где та же добрая женщина-енот предупредила Минхо о важности ранней подготовки к родам.       Чан, конечно, был там с ним, привычно конспектируя рекомендации, чтобы не упустить важных деталей.       На следующий день курьер привез Минхо гимнастический мяч. Большой, ярко-синий, и, честно говоря, немного пугающий своим размером — кот мог легко представить, как летит с него на пол, вместе со своим животом.       Они вместе принялись изучать комплексы упражнений для беременных — Чан показывал на телефоне видео, а Минхо сидел на диване, поджав ноги, и следил за плавными движениями женщин на экране. Таких грациозных, таких уверенных, совершенно не похожих на него, неуклюжего, с животом, который менял центр тяжести каждый день, заставляя Минхо чувствовать себя пингвином на льду, который готов поскользнуться в любой момент.       — Давай, — сказал Чан, и они начали.       — Я чувствую себя глупо, — фыркнул Минхо, широко расставив бедра и подняв руки вверх, как показывали в видеоролике, и его отражение в темном экране выключенного телевизора показалось ему смешным и жалким. Чан стоял за его спиной и придерживал за талию. — Я сам как шар.       — Самый красивый шар, — ответил Чан, и в его голосе Минхо услышал улыбку, прежде чем увидел ее в отражении экрана. — Плюс, это полезно. Для тебя и для нашего ребенка. Не задерживай дыхание.       Но Минхо было уже всё равно на дыхание и упражнения. Он резко обернулся к Чану, поднимая на него лицо.       — Нашего? — переспросил он, и голос его звучал так, будто он боялся, что ослышался, что это гормоны шутят с ним. — Нашего ребенка, Чан?       Чан заметно смутился. Кончики его ушей покраснели и он потянулся к ним, почти детским движением оттягивая серебряные колечки в мочках.       — Эм… — он хихикнул, кажется мечтая испариться и рассыпаться в пыль под тяжелым взглядом Минхо, которому бы позавидовал любой следователь его участка. — Да?       Одно простое, короткое слово, которое заставило Минхо задохнуться.       За этим было скрыто столько всего. Чан уже решил, что ребенок Минхо — это его ребенок тоже. Что маленький котенок, который пинался в его ладонь и реагировал на голос — его. Часть его жизни, его ответственность и любовь — всё это Чана.       Минхо смотрел в чужие глаза — темные, спокойные, такие родные уже, хотя прошло всего несколько месяцев, а казалось, что он знает этого человека вечность.       Но в глазах Чана не было ничего, кроме правды.       Не выдержав ответного взгляда, кот отвернулся. Потому что если бы он смотрел еще секунду, то разрыдался бы. А Минхо так устал плакать, устал от слёз, от гормонов, от того, что каждый день приносил что-то новое, что-то, что он не знал как интерпретировать, потому что прошлая жизнь не подготовила его к такому — к тому, чтобы кто-то называл его ребенка «нашим».       Кто даже не его отец.       — Да, — повторил Минхо уже без вопроса. Чан явно сказал именно то, что хотел. — Да. Да, он наш ребенок.       Проговорил Минхо, снова поднимая руки и возвращаясь к упражнениям.

***

      Незаметно, Чан начал меняться рядом с ним.       Минхо осознал это не сразу. Сначала подумал, что Чан просто устал на работе или в участке что-то случилось. Или то, что он переживал из-за предстоящих родов гораздо сильнее, чем показывал.       Но дни текли, Минхо наблюдал и понял: нет, это не усталость и не стресс.       Просто мягкое тепло, которое всегда было в глазах Чана, стало другим. В нем появилось что-то новое. Такое, что Минхо раньше видел только в самые интимные моменты с Сынмином. Но тогда это сопровождалось каким-то сомнением, чувством долга и желанием угодить.       Только между им и Чаном ничего такого не было.       Взгляд Чана стал глубже, темнее, почти осязаемым, как прикосновение. Временами он задерживался на губах Минхо, когда тот что-то рассказывал и на его обнаженной, беззащитной шее, когда кот откидывал голову на спинку дивана. Еще Минхо не раз ловил Чана за тем, как тот разглядывал его бедра, которые стали еще полнее. Мягкие, они выглядели сочно и желанно для того, кто видел истинную красоту. А не только желал поиздеваться и указать на «дефект».       Чан не говорил об этом. Не стал поднимать эту тему в разговоре и тем более принуждать Минхо к близости. Вот только кот был беременным, а не дураком, поэтому прочитал этот взгляд. В нем было столько всего не проговоренного, столько такого, для чего нет слов, чтобы объяснить.       Минхо каждый раз чувствовал, как внутри разливался жар, а шерсть на загривке вставала дыбом от предвкушения. А его тело, которое он считал непривлекательным, полным и недостойным любви, начинало отзываться на взгляд Чана.       Кот изнывал от желания, думая, что вот сегодня, сейчас Чан сорвется и возьмет то, что ему нужно.       Но тот показывал себя настоящим джентльменом, лучшим из мужчин. Пока их взаимное помешательство однажды не сыграло с обоими злую шутку.       Всё начиналось как обычно — с просмотра фильма. Они сидели, прижавшись друг к другу на диване. Минхо нервно теребил в пальцах мягкий плед, а котенок, видимо ощущая взвинченность папы, танцевал на его почках.       Чан смотрел на Минхо — с той новой, жаркой глубиной, которая появилась в его глазах несколько недель назад, и кот вдруг понял, что больше не может притворяться. Он уже не мог отрицать, что ему хватает прикосновений только в качестве поддержки или утешения.       Минхо хотел большего. Такого, что заставило бы его чувствовать себя желанным и красивым. Нужным.       Когда очередной долгий, томный взгляд задержался на губах Минхо дольше, чем того требует обычная вежливость, кот не тормозил. Он протянул руку и коснулся лица Чана. Провел большим пальцем по подбородку, по острой скуле, и по губам. Теплым, таким мягким и бархатным, невероятно притягательным.       А потом наклонился и поцеловал его. Сначала осторожно, пробуя на вкус и спрашивая разрешения. Чан ответил ему с неменьшим пылом: приоткрыл губы, впуская юркий язычок Минхо в свой рот.       Никто не знал, сколько это длилось — минуту, вечность, одно мгновение, застывшее между ударами сердца, — но когда Чан отстранился, Минхо вдруг понял, что хочет еще.       Чан зарычал низко, почти по-звериному, и Минхо почувствовал этот рык всем телом. Дрожь прокатилась от макушки до кончика хвоста, который обвился вокруг запястья полицейского.       Тогда Чан аккуратно подхватил его на руки, легко, будто с развитием беременности Минхо не набрал лишние двадцать фунтов, и перенес в спальню, прижимая к своей груди.       Минхо откинулся на подушки, а Чан навис над ним, упираясь на руки. Его глаза, обычно добрые, сейчас стали совсем черными, как две бездны с огнем в глубине. Он смотрел на Минхо, дрожа от едва контролируемого желания, боясь сделать что-то лишнее.       — Давай, Чан, — мягко попросил Минхо, трепетно накрывая его щеку мягкой ладонью. — Только будь аккуратен, хорошо?       — Конечно, — выдохнул в его ладонь Чан и прижался к самому центру губами. — Дай мне на тебя посмотреть.       Он не спеша снял с кота футболку, и Минхо тут же прикрыл грудь, потому что за последние месяцы его тело изменилось так сильно, что он сам иногда не узнавал себя в зеркале. А потом ладони Минхо прикрыли живот, большой, очень тугой, покрытый мягким черным пухом и по бокам — серебряными растяжками, которые явно не добавляли ему сексуальности.       Но Чан не дал ему возможности спрятать свое тело.       Аккуратно обхватив запястья Минхо горячими пальцами, Чан развел его руки, прижимая к матрасу. И немного подвис, разглядывая Минхо.       От пристального чужого взгляда кровь Минхо приливала к щекам и к паху одновременно, а хвост нервно дергался, задевая бок Чана.       Он стал таким спелым, словно налитый соком персик, который так и тянуло сорвать с ветки. Грудь Минхо набухла, стала тяжелее, а ореолы сосков потемнели, стали больше и чувствительнее. Всё его тело готовилось к тому, чтобы начать кормить потомство.       Чан смотрел на него, и его дыхание становилось всё тяжелее, всё глубже. Рот наполнился слюной.       — Ты чертовски сексуальный, — хрипло выдавил Чан, мягко прикусывая бьющуюся на шее Минхо синюю жилку. — Самый красивый из всех, кого я видел.       С его шеи Чан спустился ниже, на ключицы. Фактурные и такие острые, что они выделялись даже сейчас, когда всё тело Минхо округлилось и смягчилось. Чан долго целовал их, гладил пальцами.       А потом он начал вылизывать впадины между грудями, где кожа была особенно тонкой, почти прозрачной. Минхо почувствовал, как его плоть пульсирует, а соски твердеют, как из них, кажется, вот-вот должно было брызнуть молоко — хотя врач говорила, что это случится позже, ближе к родам. Но это ощущение, это покалывание было таким порочным, таким распутным, что Минхо задохнулся от предвкушения.       — Чан, пожалуйста, — прошептал Минхо. Он не знал, чего конкретно просил: прекратить эту пытку или не заканчивать никогда.       Но Чан не был бы Чаном, если бы не понял.       Он приподнял голову, встретился взглядом с ошалевшими глазами Минхо, и кивнул.       Минхо дрожал под Чаном — крупная дрожь сотрясала его тело от ушей до кончика хвоста, который обвился вокруг бедра полицейского, не отпуская, а притягивая ближе. Его пальцы вцепились в мускулистую спину, ощущая, как под горячей, влажной кожей перекатываются мышцы.       Живот Минхо упирался в пресс Чана, и оба почувствовали, как котенок внутри заворочался, недовольный внезапными играми родителей. Минхо погладил свой бок, улыбаясь и едва успевая отвечать на поцелуи Чана, сбивчиво прося малыша немного потерпеть.       Чан опустился ниже, поцеловал животик Минхо под выпирающим пупком. Он поводил носом по нежной шерстке и улыбнулся.       — Здравствуй, малыш, — прошептал Чан, снова целуя Минхо и плавно спускаясь по натянутому куполу ниже. — Это твой отец. Твой папа тебя очень любит. И я тоже. Мы очень ждем тебя.       Глаза Минхо защипало от той любви, которую он слышал в голосе Чана. Он провел ладонью по чужим волосам, путая пальцы в густых прядях, и мягко потянул, заставляя смотреть на себя.       Он хотел сказать ему, прямо сейчас выложить всё, что хранилось в душе. Но за время отношений и брака с Сынмином «люблю» потеряло для Минхо всякий вес. Он так часто слышал признания от бывшего мужа, что они просто превратились в пепел и не стоили ничего.       Но Минхо так хотел сказать Чану именно это.       — Останься со мной, Чан, — вместо пошлого «люблю» попросил кот. — Со мной и малышом. Столько, сколько сможешь.       Глаза Чана в полумраке засияли. Он не плакал, нет. Чан вообще редко позволял себе подобное, только если смотрел дурацкие фильмы про собак, которые ждали своих хозяев годами. Это было что-то больше слёз. Гораздо глубже.       — Я останусь, Минхо. Останусь, пока не надоем тебе.       Минхо рассмеялся, притягивая Чана к себе за плечи. Они снова поцеловались, на этот раз долго и глубоко. Ладони Чана скользили по бокам Минхо, пока он наконец не схватился за пояс чужих пижамных штанов и не спустил их вниз.       Он открыл бедра трепетно, тут же прижимаясь к колену губами. Да, сейчас Минхо был откровенно пухлым, но Чан не говорил ничего про то, что коту бы не помешало скинуть пару лишних килограммов. Не оскорблял и не отпускал агрессивных комментариев.       Чан целовал их, зарываясь кончиком большого носа в мягкую черную шерсть и дышал сладким, мускусным ароматом нагретой кожи. И Минхо никогда — никогда — не чувствовал себя таким желанным. Таким обожаемым, как сейчас.       Минхо уже не думал про Сынмина — образ бывшего мужа буквально сгорел под горячими, жадными поцелуями Чана. Этот человек, который несколько месяцев назад не прошел мимо, начисто переписывал всё, к чему привык когда-то кот. И показывал, как должно быть.       Но прежде, чем начать что-то более активное, Чан аккуратно приподнял Минхо и положил подушку под его спину — туда, где поясница изгибалась дугой, уставшая от тяжести растущего живота. Взгляд его при этом оставался таким же встревоженным, хоть сам Чан изнывал от желания. Минхо чувствовал своим бедром, насколько его хотят.       — Ты уверен, Мин? — спросил Чан, снова нависая над ним и мягко удерживая красивое личико кота в ладони. — Нам не обязательно, если тебе неудобно или тяжело. Мне не нужно больше, чем ты готов дать.       Минхо только вздохнул, но улыбнулся. Эта милая тревога грела его сердце гораздо сильнее, чем любое желание тела, которое было сильным, но не настолько, чтобы затмить нежность. Поэтому он немного заворочался, высвобождая хвост из-под спины, открывая ягодицы. Он справится, потому что хотел Чана и хотел почувствовать его внутри, в себе, там, где было пусто слишком долго.       — Я уверен, Чан, — шепнул он в чужие губы, а потом легонько чмокнул Чана в кончик носа. — С тобой — уверен.       Получив зеленый свет, Чан кивнул. Он выудил из прикроватной тумбочки начатую когда-то давно бутылку смазки и пожал плечами на смеющийся взгляд Минхо.       — Что? — спросил он, выдавливая немного прохладной жидкости на пальцы. И Минхо вздрогнул, когда Чан осторожно коснулся его, но не отстранился, только выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит из тела, сменяясь ожиданием. — Я был одинок.       Был одинок. Был. Сейчас — нет.       Сердце Минхо сжалось от странной томительной дрожи, которая грозила вырваться новыми слезами. Но кот запретил себе плакать. Не тогда, когда ему было так хорошо.       Чан действовал медленно, почти невыносимо медленно. Будто боялся, что одно неверное движение разрушит эту хрупкую магию, которая плыла между ними. Его скользкие от смазки пальцы мягко растягивали и нежили напряженную дырочку.       Минхо выгнулся навстречу его руке, чувствуя, как прохладный гель тает на его коже и стекает между ягодицами, впитываясь в подушку. А когда Чан коснулся чувствительной железы внутри, Минхо издал тонкий, сладкий стон.       Кажется именно в этот момент всё напряжение, которое копилось в нем днями и неделями, наконец-то покинуло тело, заставляя кота парить.       Чан не торопился. Терпеливо растягивал неподатливые мышцы и плавно дрочил аккуратный член Минхо. Он не хотел, чтобы кот кончил слишком быстро. Скорее, чтобы тот расслабился достаточно, чтобы впустить внутрь.       Внутренние стенки Минхо трепетали вокруг двух, а потом и трех пальцев. Постепенно он привык, подстроился под новый ритм и это вторжение. Минхо не было больно или неудобно — каждое касание и чувственное движение поджигали костер внутри, который готов был вспыхнуть и поглотить всё.       — Я хочу тебя. Боже, как я хочу… — прошептал Чан, а Минхо мурашками пробрало от того отчаяния, которое он услышал в чужом голосе. — Можно? Пожалуйста, Минхо. Скажи, что можно.       — Можно, — так же отчаянно ответил ему кот, чувствуя, как две крохотные слезинки скатились по щекам. Чан собрал их губами, а после коснулся губ в коротком, но чувственном поцелуе.       Чан убрал пальцы и немного отстранился, и Минхо почувствовал такую неправильную пустоту внутри, что не сдержал позорного всхлипа. Но этот момент не продлился долго — Чан избавился от остатков одежды и навис над ним.       Большой, горячий, пахнущий чистым потом, он прижал кота к матрасу, но всё еще контролировал себя, чтобы не давить на животик. И Минхо застонал, закрывая глаза, когда почувствовал, как головка упирается в него, просится внутрь, и это было почти невыносимо — ждать, когда этот миг наступит.       — Смотри на меня, — попросил Чан, и Минхо поднял пушистые ресницы, встречаясь с темными, полными звезд глазами напротив.       Чан вошел медленно, так медленно, что Минхо чувствовал каждый миллиметр его плоти, что заполняла все внутренности мягко, но неумолимо. Распирание было чудовищным и Минхо всхлипнул, впиваясь выпущенными когтями в чужую спину.       Это было так незнакомо и так прекрасно. Лучшее, что он когда-либо испытывал.       — Хорошо? — спросил Чан, когда оказался полностью внутри и замер, давая Минхо время привыкнуть.       — Не останавливайся, — попросил Минхо, и его голос был чужим — хриплым, напряженным, каким-то истеричным.       Он всё еще пытался дышать, когда Чан начал двигаться. Сначала медленно и плавно, на совсем небольшую амплитуду. Но чуть позже, когда дырочка Минхо раскрылась, приглашая в свой плотный жар, Чан ускорился.       Сжал ноги Минхо под коленями, разводя в стороны так широко, как коту позволяла растяжка, погружаясь внутрь до самого основания.       Чан хрипел сквозь сжатые зубы, двигался и всё время смотрел в глаза Минхо. И Минхо отвечал тем же — будто один неосторожный взмах ресниц мог всё разрушить. Будто если кот прикроет глаза хотя бы на мгновение, эта чувственная близость развалится и Чан исчезнет.       Поэтому Минхо смотрел. Лицо Чана было напряженным, а на шее пульсировали толстые вены. Кот игриво провел по ним кончиками пальцев и обхватил потную шею, притягивая Чана к себе, выпивая губами его дыхание.       — Быстрее, — шепнул он и взгляд Чана потемнел.       Нежность никуда не ушла, но пропала скованность в движениях, когда Чан отпустил себя. Он входил внутрь глубоко, так, что от каждого толчка тяжелая мошонка шлепала по розовеющим ягодицам Минхо. Смазка хлюпала, кровать скрипела от натуги, а воздухе смешалось их тяжелое дыхание.       — Ты так красиво принимаешь меня, Минхо, — прошептал Чан и его голос дрожал — он был на грани.       Кот хрипло, по-животному зарычал, а его хвост плотно обвился вокруг бедра Чана.       Они двигались вместе, вцепившись друг в друга, как утопающие среди шторма, который наконец начал стихать. Будто так и только так было всегда. Будто они не встретили друг друга первый раз всего несколько месяцев назад.       Чан входил в него медленно, но глубоко, и Минхо чувствовал, как каждый толчок отдавался в животе, как котёнок переворачивался, устраиваясь поудобнее, пока всё тело вибрировало от удовольствия.       — Ты мой, — сказал Чан, прижимаясь ко лбу Минхо своим. — Ты мой, Минхо. И я твой.       Кот хотел ответить ему, но не смог — внутренности свело сладкой судорогой, а удовольствие накрыло с головой. Будто теплая волна прибоя, ласкающая острые скалы.       Чан кончил следом, ощутив, как сжимаются вокруг его члена мышцы, обхватывая плотно, будто шелковые тиски. Он замер на секунду, а потом выдохнул, и Минхо почувствовал разливающийся внутри влажный жар.       Они лежали в темноте, плотно прижавшись друг другу. Влажная кожа медленно остывала, а счастье искрило на кончиках пальцев.       Минхо улыбнулся, прижимая широкую ладонь Чана к животу и прикрыл глаза, чувствуя приятную усталость во всем теле. Каждая мышца буквально пела, а в груди было тепло и легко.       — Спи, — шепнул Чан, натягивая на них одеяло и зарываясь носом во влажную шерсть на затылке Минхо. — Утром приготовлю нам блинчики.       — Не трогай мои сковородки, — пробурчал Минхо, проваливаясь в плотный сон без сновидений.

***

      Это случилось глубокой ночью, когда Минхо уже почти спал, свернувшись клубком под боком у Чана.       Сначала он подумал, что это очередная тренировочная схватка, которых становилось всё больше с каждым днем. Но что-то было иначе. Тянущая боль пришла неожиданно, откуда-то из глубины, обогнула живот и ударила вниз так сильно, что Минхо зашипел и вцепился когтями в одеяло.       А потом всё затихло так же внезапно, как началось.       Минхо вздохнул с облегчением, пытаясь снова уснуть. Он чувствовал, каким горячим и влажным становится тело, но не придал этому значения. В буклетах для будущих рожениц описывали такие состояния как «стандартные» перед развязкой.       Распахнув глаза, кот подскочил на кровати.       Он не стал будить Чана сразу, а решил немного понаблюдать. Минхо сидел, широко расставив бедра и обхватив переполненный живот и смотрел на настенные часы.       Пять минут четвертого ночи. Но следующая схватка пришла через пятнадцать минут. Потом — через десять. Потом — через семь. Минхо потряс Чана за плечо.       — Чан, — позвал он, и его голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Чан, просыпайся.       Чан открыл глаза мгновенно — сказались годы работы и прерывистого сна, когда тело просыпалось раньше, чем мозг. И сейчас выучка полицейского была как никогда на руку — он понял всё без объяснений.       — Начинается? — спросил он, на что Минхо кивнул. — Хорошо, я вызову такси.       Он вылез из кровати, натянул первые попавшиеся штаны, футболку. Затем схватил сумки, которые они собрали заранее — документы, сменная одежда, средства гигиены, зарядка. И помог одеться Минхо.       Сам же Минхо всё это время просто пытался дышать и следил за временем схваток.       — Идём, — сказал Чан, застегнув куртку и взяв Минхо за локоть, потому что кот стоял не совсем устойчиво.       В лифте Минхо схватился за стенку, прижимаясь к холодному зеркалу лбом. Ритмичные, тянущие движения не прекращались, а только нарастали. На низ живота давило так сильно, будто котенку не терпелось вырваться наружу и поприветствовать этот мир.       — Он будет артистом, как Хёнджин — еще не родился, а уже любит драматичные выходы, — просипел Минхо, про себя проклиная всё на свете. — Хёнджин. Позвони Хёнджину.       Чан смерил Минхо долгим взглядом. В одной его руке были две сумки для больницы, а во второй — сам Минхо, которого он держал и не выпускал ни на секунду.       Но будучи умным парнем Чан знал — если скажет, что позвонить не сможет, Минхо наверняка надуется и обидится. Или обвинит человека в том, что тот его не любит.       Когда они спустились до третьего этажа, Чан сказал:       — Алекса, набери контакт «Хёнджин».       — Контакт «Хёнджин» не найден, — ответил ему механический голос.       Чан вздохнул, укоризненно смотря на Минхо, который, судя по выражению лица, каждую секунду боролся за жизнь.       — Алекса, — с видом вселенской печали вновь попробовал Чан, — набери контакт «Хорек».       — Набираю контакт «Хорек».       На этот раз Чан ничего не стал говорить — просто слушал гудки, пока они выходили из лифта, а уже у такси из динамика телефона послышался сонный голос:       — Мой любимый хён, — хрипло протянул Хёнджин. — Как я рад, что ты звонишь мне в четыре ут—       — Хёнджин! Я рожаю! — закричал на всю улицу Минхо и сбросил звонок. А потом и вовсе выключил телефон, забросив его в одну из сумок.       Чан помог Минхо устроиться на заднем сидении и улыбнулся, погладив шипящего кота между черных ушей.       Стоило ли ему говорить, как он сильно его любил?

***

      В родильном отделении Минхо положили на кровать, подключили к датчикам, задали тысячу вопросов, на которые он отвечал сквозь зубы. Чан стоял рядом, держал Минхо за руку и не мешал.       Акушерка, гибрид овчарки с добрыми глазами, объяснила, что раскрытие еще небольшое, но процесс идет, и нужно набраться терпения.       — Терпения? — переспросил Минхо. — У меня внутри котенок пытается вырваться наружу через самый узкий проход в моем теле, а вы говорите о терпении?       — Я понимаю, это больно, — мягко сказала акушерка.       Чан заметил, как Минхо набирает в грудь воздух, чтобы снова закричать, и погладил его по плечу.       — Дыши, — мягко попросил он. — Просто дыши для меня.       И Минхо дышал, сжимая чужие пальцы так, что кости хрустели, пока часы бесконечно тянулись.       Боль приходила волнами — накатывала, заставляла тело выгибаться дугой, и отступала, оставляя после себя дрожь и липкий пот. Он плакал — слишком сильно устал от того, как медленно и неохотно растягивались его мышцы и раскрывались суставы.       — Я не могу, — прошептал он, когда очередная схватка отступила. — Я больше не могу.       Чан присел рядом с ним, заглядывая в темные глаза. Он устал не меньше — адреналин кипел в его крови, как перед стартом. Как перед самым важным марафоном в его жизни.       — Ты можешь, Минхо. И ты сделаешь это, — сказал он серьезно, а лучи полуденного солнца отразились в глубине его зрачков. — Ты сильный, самый сильный кот. И я люблю тебя, детка. Так сильно люблю.       Минхо смотрел на него широко открытыми глазами. Очередная судорога прошла по низу его живота, но кот кажется даже не заметил этого. Он смотрел на Чана, который отвечал ему каким-то запредельным спокойствием.       Выпустив наружу очередной крик боли, Минхо схватил его за ворот больничной рубашки:       — Ты не мог выбрать более подходящий момент, человек?! — вибрируя всем телом выдохнул он.       Чан улыбнулся — той своей мягкой, теплой улыбкой, от которой у Минхо всегда замирало сердце.       — А когда подходящий момент для таких слов? — спросил он. — Когда наш котенок пойдет в школу? Нет, Минхо. Подходящий момент сейчас.       — Дурак, — прошептал он сквозь слёзы. — Ты дурак, Бан Чан.       — Твой дурак, — поправил Чан.       Минхо хотел ответить, но новая схватка была сильнее всех предыдущих. Он закричал, сжал руку Чана и провалился в горячку, где были только боль, соленые слёзы и голос Чана, который шептал:       — Дыши. Я здесь. Я рядом. Я люблю тебя.

***

      Акушерка сказала ему тужиться, Минхо тужился так, что, казалось, его тело разорвется на части. Чан держал его за руку и что-то говорил, но Минхо не разбирал слов — только интонации.       Когда с последним толчком, который вытянул из кота все силы, внезапно стало тихо, Минхо испугался. Но испуг его длился недолго — тонкий, требовательный писк разрезал тишину операционной.       Кричал его котенок.       — Мальчик, — сказала акушерка. — Здоровый мальчик. Поздравляю.       Минхо откинулся на подушку, обессиленный до самых костей и мокрый. Он не мог плакать — слёзы кончились. Он просто лежал и смотрел в потолок, пока малыша вытирали и заворачивали в пеленку.       Этот момент облегчения стоил Минхо так дорого.       Он через столько прошел, выдержал, чтобы сейчас слышать, как плачет и мяукает его котенок. А стоило теплому свертку прижаться к его груди, сердце Минхо замерло.       Его малыш, еще мокрый от крови и околоплодных вод, хватал воздух пухлыми губками и пытался открыть глаза. Уши на его голове были черными в едва заметную серую полоску, а хвостик дрожал.       Минхо показалось, что ничего красивее он никогда не видел.       — Он хмурится, как ты, — сорванным от криков голосом проговорил Минхо, смотря на Чана красными глазами.       Полицейский неловко замер у кровати, его сердце тяжело и медленно стучало в груди. Он не мог поверить, что всё это — реально. Что гибрид, которого он случайно полюбил, только что подарил ему малыша.       Чан осторожно протянул к нему руку. Котенок обхватил его палец крошечной лапкой — всеми пятью пальчиками, с острыми, как иголки, коготками — и засопел.       Тогда Минхо поднял на него глаза и увидел, что спокойный, непоколебимый полицейский Бан Чан плачет. Просто стоит, смотрит на крошечного котенка и плачет от счастья.       — Ты плачешь, — заметил Минхо.       — Нет, — сказал Чан шепотом.       — Плачешь.       — У меня аллергия.       — На котят?       — На твой сарказм, — парировал Чан, но улыбнулся.       Минхо улыбнулся тоже. А потом котенок чихнул, заставив новоиспеченных родителей вздрогнуть.       — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Очень.       Котенок чихнул снова, и они оба рассмеялись сквозь слёзы, и в маленькой палате родильного отделения пахло хлоркой, кровью и счастьем.